Дожди над Дакотой

      Для айдолов декабрь — это всегда испытание на выносливость. Не то чтобы любой другой месяц их жизни напоминает поездку на курорт, но именно под конец года расписание становится резиновым и, растянувшись до предела, вмещает в себя больше дел, чем есть часов в сутках.       Чем сильнее Чан устает, тем чаще его мысли возвращаются к Дакоте и ночам в Японии, которые они провели вместе. Тогда он тоже работал на износ, но рядом с ней усталость отступала. Сейчас же этого не хватает особенно остро.       Когда она предлагает встретить Новый год в Париже, Чан не раздумывает ни секунды и сразу соглашается. В последних числах декабря им обычно дают несколько дней передышки, чтобы они дотянули до февральского отпуска, и, по его расчетам, никаких проблем возникнуть не должно. Остается только договориться с компанией.       Улететь без предупреждения он, конечно, может, но это навлечет проблемы на менеджеров, в первую очередь — на Ящерицу, да еще и поставит под сомнение репутацию Чана как ответственного и надежного лидера. Поэтому он начинает согласовывать поездку заранее, и к двадцатым числам декабря о ней знает уже едва ли не весь JYP.       — Я буду на связи, — говорит он Минхо после репетиции к последнему выступлению года. Тот, вопреки собственному желанию, остается за старшего. — Пишите и звоните мне в любое время.       — Хен, да что с нами случится за пару дней? — возмущается Джисон, растянувшись прямо на паркете. До мягких диванов всего пара метров, но он до них не дошел.       — Ты ведь ездил один на показы, и ничего, — напоминает Феликс. — Мы же как-то справились.       — Это другое, — коротко отвечает Чан.       Тогда у каждого было индивидуальное расписание. Сейчас же они окажутся предоставлены сами себе, и это как раз и тревожит его больше всего. Слишком много свободного времени — слишком много возможностей влипнуть в неприятности. Кто знает, сколько еще вокруг красивых замужних       Несколько раз Чан всерьез думает все отменить, но затем вспоминает о Дакоте. Его тянет к ней, словно магнитом, и он не может этому сопротивляться. Впервые в жизни его воля оказывается слабее чувств, и это пугает не меньше, чем радует.       В итоге компания отпускает Чана в Париж одного, но с условием, что он будет предельно осторожен. Это подразумевает постоянное ношение маски, отказ от посещения мест большого скопления людей и полное отсутствие активности в соцсетях. Менеджеры сами создадут видимость, что он никуда не уезжал. Айдолы далеко не всегда ведут свои аккаунты полностью самостоятельно.       В день вылета тревога достигает своего пика. Чан отправляет в общий чат подробную инструкцию, что делать и кому писать в случае чего, и, несмотря на слишком ранний час, ответ приходит мгновенно. Джисон: Хен, номер неотложной помощи я выучил еще в детском саду, спасибо.       Следом подтягиваются еще несколько мемберов, а вместе с ними — подколы над гиперопекающим старшим. Листая сообщения, Чан закатывает глаза. Ну ничего, он им все припомнит, когда у них появятся дети.

Чан:

Я передумал.

С этой секунды вы все в черном списке до моего возвращения.

Джисон: ㅋㅋㅋㅋㅋ       В сотый раз проверив документы в рюкзаке, Чан накидывает куртку и уже тянется к ручке двери, как телефон вдруг снова вибрирует. Хенджин: Хен, ты случайно не знаешь, как отменить перевод в банке?       Нахмурившись, Чан быстро печатает ответ.

Чан:

Позвони им и скажи, что ошибся в реквизитах.

Они перенаправят деньги.

Хенджин: Нет, ты не понял. Как удалить перевод? Как будто его не было вообще?       Внутренности Чана скручиваются в тугой узел от нехорошего предчувствия.

Чан:

Никак.

      Некоторое время после прочтения младший молчит. А затем: Хенджин: Тогда, возможно, у меня есть кое-какая проблема.       Чан медленно выдыхает, снимает с плеча рюкзак и набирает:

Чан:

Где ты?

