А затем целуй меня вечно

— Чего ты хочешь? — Встать перед тобой на колени. Глаза у Тодороки сверкают очень ярко в свете полной луны. Он стоит буквально в шаге от него, спокойный, как всегда, будто не сказал самую шокирующую в жизни Бакуго вещь. Светлые брови скептично поднимаются. Он стоит спиной к окну, и Шото совершенно лишён возможности разглядеть эмоции рубиновых глаз. Кацуки чувствует, как сохнет в горле, когда холодные пальцы невесомо касаются сильных запястий, сжимают их совсем слабо, давят на косточки, поднимаются выше, оглаживая каждый дюйм предплечий и очерчивая все проступившие вены. Чувствует, как сердце стучит так сильно, словно выпрыгнуть из глотки готово, когда эти же пальцы щекочут ямки сгибов локтей. Руки непроизвольно дрожат. Бакуго сжимает челюсти, глуша нежеланные вздохи, рвущиеся из самой глубины тела, порождённые этой томной нежностью вперемешку со страстной преданностью в чужих глазах. Ведь в отличие от Шото, он прекрасно всё видит. Видит и нервничает, стоит тонким пальцам продолжить путь вверх, обводя сильные мышцы со всех сторон. Ему жарко, футболка на спине промокла, хочется сглотнуть несуществующий ком. Колени грозятся подкоситься, и Бакуго приходится приложить максимум усилий, чтобы не позволить себе упасть. Ему кажется, что над ним издеваются. Ему кажется, что его пытают. И эта пытка такая мучительная, долгая и сладкая, что Кацуки до сих пор ничего не сказал. В висках безостановочно пульсирует кровь, в глазах неожиданно темнеет, голова идёт кругом. Он стискивает зубы сильнее, в последний момент остановив порыв схватиться за Тодороки. Холод ладоней поднимается выше. Бакуго физически ощущает, как бьётся жила на его шее под этим касанием. Разница температур заставляет тело дрожать. Жарко. Слишком жарко. Бакуго готов буквально взорваться. Тодороки знает. Тодороки чувствует. Понимает, как сильно напряжён его парень. Не видит, но лучше всех в этом мире знает, как ему это нравится. Даже, наверное, лучше самого Бакуго. На красивом лице расцветает улыбка. Кацуки поклясться готов, что ни разу такой у Шото не видел. Это что-то за гранью. Что-то слишком далёкое от Тодороки, но при этом настолько гармонично смотрящееся на его лице, будто он рождён был для таких улыбок. Что-то нежное, мягкое, таящее много не высказанных слов, обещающее всю жизнь — свою и чужие. Прохлада подходит к щекам. Шероховатость геройских рук, как ничто другое, ощущается для Бакуго правильно. В этой комнате сейчас никто не знает, как широко распахнуты его глаза и как удивлённо приоткрыт рот. Тонкие пальцы тянутся к кончикам его глаз, совсем чуть-чуть оттягивая их в стороны, словно это могло заглушить стук в висках. Бакуго не дышит. Он в исступлении тянет руки к чужим, будто в попытке перехватить. Но он не делает совершенно ничего, лишь стискивает родные предплечья. Бакуго не видит. Ладонь ложится ему на глаза приятной тяжестью, почти заставшей его врасплох. Он мог бы вырваться, но не хочет. Бакуго только чувствует. Чувствует приближение наверняка особенно красивого в лунном освещении лица, соприкосновение носов, дыхание на губах и влажное тепло. Чувствует сотни взрывов внутри, чувствует Шото. И когда Тодороки отстранится, Кацуки, тяжело дыша ещё пару секунд, хрипло спросит: — Чего ты хочешь? — Встать перед тобой на колени. И когда Кацуки удивлённо подавится воздухом, перед ним действительно опустятся на колени.