Маскарад

На раскрытой ладони лежат две таблетки. Одна овальная и алая, как кровь; другая — круглая и серебристо-серая. Привычным движением она закинула в рот обе сразу, запивая большим глотком воды. Наверное, стоило спросить Рейджи, что он мне вколол. Впрочем, беспокойство за жизнь давно её не посещало. Она очнулась уже здесь, в своей постели. Последнее, что помнила — укус Аято. Два прокола на шее до сих пор болезненно пульсировали с каждым ударом сердца. С трудом поднявшись, ощущая слабость в ногах, стала разбирать вещи. Интересно, почему я ещё жива? Почему он не убил меня? Руки наткнулись на что-то холодное и шершавое. Хару опустила взгляд и невольно улыбнулась. Неприметный серенький томик со скромным названием в нижнем углу всегда напоминал ей об отце. Заниматься багажом резко расхотелось. Она села на край кровати, открывая случайную страницу. — Что читаешь, стервочка? От неожиданности Хару вцепилась в книгу сильнее, но ничего не ответила. Лайто это, впрочем, не смутило. — Дай-ка взглянуть. — ловким движением он вырвал книгу из рук. Так, словно это не требовало никаких усилий. — Сингацу Йори: «Печаль моей любви». — нарочито возвышенно огласил он, но тут же убрал обложку от лица и театрально скривился. — У тебя дурной вкус, стервочка. — Почему же? — она слегка наклонила голову набок. Лицо не выражало ни страха, ни возмущения. Лайто чему-то улыбнулся. — Только человеку с дурным вкусом понравятся такие слащавые стихи. — он небрежно пролистал страницы, остановившись где-то в середине. — Вот, например:

Я болен вами вот уж сотни лет.

Пылаю ярче солнца золотого.

Но раз за разом слышу слово "нет" —

Вы мне предпочитаете другого.

Я в жадеитах ваших глаз тону,

В речах, что душу наполняют ядом.

Желаю рядом только вас одну.

Других с собою рядом мне не надо.

Хоть лишены вы всякого стыда,

И нрав столь горделив и необуздан,

Лишь взглянете, и я позволю вам

Испить все до последней капли чувства.

И сердце положу у ваших ног.

В нём нет нужды, ведь вы мне сердцем стали.

На каждой из написанных мной строк

Печали след, что вы мне даровали.

Голос лился легко. Слова плавно перетекали друг в друга. И читал Лайто на удивление чувственно — без капли насмешки, хотя ещё минуту назад иронизировал над названием сборника. Закончив декламацию, он громко захлопнул книгу. — Разве это не кажется тебе ужасно пошлым? Все эти ахи и вздохи о любви… — Пошлым? — переспросила она равнодушно, хотя в глубине глаз затаилось неодобрение: ей совсем не нравилось, как небрежно он держит книгу. — Я бы не сказала. Любовь в искусстве прекрасна… Лайто хохотнул неестественно громко и вдруг швырнул томик себе за спину. Не замахиваясь. Казалось, он просто с силой разжал пальцы, и книга, раскрывшись в середине, встретилась со стеной. Жалобно хрустнул корешок, а Хару сжала зубы. Наваждение, вызванное его голосом, тут же пропало. — Не смей так обращаться с моими вещами. — сказала она неожиданно громко, но всё ещё недостаточно, чтобы сорваться на крик. Через несколько секунд Хару уже была у стены и бережно отряхивала обложку от пыли. Лайто наблюдал. Молча. Пока она не обернулась. — Почему же? — губы растянулись в усмешке. — Разве я не могу обращаться с вещами моей стервочки так, как мне хочется? Её глаза чуть сузились, его — вспыхнули странным удовлетворением. — Вассал моего вассала — не мой вассал. — отчеканила чуть раздражённей, чем было нужно. — О, так ты признаёшь, что принадлежишь нам? — Это… — она прерывается, опускает взгляд. — не то, что я имела в виду. — Ну, стервочка, — протянул он издевательски ласково, вдруг оказавшись у самого уха. — куда же подевалась вся твоя гордость? Хару проигнорировала вопрос и продолжила гипнотизировать бежевый ковёр под ногами, стараясь не замечать окутавший её аромат травяного шампуня и свежести. Слишком знакомый. — Что тебе нужно? Моя кровь? Так бери и уходи. — она тихо хмыкнула. — Но не уверена, что вкус придётся тебе по душе. — Ты знаешь, стервочка, что с тех пор, как Аято попробовал тебя, его никто не видел? — продолжал шептать Лайто совсем близко. Его игривый тон никак не вязался с тем, что он говорил. — Не думаю, что я имею к этому отношение — сердцебиение болезненно участилось, но в остальном она выражала ледяное спокойствие. Лайто глухо хмыкнул, вызывая волну мурашек. — А мне кажется, имеешь. Причём самое прямое. Знаешь, какой бы отвратительной ни оказалась твоя кровь, у тебя очень милое личико. — от этих слов Хару чуть скривилась. — И фигурка, я уверен, тоже. Так что, если мне не понравится, мы всегда найдём способ друг друга развлечь. — Не стоит на это рассчитывать. — в тихом блеклом голосе вновь появились раздраженные нотки. — Неужели? — его руки мягко опустились ей на плечи, слегка надавили, заставляя опустить голову и расслабить спину. — Мне показалось там, на балу, что я тебе как минимум приглянулся. — Обстоятельства сильно изменились, не находишь? Лайто тихо фыркнул. Совсем как кот. — Не переживай. Моя сущность никак не повлияет на наши отношения. Наоборот, она добавит… острых ощущений. На сей раз фыркнула уже Хару. — Ты имеешь в виду боль? Прости, но это явно не то, что мне нужно. Таких ощущений мне и без тебя хватает. Он коснулся её шеи лёгким поцелуем. Почти как тогда, на балу, целовал её руку. Травяной запах от его волос усилился, Хару прикрыла глаза, когда снова раздался тихий смешок и клыки поцарапали кожу. Он будто примеривался, выбирал место для укуса. Или просто дразнил её — Хару об этом не думала. Прокол был болзненным, но не как в прошлый раз. Аято кусал с силой и яростью, Лайто же даже кровь пил игриво, будто не всерьёз. Будто от этого не зависела его жизнь.