***

      До этого года Дакота никогда так много не путешествовала. Она даже не могла представить, что за такое короткое время побывает на стольких континентах. К этому ведь можно и привыкнуть.       Двадцать девятого декабря, когда самолет приземляется в Париже, ее настроение стремительно ползет вверх. Красота города и мысль о скорой встрече с Крисом заставляют улыбаться всю дорогу до отеля, оплаченного, как и перелет, организаторами конкурса.       Последние несколько дней перед поездкой Дакота практически не спала. Профессор Холбрук порекомендовала ей собрать портфолио, чтобы показывать его потенциальным работодателям на вечеринке после награждения, и эта задача оказалась не из легких. Пересматривать собственные работы, особенно старые, все равно что заново решать, какие из них имеют право на существование. Мучительно тяжело.       Когда все снимки собрались вместе, Дакота вдруг ясно увидела, как сильно изменилась за время после выпуска из университета. Ее ранние фотографии были кричащими, неуместно дерзкими, но при этом лишенными уверенности — они словно стеснялись сами себя. Дакота так хотела быть похожей на дедушку, что даже не пыталась искать свой путь. И, наверное, никогда бы и не попробовала, если бы не работа в свадебном агентстве. Ее новые фотографии совершенно другие — более мягкие и светлые, но при этом не искусственные, а живые и очень честные.       А еще в них так много любви.       Пересматривая свои самые свежие работы, Дакота ловила себя на том, что плачет от переполняющих ее эмоций. Раньше смотреть на чужое счастье было для нее невыносимо: в такие моменты ощущение собственной ненужности достигало своего пика.       Теперь это чувство почти исчезло.       Во многом благодаря Крису, но не ограничиваясь им.       — Ты казалась мне очень одинокой, — сказала ей Бранка в Сочельник, когда они сидели у нее на кухне и пили горячий шоколад втайне от Сони, которой дантист временно запретил сладкое. — Поэтому я постоянно предлагала тебе как-нибудь зайти к нам.       Это признание тогда прозвучало неожиданно: Дакота, наоборот, считала одинокой именно свою странную соседку. Но, вместо того чтобы сделать шаг навстречу, она всячески избегала ее.       — Уж не знаю, почему ты в итоге согласилась, — добавила Бранка с улыбкой, — но я очень этому рада, Ди.       Галерея, в которой состоится сначала церемония награждения, а затем вечеринка, оказывается всего в пяти минутах ходьбы от отеля. Старое здание из белого песчаника с тяжелыми коваными дверьми выглядит так, будто внутри действительно должно твориться настоящее искусство.       На входе Дакота отдает пальто портье, принимает от официанта бокал игристого и, поправив рукав платья, проходит дальше. Пространство галереи разделено на множество залов, из-за чего она чувствует себя как в лабиринте. Никто не обращает на нее внимания; незнакомые люди появляются и тут же исчезают, растворяясь за белыми перегородками, как за кулисами.       Повсюду висят фотографии — не только финалистов, но и тех, кто отсеялся на предыдущих этапах. Рассматривая чужие работы, Дакота несколько раз ловит себя на мысли, что ее соперниками были невероятно талантливые люди. Намного более талантливые, чем, как ей кажется, является она сама.       Блуждая по лабиринту залов, Дакота случайно выходит к своим снимкам. Они висят на расстоянии вытянутой руки в настоящей галерее в центре Парижа, и это до сих пор не укладывается в голове.       — Ну привет, — тихо говорит Дакота себе под нос.       Она подходит ближе, чтобы рассмотреть детали. Еще недавно эти фотографии казались ей просто достаточно хорошими, чтобы отправить их на конкурс; сейчас же она видит их иначе, глазами зрителя, и они ей искренне нравятся.       Вскоре после этого Дакота выходит в просторное помещение, где уже собралось приличное количество гостей. Люди переговариваются друг с другом, между ними снуют официанты, на фоне играет живой оркестр. Наверное, здесь и пройдет награждение.       — Дакота! — раздается откуда-то сзади.       Дакота оборачивается и замечает Сабрину Холбрук, идущую к ней в сопровождении высокого кудрявого мужчины в белой рубашке и клетчатых брюках. Сама профессор одета в элегантное черное платье с открытыми плечами.       — Познакомьтесь, это мой друг Поль Равель, владелец галереи и один из членов жюри конкурса. Поль, а это Дакота Уэст, моя ученица.       Дакота делает шаг навстречу и протягивает руку.       — Очень приятно.       — Взаимно, — отвечает он на английском с заметным акцентом. — Мне хорошо запомнились ваши работы. Они очень…       Поль замолкает, подбирая слово. На долю секунды его взгляд обращается к Сабрине, будто она может прочитать его мысли и подсказать нужную формулировку.       — …простые, — заканчивает он.       — Что ты имеешь в виду, Поль? — спокойно уточняет Сабрина, и Дакота мысленно благодарит ее за вмешательство.       — О, не подумайте, что я говорю это в плохом смысле, — тут же добавляет он, подняв руки. — Просто на фоне всей социальной драмы, которую мы получили, повседневные сцены мадемуазель Уэст сильно выделяются. Есть известная фраза, приписываемая Марии-Антуанетте: «Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные»… — Поль улыбается, явно довольный своей аналогией. — Это так очаровательно в своей наивности.       Жар моментально приливает к щекам. Дакота чувствует себя чайником, забытым Бранкой на плите: она не то что вскипела, она вот-вот сгорит.       «Очаровательно в своей наивности? Серьезно?!»       Дакота уже открывает рот, чтобы ответить — возможно, даже резче, чем следует, — но ее опережает профессор Холбрук.       — Не всякое творчество должно звать на баррикады, Поль, — легко говорит она, словно это не более чем дружеский спор.       — Безусловно, — кивает он. — Именно это я и имел в виду.       — Тебе, наверное, пора проверить, все ли готово к церемонии? — добавляет Сабрина мягко, но настойчиво.       — Да-да, конечно. Ты права, mon ami.       Кивнув им, он уходит, но оставляет после себя легкое чувство неловкости.       Сабрина поворачивается к Дакоте.       — После церемонии не пропадайте. Я хочу познакомить вас с несколькими людьми. Вы ведь подготовили портфолио?       — Да, — Дакота поднимает айпад в розовом чехле.       — Отлично, — кивает она. — Я рада, что вы прошли в финал. Главное здесь — не победа, а связи, которые можно завести на этом вечере.       — Но победить все равно хочется, — отвечает Дакота, стараясь изобразить бодрость в голосе.       Сабрина чуть морщит нос, а затем как-то странно улыбается. Будто снисходительно.       — Ваши работы не тянут на первое место. Свадебное агентство оставило свой след, и все стало слишком… коммерческим. Это картинки для стока, а не документалистика.       Ее слова звучат спокойно, почти буднично, а у Дакоты тем временем в горле образуется ком. Все это выглядит так, будто ее «дотащили» до финала исключительно ради жанрового разнообразия.       — Не вешайте нос, — добавляет Сабрина, явно решив, что Дакота расстроилась из-за результата, а не из-за оценки ее работ. — Уверена, со временем у вас получится избавиться от этой глянцевости.       На это Дакота лишь кивает, не зная, что сказать. Она едва сдерживает слезы. Хорошо, что после профессор оставляет ее в покое.       Вскоре Дакота понимает, о чем говорили Поль и Сабрина. Фотографии не только финалистов, но и многих других участников конкурса пропитаны человеческой болью. Вооруженные конфликты, гуманитарные катастрофы, стихийные бедствия… На этом фоне снимки Дакоты и правда выглядят иначе.       «Но ведь жизнь не состоит только из этого, — упрямо отвечает Дакота, продолжая спор с Полем уже у себя в голове. — Если в ней нет ничего хорошего, то какой вообще смысл?»       Когда объявляют результаты, Дакота слышит их так, словно находится под водой. Ее имя называют первым, и она автоматически присоединяется к аплодисментам, не сразу осознавая, что хлопает самой себе.       Третье место.       Утешительный приз для этой наивной дурочки, которая катается на пони по радуге.       После награждения все начинает происходить слишком быстро. Сабрина водит ее по залу, знакомит с какими-то людьми, и Дакота улыбается, показывает портфолио и отвечает на вопросы, хотя внутри нее пустота.       Когда она наконец-то возвращается в отель, то сразу достает телефон и пишет Крису. У него раннее утро, и, скорее всего, он уже едет в аэропорт. Мысль о скорой встрече с ним согревает.

