Пионерский лагерь «Солнышко»

      Максим ещё десять минут ворчит, собираясь в душ, потому что мы не пускали его на нашу общую территорию. Кажется, мы с Пашей совсем его не слушаем, потому что немного — очень сильно — заняты: мы пожираем друг друга голодными глазами. Ресницы Паши трепещут, когда он скользит взглядом по моему полуобнаженному телу. Я не слышу его мысли, но отчего-то точно знаю, что Паша хотел бы со мной сделать. Я шумно сглатываю, представив эти картины. Бусины-кубики врезаются в горло, придушивая меня. Когда Макс, наконец, заходит в ванную, бросая нам «не запирайте меня там, если Сырников опять начнёт петь!», я больше не могу терпеть. Мне нужно тебя коснуться, — сообщаю я, с мольбой глядя на Пашу. Он кивает и приглашающе хлопает ладонью по кровати, и только я поднимаюсь с постели, в комнату стучат. Я издаю отчаянный рык. Почему нас вечно отвлекают?! Может, мне попросить для нас отдельную комнату, чтобы мы с Пашей наконец остались наедине? Хочу набить морду тому, кто стоит за дверью, но останавливаю себя — там Юрка неловко переминается с ноги на ногу. Юрка вроде хороший, поэтому моя злость утихает. Просто ужас, что со мной делают лагеря — я становлюсь слишком эмоционально нестабильным! Как бы маман к психотерапевту не записала после этой смены… — Привет! — Юрка здоровается и улыбается. У него довольно славная улыбка, волосы пыльно-песочные, неровно подстрижены по бокам и ровно — на затылке, чёлка, если её выпрямить, будет доходить до густых бровей, но Юра всё время «ставит» её, прочёсывая пальцами. Глаза у него светло-карие, почти медово-янтарные, левый подвижный — им он воспринимает мир, а правый всегда мёртв и смотрит под верхнее веко. Юрка никогда не унывает, обожает футбол и Макса, — они хорошо сдружились; я часто вижу его рядом с застенчивым Тёмой — может, у них та же история дружбы, что и у нас с Максом? Зашуганный ребенок, которого открывает весельчак?.. — Привет, Юрчик. — подаёт голос Паша, игриво помахивая пальчиками со своей кровати. Я машинально оборачиваюсь на звук его голоса и пропадаю. Паша выглядит восхитительно — расслабленный, вытянувшийся на постели, левая рука заложена под голову, правая машет нам с Юркой, ноги длинные, стройные и загорелые, правая согнута в колене; Паша лежит поверх своего пледа; легкая толстовка чуть приподнята, и мне видно полоску голой кожи у него на животе и соблазнительный бугорок в его чёрных трусах… Приветствие Паши засчитывается Юрой как приглашение войти, и он проскальзывает мимо замершего меня, уставившегося на Пашеньку огромными остекленевшими глазами (Нечестно, что он так на меня действует). На месте Юры, я бы уже понял, что пришёл невовремя. Что можно было подумать о нас? Я — в одних лишь шортах, Паша — в легкой толстовке. Я — напряженный, Паша — расслабленный… Боже, да мы буквально через минуту могли заниматься сексом раздеванием друг друга! Мы буквально могли «целоваться», если бы он не постучал! — Ты что-то хотел? — осторожно спрашиваю я, обращаясь к Юре, но смотрю почему-то на Пашку. Юра хороший парень, но сейчас я хочу побыстрее избавиться от него. — Сыграете со мной в карты? — Юра делает умоляющие щенячьи глаза (ну, то есть глаз) и достаёт из кармана светлых бумажных шортов колоду. О, нет… он теперь не уйдёт. — Не умею играть. — тут же отрезаю я. Нагло вру. Должен чувствовать себя подлецом, и чувствовал бы, несомненно, но сейчас я чувствую лишь острую необходимость остаться наедине с моим не-парнем и дотронуться до Паши, который намеренно касается своего живота, чуть подтягивая толстовку, чтобы я мог видеть кубики его пресса, к которым не могу прикоснуться, и до которых он дотрагивается самым краешком подушечек пальцев, и как он поглаживает себя, сладко вздыхая. Провокатор! — фыркаю я, хмурясь. Паша улыбается обворожительно и сладко, пока Юра с энтузиазмом раскладывает на его кровати карты, деля их на троих, и объясняя правила «переводного дурака». Юра берёт свои карты и удобно устраивается в изножье Пашиной кровати. Я усаживаюсь рядом с Пашиным локтем, на котором он заинтересовано приподнялся, улегшись на бок и освободив для меня немного места. Я беру свои карты и просматриваю их, стараясь не закатывать глаза. Паша, полулежащий на боку в самой аппетитной, на мой взгляд, позе (прямо сейчас можно рисовать маслом на холсте, как он вальяжно срывает губами ягоды спелого и благоухающего винограда), вдруг дотрагивается до моего правого колена, вывернутого в его сторону — я уселся к нему боком, левой ногой упираясь в пол и нервно потрясая коленом, а правую уложил так, будто сейчас приму позу лотоса. Я вздрагиваю и ошеломленно смотрю на него. — Не подашь? — мягко просит он, кивая на карты. Карты, которые буквально в трёх сантиметрах от его живота. Я мысленно фыркаю и тянусь к ним, когда Паша ёрзает и придвигается к картам чуть ближе. Я нечаянно дотрагиваюсь до него через бельё, и мы оба покрываемся мурашками. Я перевожу взгляд на Юру, но он смотрит лишь на свои карты, бормоча себе под нос. Передаю Паше его карты и мысленно ругаю: «Ты хочешь, чтобы мы спалились?!» — Нет, — спокойно