***

Травяной шампунь и свежесть. Этот запах всегда сводил меня с ума. И сейчас, прижимаясь к тёплой нежной коже, я не могу подавить вожделение. Плавно веду руками вниз, к груди. Поднимаю голову. Вижу её отражение в зеркале. «Чертовски красивая». Длинные чёрные локоны. Очаровательные родинки на плечах и груди. Лицо покрывает лёгкий румянец. Губы приоткрыты в предвкушении. — Ну же, посмотри на меня. Встречаюсь с изумрудами её глаз в зеркале. Сердце замирает. Она тут же опускает ресницы, и я слегка сжимаю её сосок. — Я сказала: посмотри на меня. Она вздрагивает и поднимает голову, а я покрываю её шею поцелуями, но продолжаю неотрывно смотреть в зеркало. — Хару… — В чём дело? — вторая рука давно перетекла с груди на живот, а потом и ниже. Туда, где тело больше всего в ней нуждалось. — Разве тебе не нравится? — Нравится, просто… — она дышит рвано, прерывисто, и от этого моё возбуждение усиливается. — Мне обязательно на всё это смотреть? — Почему бы и нет? Ты же чертовски сексуальная. — пальцы проникают внутрь, с её губ, срывается тихий стон. А я вместе с физическим желанием ощущаю невероятную эйфорию. То, как она говорит, как двигается, как дышит, как смотрит — я готова умереть ради этой мольбы в её глазах. Постепенно наращиваю темп, пока она не доходит до пика, и падаю на спину, на кровать, утягивая её за собой. — Мм… люблю тебя. — в её голосе сладкая нега. Я невольно ухмыляюсь. «Конечно, ты меня любишь. Стоит только щёлкнуть, и я исполню любой твой каприз. Я богата и умею доставлять удовольствие». Но вслух произношу только: — Я тоже тебя люблю. — и нежно целую в щеку. Внутри разливается противное липкое чувство. «Лицемерка». Она перекатывается в сторону, проводит рукой по моему телу — от живота к бедру — но я нежно останавливаю её, кладя ладонь сверху. — Сегодня не стоит. — с трудом произношу, хотя меня буквально разрывает от возбуждения. — Тебе опять стало хуже? — она вздыхает и делает бровки домиком, как всегда, когда расстраивается. И я нахожу это невероятно милым. — Не переживай. Уверена, это временное явление…— беру паузу.— Папа обещал привезти новое лекарство. Должно помочь. Она кивает и улыбается, но тут же снова становится обеспокоенной. — Хару… — М? — Что, если твоя мать узнает? Я задумываюсь, но быстро пожимаю плечами. — А что она мне сделает? В монастырь отправит? — ухмыляюсь. — Вряд ли это поможет. Да и до совершеннолетия осталось недолго. А семейный бизнес меня не интересует… Я поворачиваюсь к ней спиной. Теперь взгляд рассеянно скользит по комнате. Тут светло и очень просторно. Из огромного окна внутрь льётся солнечный свет, бликуя на лакированной поверхности фортепиано. В углу скромно стоит шкаф с книгами. У другой стены — гардероб, забитый бесполезными роскошными тряпками. «У меня есть всё, чего можно желать. Всё, кроме…»