@westphotographer:

Я заняла третье место.

Никаких больше конкурсов, их организуют какие-то высокомерные индюки.

      Проходит минута, две, три, но Крис не появляется в сети. Дакота откладывает телефон и отправляется в душ, надеясь, что за это время он ответит.       Но, вернувшись через полчаса, она видит то же самое — статус «не в сети» и «сообщение доставлено». Это уже кажется немного странным. А вдруг он проспал?       Спустя еще какое-то время Дакота решается позвонить, но ее сбрасывают уже после второго гудка. Внутри появляется неприятное липкое чувство, но зато наконец-то приходит ответ. @pineapplepizzasucks: Ди, я перезвоню тебе.       Она тут же печатает:

@westphotographer:

Ты в аэропорту?

      Сообщение оказывается прочитанным, но три точки не появляются слишком долго. Дакота до боли прикусывает нижнюю губу, продолжая гипнотизировать экран, будто это увеличит скорость ответов Криса. @pineapplepizzasucks: Еще нет, мне пришлось срочно поехать в компанию. Я со всем разберусь и прилечу вечерним рейсом. Пожалуйста, не переживай и не накручивай себя.       Перечитав несколько раз, она грустно усмехается. «Не переживай и не накручивай себя» — легко ему говорить. Это ведь не он постоянно ждет.

