Пионерский лагерь «Солнышко»

      Я не видел его в течение дня и точно могу сказать, что его не было в лагере. Я ощущал бы Пашкино присутствие, будь он неподалёку, его взгляд, устремленный на меня — легкий зуд в затылке или между лопаток. Но такого не было, из чего я делаю вывод: Паша сбежал. Взрослые были слишком заняты вторым кругом поисков, поэтому никто из вожатых не обратил внимания, что Паши с нами нет. Ирина могла заметить, но она была на взводе из-за пропажи ребят из шестого и девятого отряда, и приняла это близко к сердцу. Настолько близко, что побледнела до пепельной серости. Я делал привычные, приевшиеся дела: умылся, сходил на поднятие флага, на завтрак, стащил четыре бутерброда с колбасой и сыром для Паши, посетил оздоравливающие процедуры, порисовал Пашины глаза, клыки и губы в блокноте, который выклянчил у замученной Иры, испытывая сперва жалость к вожатой, а потом нарастающее желание к Паше, — похоже, у меня кинк на его клыки, — попытался немного поспать на тихом часе, но ничего у меня, конечно, не вышло, потому что я не чувствовал на себе его взгляд и не слышал его шумное дыхание, взял для Паши батончик «Степ», оставил для него свой, посмотрел, как парни играют в футбол на поле возле «Весёлого» и «Морского», ощутил фантомное касание и оглянулся, но не обнаружил свою половину, расстроенный вернулся в корпус и оставшееся до ужина время волновался, что Паша до сих пор не пришёл. Ужин тоже прошёл без него. Я забрал для Паши два стаканчика персикового йогурта «Нежный», чувствуя себя при этом глупым влюбленным безумцем… — это… это было приятно. Вечерние мероприятия отменили, поэтому после ужина я возвращаюсь в корпус. Смеркается. Душно. Я стаскиваю мокрую от пота футболку и, вытерев ей лицо и шею, забрасываю её себе на плечо, добираюсь до корпуса полуобнаженным. Максим гоняет в футбол перед зданием. Я взбегаю по лестнице на второй этаж, захожу в комнату и замираю на пороге. На полу огромное количество круглых алых пятнышек, а на постели — на моей постели — лежит мой Пашка и истекает кровью. Я запираю дверь и бросаюсь к нему. Осторожно приподнимаю его голову, и Паша с трудом открывает глаза. Следы ожогов от моего крестика в уголках его губ стали серыми рубцами без корочек и намёков на красноту. Похоже, вампиры быстро исцеляются… — Пашенька, держись, я сейчас позову Иру, и она… — Нет. — одно его слово, и я не могу даже помыслить о том, чтобы звать на помощь вожатую. — Чем мне помочь? — я бросаю футболку на пол под его свисающую кисть, чтобы она впитывала алые капли. — Просто… — Паша переворачивается на спину и проводит кровоточащей правой рукой по простыням, — будь со мной? — его уставшие глаза обращаются ко мне с мольбой и нежностью. Я киваю, забираюсь на кровать, мягко приподнимаю Пашину руку и ложусь рядом, укладывая голову Паше на плечо, и он обнимает меня, капая на меня кровью. — Что с тобой случилось? — Псина укусила. — вяло отзывается он, произнося слова мне в лоб и целуя. — Ты смог поесть? Он кивает. — Да, немного. Поймал в лесу несколько птиц. — Давай я хотя бы перебинтую. — Я приду в норму, если перекушу. Остались батончики? — он с жалостью смотрит на меня. — Да, я взял для тебя кое-что. — я переворачиваюсь на живот, приподнимаюсь на локтях и тянусь к тумбочке, вытаскиваю из ящика завёрнутые в салфетки бутерброды. — Они немного заветрились, но… — я не успеваю договорить, потому что Паша обрывает меня, прижимаясь губами к моему обнаженному плечу и влажно целуя. — Спасибо, Вань. — шепчет он мне в кожу. — Ешь уже. — ворчу я, укладывая салфетки с бутербродами ему на грудь и заливаясь краской. Когда он начинает жевать первый бутерброд, держа его левой рукой и апатично глядя в потолок, я сперва смотрю на стекающие по его руке струйки крови, а затем наклоняюсь к Пашиному лицу и целую, слизывая крошки с его губ. Он стонет мне в рот, но не отвечает, хоть его губы и подрагивают под моими, желая открыться, потому что думает, что его слюна заразная. Я хочу развеять его страх и проникнуть ему в рот языком, но Паша был бы против, поэтому