отзывается Оладушкин, небрежно просматривая свои карты. — Хочу другого. Чего же? — иронично спрашиваю я, делая из своих веер. — Тихо. Смотри на меня. — шепчет Паша. Я послушно поворачиваю голову. Паша в упор глядит на Юру, сжимает карты в левой руке, а правой дотрагивается до моего бедра. Он ведёт кончиками пальцев по внутренней поверхности к моим коротким спортивным шортам, вызывая мурашки, и замирает лишь тогда, когда мягко дотрагивается кончиками пальцев до моего органа, заключенного под свободным бельём. Я издаю приглушенный блаженный вздох и Паша, легко проникнув под бельё, мягко проводит пальцами по моему органу, который начинает твердеть, как только он отнимает руку от моей эрогенной зоны. — Тебя. — подтверждает Паша и кивает. Я прикрываю глаза и прерывисто выдыхаю, готовясь к жестокой пытке. Моя слабость лежит в двух миллиметрах от меня, я ощущаю её тепло своей кожей, но не могу ни дотронуться, ни провести губами по коже, ни поцеловать. Начинаю думать, что спалиться — прямо сейчас начать трогать Пашу или целоваться с ним — не такая уж плохая идея, но запрещаю себе «не так» касаться Паши и делать нас в глазах Юрчика геями больше, чем надо. Хватает того, что он прикасается ко мне: Пашина левая рука, дающая ему опору для лежания бочком, нащупала мою обнаженную спину и гладит меня круговыми движениями так нежно, что я покрываюсь мурашками, а соски набухают и твердеют, его голова прижимается к моей груди сбоку, потому что Паша, видимо, устал поддерживать её шеей, его пах прижат к моему правому колену, и Паша часто ёрзает, притираясь ко мне, и выглядит при этом совершенно незаинтересованным и апатичным, хотя его орган уже полутвёрдый. А я весь горю, будто попал под греческий огонь, и пытаюсь сесть так, чтобы моё возбуждение было скрыто натянувшимися шортами, но вовремя вспоминаю, что в таком случае моего дружка можно будет рассмотреть через широкую штанину и свободные трусы. И я не понимаю, как Юра не видит всего этого. Я выбрасываю свои карты, не думая о победе или поражении. Просто хочу побыстрее закончить игру и выпроводить Юру, чтобы заняться с Пашей… хоть чем-нибудь. Я не прячу от него свои карты и где-то ближе к середине игры ловлю его за рассматриванием их. Паша поворачивает голову, заглядывая мне за спину так ненавязчиво — будто хочет посмотреть в окно, — и шепчет: — Десятку. — затем снова поворачивается к Юре, когда тот ходит на меня десяткой. Я перевожу, отправляя десятки Паше, и Паша выбрасывает две козырные карты — шестёрку и семёрку. Через несколько минут я осознаю, что мы с Пашей, похоже, объединились против Юры, который, впрочем, не был против, посчитав это забавным усложнением. Паша передал мне свои карты и стал руководить, подсказывая, какую карту мне лучше положить на матрас во время хода на Юру. — Вань, — он поманил меня пальцем и я наклонился к нему, Паша приложил ладонь к моему уху, чтобы Юра не слышал его шёпот, — хочу тебя безумно. — прохрипел он изменившимся от желания голосом и прежде, чем я успел вздрогнуть от внезапно обострившихся ощущений, коротко лизнул ямочку под моим ухом. — Если выиграешь… — поиграем. Вот, блять… Если бы он сразу так меня замотивировал, я бы глотку Юрке порвал за победу. Я сосредотачиваюсь на игре, всё ещё чувствуя ласковые поглаживания Паши. Моя спина вся в мурашках, которые добираются до моего члена и возбуждающе зудят на головке. Паша больше не помогает, лишь одобрительно хмыкает, когда я выкладываю карты. Не знаю, правильно ли я делаю, — мысли заняты тем Пашей, из ванной, когда я смотрел на него снизу вверх, — но мне кажется, будто я слышу Пашины мысли, подсказывающие, какую карту выложить. Наша игра длится так долго, что из ванной уже выходит Максим, вытирая мокрые волосы махровым оранжевым полотенцем и заинтересованно останавливается возле нас, а я всё продолжаю играть с Юрой, не подозревающим, что стоит на кону. У меня остаётся две карты — козырный туз и обычная восьмёрка. У Юры тоже две — скорее всего, козырные король и дама, — они, вроде, ещё не вышли. Мне чертовски повезло — сейчас мой ход. Я кладу перед Юрой туз и ухмыляюсь, когда он ругается, вынужденный забрать карту. Так как ему нечем перебить старшую карту, следующий ход тоже мой. Я кладу дерьмо-восьмёрку и радостно вскрикиваю, вскидывая кулак к потолку, и не сдерживаюсь — бросаюсь обнимать Пашу и хохотать. Юра, хоть и расстроен поражением, хохочет вместе со мной; Макс, наблюдающий за нами со своей кровати, хихикает; Паша пользуется возможностью и проходит ладонью по моему позвоночнику, мягко надавливая пальцами на каждый мой позвонок от поясницы до шеи, и поздравляет. Когда я вспоминаю, что мы не одни, то ненавязчиво отлипаю от Пашиной груди, продолжая улыбаться. — Может, ещё разок? — просит Юра, снова делая выражение лица щенячьим. Я тут же отказываю, ссылаясь на поздний час. Он разочарованно вздыхает, но собирает карты и грозится взять у меня реванш. Я соглашаюсь, чтобы быстрее от него отвязаться. Когда он уходит, я чувствую облегчение. Осталось лишь дождаться, когда Макс уснёт, и мы с Пашей будем предоставлены друг другу.