***

      В главной переговорке в офисе JYP непривычно тихо и малолюдно. За темно-серым столом, рассчитанным человек на двадцать, сейчас сидят всего четверо: Чан, Хенджин, Ящерица и Минджу, та самая бывшая. В такой компании обычно не сообщают хорошие новости, и сегодняшнее утро не становится исключением.       — Ты виделся с ней всего раз? Больше вы не встречались? — уточняет менеджер Пак.       — Да, — отвечает Хенджин, не отрывая взгляда от чернильного пятна на столе.       Он рассказывает, что случилось, уже не первый раз, но Чан все равно слушает внимательно, стараясь уловить детали, которые раньше могли ускользнуть от его внимания. Вдруг это чем-то поможет. Хенджин наломал таких дров, что отношения Чонина с замужней женщиной теперь кажутся пустяком, хотя история, по сути, до обидного простая.       В сентябре, во время поездки на модный показ (будь они неладны), он познакомился с девушкой. Не на самом шоу, а в последний день перед вылетом обратно, когда у Хенджина был выходной. Они встретились в музее современного искусства и случайно разговорились — сначала болтали о выставке, потом о любимых работах, а затем уже обо всем подряд. Лиз, молодая и перспективная художница, к тому же этническая кореянка, покорила его сердце буквально за несколько часов (впрочем, на эту невысокую гору прежде с легкостью взбирались и красивые танцовщицы, и модели, и официантки — и далее по списку).       — Она правда безумно талантлива, — сказал Хенджин Чану несколько часов назад, когда они были только вдвоем. — Ее стиль довольно экспериментальный, но мне понравился. Сочетание традиционной корейской живописи с элементами, напечатанными на 3D-принтере… В этом что-то есть, понимаешь?       Вообще-то, Чан не понимал, но решил промолчать.       Хенджин и Лиз обменялись контактами и с тех пор переписывались практически каждый день.       — Мы говорили в основном об искусстве, музыке или кино, — оправдывается Хенджин. — И все, я клянусь.       Чан видел их переписку — там действительно не было ничего, что указывало бы на романтические отношения между ними: ни флирта, ни намеков. Только просьбы Лиз время от времени помочь ей деньгами.       Сначала это были мелкие суммы — настолько, что на них даже не обращаешь внимания. Художественные материалы, бензин, какие-то бытовые мелочи, которые «так внезапно закончились». Хенджин переводил их почти не задумываясь.       Но со временем ее аппетиты стали расти.       Читая сообщения, Чан ловил себя на ощущении, будто перед ним сценарий — уж слишком вовремя возникали проблемы и слишком точно подбирались слова. Вывод, что Лиз — опытная мошенница, напрашивался сам собой.       Пару дней назад она написала Хенджину поздно вечером. Сказала, что получила очередной отказ от галереи и что, возможно, ей просто не стоит больше этим заниматься. Она устала доказывать миру, что имеет право быть художником.       Хенджин тут же позвонил ей и стал успокаивать. А затем предложил то, что, как ему казалось, родилось у него в голове само, а не было методично вложено туда за несколько месяцев общения с Лиз.       — Открой свою галерею, — предложил он.       На том конце повисла пауза, а затем Лиз тихо рассмеялась.       — Ты серьезно?       Приняв ее изменившуюся интонацию за хороший знак, Хенджин стал говорить быстрее и увереннее, перебивая самого себя. Он описывал, каким может быть это пространство — иммерсивным, интерактивным, непохожим на все остальное. Местом, где будут выставляться художники-революционеры, которым по глупости и недальновидности везде отказывают.       Хенджин уже видел галерею перед глазами.       И, судя по тому, как оживился голос на том конце звонка, Лиз тоже.       Сначала она отвечала осторожно, будто проверяя почву, а затем все увереннее включалась в разговор: добавляла детали, описывала интерьер, освещение, даже запахи в залах.       И вдруг оборвала себя на полуслове.       — Что такое? — спросил Хенджин.       — Ничего, — Лиз грустно усмехнулась. — Просто поняла, насколько это нереально.       — Почему?       — Деньги, мой прекрасный Джинни. — Как Чан понял из переписки, она всегда называла его так. — Все упирается в деньги.       Будучи человеком сострадательным и, откровенно говоря, наивным, Хенджин сразу предложил свою помощь. Он дал «в долг» пятьдесят тысяч долларов, веря в Лиз и ее идею. Но буквально через несколько часов после этого она перестала отвечать.       