я отстраняюсь от его порозовевших губ, тяжело дыша, и сообщаю, что буду избавляться от крови на полу. Паша снова благодарит меня. Я использую свою зеленую футболку в качестве тряпки и с отчаянием намываю пол, боясь, что оставлю разводы. Паша доедает первую баночку йогурта; он всё так же апатичен, как и десять минут назад, — перед тем как я его поцеловал. Я стираю тропку кровавых пятен, ведущих от окна к моей постели, и гадаю, есть ли на стене корпуса струйки Пашиной крови. Когда смываю все пятна, то отстирываю майку и хорошо намыливаю её куском яблочного мыла — помою пол ещё раз, чтобы перебить запах Пашиной крови. Завершив уборку, я смотрю на свою разворошенную постель и думаю, как быть с бельём. Вдруг вспоминаю, что нам на каждого выдавали дополнительный комплект. Лезу в шкаф и достаю простыни и наволочку. Пашу приходится переместить в ванную и усадить на закрытую крышку унитаза. Он, конечно, недоволен, но я даю ему второй йогурт, влажно целую в липкий холодный лоб и Паша снова меня любит. В раковину я кладу аптечку — она понадобится мне после того, как я промою Пашину руку. Меняю окровавленное постельное бельё на чистое, а красные следы прячу, много раз складывая испорченный комплект. Сейчас даже не думаю, как буду объяснять Ирине появление такого количества крови на моих простынях. Паша сидит на толчке и всё ещё истекает кровью. Я раздеваюсь до белья и запираю нас с ним в ванной. Паша мгновенно напрягается. Его тяжелый взгляд перемещается с маленького крестика на моей груди к выпуклости в моих трусах. Я прошу Пашу сесть по-турецки и вытянуть раненую правую руку в сторону, чтобы я мог промыть его ранки. Запах крови густой и тяжелый. Мои ноздри раздуваются и полыхают. На секунду мне даже становится страшно — вдруг после того поцелуя в лесу я стал зависимым от вампирской крови? Вдруг мне теперь придётся охотиться на вампиров, чтобы пить их кровь? — Это естественная реакция. — успокаивает Паша, мягко взяв меня за подбородок левой рукой. Я киваю, давая понять, что услышал его, встаю на колени перед ним и направляю прохладные струйки душа ему на руку. Розовая вода стекает на кафельный пол и подбирается к моим коленям. Наши душевые комнаты устроены таким образом, что можно умыться, сидя на толчке, и поссать в толчок, принимая душ. Тут нет отдельной ванны — это было бы слишком роскошно. Я мягко прикасаюсь к ранкам на руке Паши, лаская их мыльной ладонью и промывая. Если бы я мог, то дотронулся бы до них губами. Я с жалостью и болью смотрю на Пашу. — Очень больно? Он ласково улыбается. — Когда ты об этом подумал, стало легче. — отвечает он. Я краснею скулами и тяну его за футболку, наклоняя к себе, чтобы поцеловать в шею. Промыв ранки, я осторожно промакиваю их полотенцем и достаю из аптечки, которую мама собрала мне в дорогу, длинный эластичный бинт и упаковку обычного стерильного из марли. Паша позволяет мне помазать дырочки от собачьих зубов зеленкой и забинтовать его руку. В перевязках мне нет равных. Когда я встаю с колен, он очень выразительно смотрит на мои трусы, и между моих лопаток и рёбер мгновенно вспыхивает жар. Паша поднимает потемневший от желания взгляд, медленно карабкаясь по моему обнаженному торсу. — Ванечка… — зовёт Паша с томным придыханием. — Смотрю, тебе стало лучше. — пытаюсь произносить это с иронией, но голос дрожит от желания. Упрямо смотрю на своё отражение в зеркале и мою руки прохладной водой. Паша протягивает ко мне руку и, подцепив пальцами резинку трусов, отпускает её, щелкая меня по пояснице. — Вань… — тянет он напевным кошачьим голоском. Его пальцы забираются под резинку, и он флиртующе потягивает и отпускает её, заводя меня и пытаясь притянуть меня к себе за бельё. — Иди ко мне. — Макс сейчас придёт. — отказываю я, делая вид, что мытьё рук для меня важнее дрочки в исполнении Оладушкина. Когда я тянусь к шпингалету, чтобы выпустить Пашу и прибраться, Паша впечатывает меня грудью в дверь, кладёт здоровую руку мне на пресс и чуть надавливает, чтобы я подался к нему бёдрами, — как тогда, на пляже. Мышцы моего живота