***

Лайто отстранился, но тяжёлое дыхание всё ещё щекотало её шею. Его хватка на плечах ослабла, и Хару повернула голову. Опять это выражение лица… Уголки губ опущены, нет хитрой искры в глазах. Эмоции во взгляде сменяют друг друга так быстро, что Хару не может их различить. Он прервал тягостное молчание: — Всё-таки Аято был прав. На вкус действительно так себе. Серьёзные интонации в его голосе казались настолько непривычными, неправильными, что вызывали холодок по спине. Хару вдруг стало очень неуютно, но она боялась сделать шаг вперёд, чтобы сбросить его объятья. К счастью, он отступил первым. Лениво обвёл взглядом комнату и заметил два стеклянных пузырька. — Лекарства, да? — он ухмыльнулся, и его голос обрёл прежние краски. — Как думаешь, без них твоя кровь станет вкуснее? От того, как легкомысленно он это сказал, Хару впала в ступор. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы ответить: — Не знаю. Но она явно станет холоднее. — равнодушный голос сделал колкость ещё более вымученной, искусственной. Лайто тихо фыркнул и исчез. Даже не обернулся, чтобы напоследок увидеть её лицо. А Хару осталась совершенно растерянной

***

Лайто был в смятении. По многим причинам, но основных было две. Первая — он не понимал, что произошло. За долгую вампирскую жизнь такого с ним ещё ни разу не случалось. Лайто определенно видел её воспоминания, он был в этом уверен, но не мог найти логическое объяснение. Поэтому сейчас он торопливо просматривал книги в семейной библиотеке, вертя в руках и тут же ставя на место. Совсем не то, что нужно. Вторая причина — её лицо. Там, в зеркале. Сравнивая её из прошлого и сейчас, Лайто не мог поверить, что это один человек. Кожа светлая, но ещё не болезненно бледная, лёгкий румянец на щеках, и, главное, — глаза. Живые, блестящие похотью глаза. Увидев их, он тут же захотел, чтобы этот взгляд был направлен на него. Была и третья причина, от которой Лайто старательно отмахивался. «Я тоже тебя люблю» — сколько раз он произносил эти слова? «Люблю» — шептал он хорошенькой горничной, случайной знакомой из бара или очередной жертвенной невесте. «Люблю» — отвечала их устами та женщина. Это всегда так легко слетало с языка, не вызывая никакого дискомфорта, хотя он знал, что лжёт. Легко лгать о том, во что не веришь. Но в этот раз, смотря на мир её глазам, он ощутил что-то мерзкое голубую внутри. Что это? Стыд? Совесть? У вампиров их нет. Чувство было не из приятных, но оно сделало Лайто… живым. На краткий миг. Всего на секунду. Но, боже, как же было приятно! Чтобы снова испытать это, он отдал бы любые деньги, не говоря уже о том, чтобы глотнуть немного горькой крови. Но это всё сейчас неважно. Важно другое: найти хоть одну чёртову книгу, которая сможет объяснить случившееся.

***

Аято принял решение. Очень нелёгкое решение. Он много думал, пока был один. Что это? Бред замутнённого горем сознания? А если нет? Если моя Юи… Он не знал, как закончить эту мысль. Но точно знал, что должен сделать. Что хочет сделать. Увидеть её ещё раз. С тех пор, как она ушла, в душе поселилась тоска. Если, конечно, так у людей называется эта невыносимая внутренняя боль. Боль, от который хочется выть, лезть на стены, разрывать чьи-то глотки. Выдрать мертвое сердце к чертям, чтобы перестало. Но когда он увидел её, стало чуточку легче… Аято давно решил. Он сделал бы всё, что угодно, чтобы повернуть время вспять. И если чтобы увидеть Юи вновь, чтобы она вновь ему улыбнулась, надо наглотаться какой-то дряни, не может быть никаких сомнений. Он готов. Бледная кожа серебрилась в лунном свете. Совсем как у неё. Резкий укус. Она даже не проснулась. Горькая жидкость стекает по горлу с каждым жадным глотком, а перед глазами проносится её образ. Юи. Юи в церкви, Юи в парке, на каком-то традиционном фестивале. Юи молчит, Юи улыбается, Юи задумчиво смотрит куда-то. Юи… Юи… Юи. Он старался уловить каждый момент, каждую мелочь запечатлеть в памяти навсегда. Картины сменяли одна другую, но он жаждал новых. Вытягивая с кровью чужие воспоминания, он не мог насытиться ими. Не мог утолить голод по своей Юи.