дрожат. Я издаю стон, когда Пашино тёплое и твёрдое напряжение оказывается у меня между ягодиц. А когда Паша начинает медленно тереться о меня там, у меня просто срывает крышу. Я пиздецки сильно хочу его. Я царапаю дверь ногтями и сбивчиво дышу, прикрывая глаза и потираясь щекой о белый пластик. — Вань, можно мне? — он ведёт пальцами вниз по животу, оттягивает резинку трусов и щелкает ей по моему возбуждению. Правая рука добирается до моего соска и сжимает его пальцами. — Господи, да! — рычу я, закусывая губы до крови и жмурясь, сильнее подаваясь бедрами назад, чтобы ему не приходилось тянуться. Паша усмехается и проникает пальцами под бельё. Он едва дотрагивается до поросли светлых волос, как в дверь начинают колотить — Максим вернулся. — Чёрт. — обреченно выдыхает Паша, поглаживая мой сосок. Я прикрываю глаза и дрожаще выдыхаю горячий воздух. — Хорошо, что я запер дверь. — Может, у нас есть минута? — спрашивает Паша и тянет бусинку соска. — Я не кончу за минуту. — хриплю я, жмурясь и сильнее закусывая губу от наслаждения. Паша мягко прикусывает меня за загривок, и уже от этого я готов излиться ему в кулак. — Ты ещё не знаешь, как я могу тебя довести. Я отлипаю вспотевшей грудью от двери и бросаю заинтересованный, затуманенный желанием взгляд через плечо. Паша загадочно улыбается и опускается на колени. Я подозреваю, что он хочет сделать… и не хочу его останавливать. Шумно сглотнув, я разворачиваюсь к нему. — Держись покрепче. — просит Паша, улыбаясь. — Закрой глаза. — шепчу я, цепляясь пальцами за его каштановые волосы. Паша послушно выполняет мою просьбу. Он спускает мои трусы, и я чувствую себя настолько голым, словно меня вывернули наизнанку. Воздух стремительно наполняет мои легкие до отказа. Левой рукой Паша медленно карабкается по моему бедру, нащупывает мой пресс, затем основание члена. Я с наслаждением выдыхаю, принимая ласки. Паша мягко закрывает головку крайней плотью, затем открывает. Потом отводит член в сторону и припадает ко мне губами. Он целует и коротко облизывает от основания до головки. Паша не касается её языком, лишь доходит до неё и лижет-лижет уздечку, надавливая кончиком языка. Всё это — с закрытыми глазами. Я прерывисто выдыхаю, натягивая его волосы левой рукой, а правой одобрительно поглаживая макушку. Паша находит губами мою паховую впадину и, мелко целуя, чуть вбирает в рот чувствительную кожу, оставляя незаметные засосы. Я запрокидываю голову и бьюсь затылком о дверь, заставляя себя заменить отчаянный жаркий крик шумным дыханием. А потом Паша спускается поцелуями к моим яйцам и, прижимая кулак с зажатым в нём членом к прессу и плавно надрачивая, мягко втягивает в рот кожу на них, оставляя розовые засосы, которые продержатся не более минуты. Потом он ведёт языком от яичек к головке, и этого мне хватает, чтобы сжать головку, задрожать от оргазма и спустить нам обоим в кулаки. Мне даже не приходится передёргивать, чтобы довести себя. Я отворачиваюсь к двери, прижимаясь лбом, и восстанавливаю дыхание, убираю обмякший член в трусы. Слышу шум воды — Паша моет руки. Я жду, когда он закончит, и лишь потом, когда вытираю вымытые руки, нахожу в себе силы, чтобы взглянуть на Пашу. Он снова на коленях. — Ты всё видел моими глазами, не так ли? — обреченно спрашиваю я и устало улыбаюсь. Паша легко пожимает плечами и ухмыляется, глядя на меня снизу вверх. Будто подбивает меня на второй раунд. Я хочу согласиться, но Макс снова стучит, желая попасть в комнату. Ещё немного, и он побежит за ключом к Ире, и тогда мы с Пашей не сможем объяснить, почему у него перебинтована рука, а у меня ещё не спавшая эрекция сейчас порвёт трусы, и мы оба заперлись в туалете… — Возможно. — отзывается Паша, игриво глядя на меня. В контексте моих мыслей его «возможно» может относиться к любой из фраз. — Тебе понравилось? — спрашивает он. Я сажусь на корточки напротив Паши и притягиваю его к себе для поцелуя. Без языка и слюны. Снова сухо и поверхностно. — Ты был восхитителен. — шепчу я, соприкасаясь лбом с Пашей. Я должен выставить Пашу за дверь немедленно, иначе неудобных вопросов нам точно не избежать, но вдруг понимаю, что на его одежде есть следы крови: на коже, естественно, тоже. Я прошу Пашу поднять руки и стаскиваю с него футболку. Его тело кажется бледнее из-за кровопотери. Сажусь по-турецки. На этот раз Паша сильно превосходит меня в росте, и я рискую один раз робко взглянуть на него снизу вверх, прежде чем расстегнуть джинсовые шорты и спустить их по длинным стройным ногам. Это почти не сложно, вот только шорты упрямо держатся за его тело, когда я пытаюсь стащить их с бёдер — мешает Пашино возбуждение, и где-то на задворках сознания я уже продумываю, как можно безопасно удовлетворить его. Паша читает мои мысли и стонет. Я вскидываю на него глаза. Шорты падают на пол. Ты потрясающий, — шепчу я, огромными влажными глазами рассматривая его. Пашенька красив, как греческая скульптура. Я вижу каждый его мускул, каждое сухожилие… Робко обхватываю ладонями его левое бедро — кончики пальцев левой руки прижаты к паховой впадине, а правой — забираются под облегающие боксеры, — и, не теряя с ним зрительного контакта, мягко целую переднюю поверхность. Я должен встать, чтобы помочь ему обмыться: его живот, грудь и бёдра заляпаны алым, — но не могу найти в себе сил… хочу провести остаток жизни, глядя на него вот такого — обнаженного, молодого, возбужденного, — снизу вверх. Тянусь пальцами к резинке его боксеров, зажмуриваюсь и плавно спускаю их с Пашиных бёдер. Также, как он, карабкаюсь пальцами по его ногам, чтобы нечаянно не дотронуться без разрешения до интимных мест. Когда нащупываю подвздошные косточки, шумно выдыхаю и встаю на колени, — сейчас Пашино возбуждение находится напротив моих губ. Сглатываю. Лихорадочно соображаю, что делать дальше. Левая рука ползёт по его прессу, подбираясь к паху. Я тянусь к Паше, опасаясь, что головка сразу скользнёт глубоко в рот, а я буду к этому совершенно не готов. Упираюсь ладонью в Пашин пресс, чуть приподнимаю голову, облизываю губы и через секунду ощущаю на них его тепло. Кожа тут шершавая — должно быть, у Паши ещё один шрам. Я целую его — робко, тихо и влажно. Поднимаюсь, прокладывая дорожку поцелуев, к головке. Шесть поцелуев. Десять. Четырнадцать… Мои поцелуи такие маленькие, или у Паши настолько большой?.. Восемнадцать… Нет, это что-то не то. Я открываю глаза и вижу перед своим лицом Пашину руку, которой он прикрывает зажатый между бёдрами член. Её я целовал. А кожа, которая казалась мне шрамом, на самом деле была мякотью его теплой ладони. Чувствую облегчение, потому что не коснулся его органа, и легкое недовольство, потому что Паша не доверился мне. Прижимаюсь губами к чувствительной коже на паховой впадинке и мягко посасываю её, вбирая в рот мелкими поцелуями. — Макс сейчас выбьет дверь. — напоминает Паша. Я преувеличенно закатываю глаза (так, будто не я несколько минут назад отговаривал его дрочить мне) и встаю с колен. Беру в руку лейку душа, настраиваю воду и прижимаю Пашу к стене. Его левая рука всё ещё прячет пах. — Ты сам или мне? — спрашиваю я, приглашающе протягивая ему лейку душа. — Помоги. — просит Паша, прикусывая свои восхитительные губы. Я со знанием дела киваю (на другой ответ я и не рассчитывал), направляю на его грудь струйки воды и обмываю, водя по обнаженной коже мыльной ладонью. Паша прикрывает глаза и тихо постанывает от моих прикосновений. Я опускаю взгляд на пальцы его левой руки и вижу, как он сжимает себя там, сдерживая оргазм. По опыту знаю, как это неприятно, когда не получается завершить всё «фейерверком», поэтому намеренно делаю прикосновения более интимными, ласковыми и возбуждающими. Хочу, чтобы у него получилось. Пашка отчаянно всхлипывает и бьётся затылком о кафель, пытаясь сдержаться. Я смываю с него последние алые следы и прижимаюсь пахом к его руке, а губами — к его шее. Он стонет громче, чем позволяет слово «безопасно», и я жмурюсь, боясь, что нас слышно в коридоре. Пашина рука перестаёт сжимать его орган и находит меня. Я захлёбываюсь воздухом, когда его крепкие потрясающие пальцы, словно выточенные из мрамора, сжимают меня сквозь бельё и потирают головку. Я чувствую тёплую влажность в трусах и понимаю, что, должно быть, избавился не от всей спермы, вышедшей из меня… но её так много, что я отметаю эту мысль и хватаюсь за другую — с Пашей я кончил дважды за шесть минут. Я слышу его восхитительный вздох. Паша утыкается лицом мне в шею и сбивчиво дышит. Ладонью он ласково поглаживает себя, но я всё ещё прижимаюсь, поэтому мне тоже перепадает ласка. Я прячусь в изгибе его шеи в ответ и тяжело дышу. Мои ноздри начинают полыхать, когда я ощущаю его запах, повисающий в воздухе, — чуть сладковатый, напоминающий мускатный орех. А потом я начинаю ощущать скользящее тепло на внутренней поверхности бёдер, и понимаю, что это — Пашино семя… Я прижимаю Пашу к себе, отлепляя его обнаженную спину от холодного кафеля ванной, поглаживаю и целую там, где могу достать, не двигая потяжелевшей головой. Тёплые капли мягко стекают по моим ногам, и эти ощущения напоминают дорожки мелких поцелуев. Я протискиваю кисть между нашими бёдрами и поглаживаю его нежную кожу на паховой впадинке, мягко целуя под ухом. Когда в голове немного проясняется, я обмываю Оладушкина, пока его подбородок покоится на моём плече, подвожу Пашу к двери, снимаю с крючка его полотенце, обтираю его грудь и спину и оборачиваю его стройные бёдра, пряча наготу от своих и чужих глаз. Приподнимаю его голову, чтобы удостовериться, что он в порядке и вижу, что это не совсем так. Паша выглядит расслабленным и сонным, глаза пустые, но влюбленные и ласковые. Он в сабспейсе… Вау… В смысле, вот чёрт! Я понятия не имею, как вытащить его, и стоит ли это делать. Мой сабспейс, вроде, проходил сам… В любом случае, мне сперва нужно вывести Пашу из ванной и прибрать тут. Я беру его под локти и вывожу, следя, чтобы он не запутался в собственных ногах. Подвожу Пашу к его кровати, укладываю на бок, но он вдруг упирается, цепляясь за мои руки, — хочет остаться со мной, пока я принимаю душ, — и я подкупаю его поцелуем в висок и поглаживанием поясницы. — Я вернусь через пять минут. — обещаю я, запираюсь в ванной и проверяю, все ли следы крови (и спермы) удалось смыть душем. Кажется, всё в порядке, но я всё равно несколько минут окатываю водой все поверхности. Не забываю поднять крышку унитаза и обмыть её и сиденье с обеих сторон. Наскоро обмывшись, — особое внимание я уделяю своим бёдрам, водя пальцем по ещё тёплым молочным дорожкам и запоминая ощущение легкой вязкости на пальцах, (для убедительности поливаю голову водой), — я оборачиваю полотенце вокруг бёдер и выхожу. Паша уже вернулся из подпространства и впустил Макса — тот выясняет, «чем мы, мать нашу, тут занимались?!» — Купались. — отзывается Паша, сражаясь с легкой толстовкой в тонкую алую и белую полоску слабыми руками. — Не видно? — он встаёт с постели и демонстративно осматривает себя. — Сырников пел в душе Селин Дион. — объясняет он. — Просил не пускать тебя, пока не исполнит свою партию. Максим изумленно смотрит на меня, я — на Пашу, Паша — на мой живот. Мне приходится шумно сглотнуть и кивнуть. — А можешь спеть строчку? Пожалуйста-пожалуйста! — просит Максим. Я даже не знаю, просто он прикалывается, всерьёз интересуется или же проверяет Пашу на вшивость. Мне повезло, что в детстве я ходил в музыкальную школу. Деловито прокашлявшись, я мягко затягиваю: — Every night in my dreams I see you, I feel you — that is how I know you go on. Far across the distance and spaces between us, you have come to show you go on. — набираю побольше воздуха в грудь, чтобы протянуть припев мелодичнее. — Near, far, wherever you are, I believe that the heart does go on. Once more you open the door, and you're here in my heart, and my heart will go on and on. Максим смотрит на меня с восторгом. У Паши отвисает челюсть, а в уголках губ, прямо под кончиками клыков, сияет счастливейшая улыбка. Максим, когда приходит в себя от культурного шока, выспрашивает, где я научился так здорово петь, а Паша слушает и наблюдает, как я просовываю ноги в чистые боксеры и натягиваю их на мокрую кожу.