Сперва Хенджин решил, что, возможно, ей неловко. Однако на следующий день, так и не получив ответа ни на одно сообщение, он не на шутку разволновался и стал искать другие способы связаться с ней — по имени, по фотографиям, по тем обрывкам информации, которые она успела о себе рассказать.       — Я просто хотел понять, что произошло, — оправдывается Хенджин, все так же глядя в стол.       Сначала ему попадались чужие профили, похожие лица, какие-то старые страницы, которые ни к чему не вели. Но потом он наткнулся на странный аккаунт. Другое имя, другие фотографии, более откровенные, чем в ее основном профиле, но это точно была Лиз. А в описании стояла ссылка.       — Я просто открыл, ничего не предполагая, — говорит он, слабо морщась. — А это оказался аккаунт на OnlyFans. С ее обнаженными фотографиями.       Никто не комментирует его слова, но все написано на их лицах.       — Я подумал, что это не мое дело. Что это никак меня не касается. А потом Лиз написала снова.       Он достает телефон, какое-то время ищет нужный диалог, а затем разворачивает экран так, чтобы остальные могли прочитать.       — Вот. Лиз: У меня остались все наши переписки и переводы. Если правильно их подать, это будет выглядеть как регулярная финансовая поддержка с твоей стороны. Ты же понимаешь, как это интерпретируют. Еще пятьдесят тысяч, и мы закроем этот вопрос.       Тишина в комнате становится такой тяжелой, что еще немного, и она обвалится им всем на головы.       — Журналистам это понравится, — нарушает ее Минджу, в обязанности которой как раз входит работа с прессой. — Они выведут это в заголовки: «Искусство обмана: как онлифанщица развела айдола на сто тысяч долларов».       Чан бросает на нее короткий взгляд, и она тут же пожимает плечами.       — Я просто говорю, как это будет выглядеть.       — Но… — Хенджин беспомощно оглядывается по сторонам. — У нас с ней даже ничего не было. В физическом плане.       — И как ты это докажешь? — спрашивает Ящерица. — Ты сначала переводил ей деньги, а потом часами разговаривал с ней по телефону. Кто знает, о чем?       Телефон в кармане Чана вибрирует, и он машинально сбрасывает звонок, даже не взглянув на экран. Спустя несколько секунд до него доходит, что это, должно быть, Дакота, которую он даже не предупредил, что пока не может вылететь. Чан открывает чат, быстро отправляет несколько коротких сообщений и возвращается к разговору.       — Жаль, что ты не попросил хотя бы о неформальной проверке, — качает головой Ящерица. Он явно зол и разочарован, хоть и старается держать себя в руках. — Я уже молчу о договоре о неразглашении.       — Я и представить не мог, что все так обернется, — голос Хенджина дрожит. — Даже в самом худшем кошмаре.       Дверь распахивается, и в переговорную входит руководитель службы безопасности в сопровождении еще троих мужчин в костюмах — судя по всему, юристов.       — Прошу прощения за задержку, — говорит менеджер О, располагаясь во главе стола. Остальные рассаживаются по бокам и начинают раскладывать на столе вещи — ноутбуки, телефоны, папки с документами.       — Хенджин, — обращается Ящерица, — расскажи, пожалуйста, все с самого начала.       — Если вы не против, мы хотели бы побеседовать с артистом наедине, — перебивает его старший из юристов.       Хенджин резко поднимает голову и с испуганным выражением лица ищет взглядом своего хена.       — Я останусь, — тут же возражает Чан.       — Уверяю вас, господин Бан, — спокойно отвечает юрист, — с вашим подопечным ничего не случится. У нас у всех одна цель — защитить господина Хвана.       — Пойдем, — Ящерица хлопает Чана по спине, призывая покинуть переговорную.       — Если что, звони, и я сразу приду.       Хенджин слабо кивает и смачивает губы, приготовившись в третий раз за утро повторить эту историю.       Покинув переговорную, Ящерица сразу отправляется за кофе, а Чан идет к кулеру, спрятанному в конце коридора за большим цветком в горшке. Пока вода льется в стакан, он вновь и вновь возвращается к одному и тому же вопросу: как вообще можно было попасть в такую глупую ситуацию? Это ведь самый очевидный развод из всех возможных.       С другой стороны, если бы на свете не существовало таких людей, как Хенджин, сочинялись бы легенды о подвигах во имя любви? Совершать их было бы попросту некому.       Задумавшись, Чан не замечает, как стакан переполняется и вода начинает литься через край.       — Айщ! — он одергивает руку и выпрямляется, едва не задев тихо подошедшую Минджу.       — На что же ты так отвлекся, что не уследил? — спрашивает она, и по ее тону ясно, что речь вовсе не о воде.       Бросив на нее короткий взгляд, Чан пожимает плечами.       — Думаю, стоит установить камеры и прослушку в их спальнях. Тогда точно ничего не пропущу.       Несколько мгновений Минджу смотрит на него с застывшим выражением лица, словно пытаясь понять, шутит он или нет, а затем уголок ее губ чуть дергается вверх.       — Смешно.       — А кто сказал, что я пошутил?       Она подходит ближе к кулеру, набирает воду в стакан и, не глядя на Чана, спрашивает:       — Как ты? Давно не общались.       — Нормально.       Между ними повисает тишина — не неловкая, но с легким напряжением.       — Я переезжаю в Штаты, — говорит Минджу и делает глоток воды. — Мне предложили работу в одной косметической компании.       — JYP многое потеряет с твоим уходом, — отвечает Чан. — Но я рад за тебя. Поздравляю.       Наклонив голову набок, она несколько долгих секунд внимательно изучает его лицо, и от этого взгляда ему хочется спрятаться.       — Тебе самому не интересно, появится ли у тебя в жизни что-то важнее работы?       Мысль о семье вспыхивает в голове и так же быстро гаснет.       — Почему бы и нет?       Минджу усмехается.       — Надеюсь, ты заметишь, если это произойдет. А не проигнорируешь, потому что будешь слишком занят.       Чану совершенно не хочется возвращаться к тому, что между ними было, даже мысленно. И тем более сейчас.       — Похоже, ты хочешь сказать мне что-то личное, но по какой-то причине ходишь вокруг да около, — замечает он, нахмурившись.       — О нет, — спокойно отвечает она. — Это ты у нас мастер метафор, а я как раз говорю именно то, что имею в виду.       Одним глотком допив воду, Минджу выбрасывает стакан.       — Если понадоблюсь, пусть менеджер Пак позвонит мне. Увидимся, оппа… — она делает небольшую паузу, — ну, или уже нет.       Проводив ее взглядом, Чан отворачивается и проводит рукой по лицу. Он абсолютно уверен, что никогда не поступал с Минджу плохо, но, судя по ее тону, у нее есть своя версия их истории.       Когда Ящерица возвращается с кофе, они садятся на диван в холле и некоторое время молчат.       — Мне жаль, менеджер Пак, — наконец говорит Чан.       — Я знаю, что тебе жаль. Как и Хенджину. Но это ничего не меняет.       Чан кивает, прекрасно понимая, что Ящерице влетит за все произошедшее вне зависимости от того, насколько сильно они будут сожалеть.       — Насчет твоей поездки… — добавляет менеджер Пак, делая глоток кофе.       Внутри все неприятно сжимается.       — Сейчас для нее не лучшее время.       — Мне расценивать это как запрет? — ровно спрашивает Чан.       — Пока что как рекомендацию. Посмотрим, чем закончится история с Хенджином, — отвечает он, и Чан не спорит — смысла нет.       Через какое-то время подтягиваются остальные мемберы группы, и в коридоре становится шумно. Они не знают, зачем их вызвали в законный выходной, а потому закономерно ворчат, пока рассаживаются по местам в еще одной переговорной, поменьше. Но как только Ящерица вводит их в курс дела, недовольство мгновенно исчезает.       — Прошу вас сдать телефоны, — говорит он, ставя на стол пластиковый контейнер. — Пока юристы не оценят риски, никакого личного общения, никаких смс и звонков. Нам не нужно, чтобы информация разлетелась раньше времени или кто-то случайно наговорил лишнего.       — Сколько это займет? — спрашивает Чонин, прижимая телефон к груди. Зумер внутри него в ужасе от одной мысли остаться без телефона хотя бы на пять минут.       — Понятия не имею. Пока что-нибудь не решится.       Чан достает телефон из кармана и, бросив короткий взгляд на экран, первым кладет его в контейнер. В груди появляется неприятное чувство, но он напоминает себе, что таков кризисный протокол. Любое неосторожное слово может запустить неконтролируемую волну слухов.       — И никуда не выходите, оставайтесь в компании. Это распоряжение свыше.       — А если ничего не решится до ночи? — спрашивает Хан.       — Значит, переночуете здесь. На матрасах в танцевальном зале, — начинает раздражаться менеджер Пак. — Как в старые добрые.       — Фантастика, — фыркает Минхо. Одна ночь за пределами ортопедического матраса обычно превращает его в Ворчуна из сказки о Белоснежке.       От мысли застрять в компании не на несколько часов, а на целую ночь, у Чана сжимается сердце. Дакота наверняка будет переживать, если к вечеру он не выйдет на связь и не вылетит к ней.       «Как же все чертовски не вовремя…» — думает он, хотя вряд ли у обстоятельств, способных разрушить репутацию Хенджина, вообще бывает удобный тайминг.       Они перемещаются в танцевальный зал. Репетировать ни у кого нет ни сил, ни настроения, поэтому все быстро рассредотачиваются по комнате: Минхо, Хан и Чанбин занимают диваны у стены, Феликс устраивается на полу с «Нинтендо», и Сынмин с Чонином тут же подсаживаются к нему.       Побродив по залу, Чан опускается на одинокий пластиковый стул в углу. Он пытается сидеть спокойно, но нога сама начинает подрагивать, выбивая ровный ритм по паркету.       Услышав стук, Минхо сразу приподнимает голову и, прищурившись, недовольно шипит:       — Перестань трясти ногой. Спать мешаешь.       — Извини, — тихо отвечает Чан, после чего поднимается и выходит из зала.       Через несколько часов дверь главной переговорной наконец открывается, и оттуда выходит Хенджин. Он выглядит откровенно плохо: лицо бледное, глаза красные, руки все еще подрагивают. На вопрос, есть ли какие-то новости, он лишь отрицательно качает головой.       — Пойдем в мою студию, — предлагает Чан. — Ляжешь там на диване. Поспишь немного.       — Не надо, хен, — тихо отвечает Хенджин, не поднимая взгляда.       — Что не надо?       — Не надо… заботиться обо мне.       — Почему я не могу позаботиться о тебе? — хмурится Чан.       — Потому что я снова подвел тебя.       — Это не так…       — Так! — резко перебивает Хенджин, вскидывая голову. На его лице наконец появляются краски, но этот болезненный румянец совсем не кажется Чану предвестником чего-то хорошего. — Лучше бы меня выгнали тогда, в двадцать первом, и…       Не дав младшему договорить, Чан хватает его за плечи и встряхивает.       — Прекрати. Никогда больше так не говори. Понял?       Хенджин упрямо молчит, но взгляд не отводит.       — Ты не сделал ничего плохого, — продолжает Чан уже тише. — Поступил ли ты глупо? Да. Но это не то, за что тебя нужно вычеркивать из группы. — Он делает паузу и добавляет: — А даже если бы и было за что, я бы все равно остался на твоей стороне.       Хенджин крепко зажмуривается и закусывает нижнюю губу, но одна слеза все же скатывается по его щеке.       — Прости меня, хен.       Ничего больше не говоря, Чан притягивает его к себе и крепко обнимает. В голове всплывает вопрос, заданный Минджу пару часов назад: может ли в его жизни появиться что-то важнее работы и группы?       Но ведь группа — это его семья.       Со временем она может стать больше, но точно не меньше. И той женщине, которая однажды решит связать свою жизнь с Чаном, придется принять этот факт. Иначе у них ничего не выйдет.       Выпив два стакана теплой воды, Хенджин сворачивается калачиком на диване в студии и засыпает. Чан какое-то время находится рядом, прислушиваясь к его дыханию, а затем пересаживается за компьютер. Он пытается заняться тем, что обычно помогает ему отключиться от всего лишнего, — музыкой, но сегодня не получается.       Мысли о Хенджине постепенно отступают, зато на их место приходит другое беспокойство, куда более личное.       Дакота.       Вдруг она решит, что он снова продинамил ее? Как тогда, перед поездкой в Чикаго?       — Боже… — выдыхает он, уронив голову на руки.       Время тянется медленно, словно жвачка — самая дешевая, та, что почти сразу теряет вкус, но которую некуда выбросить.       Через несколько часов Чан сдается. Он выключает компьютер, гасит свет в студии и выходит в коридор на поиски Ящерицы. Тот оказывается в кафетерии.       — Мне жаль, но я не могу отдать тебе телефон, — говорит он, лениво ковыряя рамен одноразовыми палочками. — Такие правила.       — Тогда дай мне хотя бы связаться с ней через тебя, — не отступает Чан. — Ты же знаешь, что я должен был вылететь в Париж еще утром. Мне нужно предупредить ее, она меня ждет.       Ящерица устало вздыхает.       — Пусть привыкает.       — Я не хочу, чтобы она к такому привыкала.       — Чан, — говорит менеджер уже жестче, — я понимаю, что ты влюблен и, судя по всему, настроен совершать романтические глупости, но сейчас не время. Вы с этой девчонкой можете разбежаться через месяц, а мне за нарушение протокола оторвут голову.       Чан смотрит на него внимательно.       — Тебя ведь дома ждет жена, да?       — Не приплетай сюда мою жену. Мы вместе пятнадцать лет. Это совсем другое.       — Но ведь вы с чего-то начинали, — спокойно продолжает он. — Думаешь, она бы вышла за тебя замуж, если бы ты вел себя так, как я сейчас?       — Хочешь сказать, что собираешься жениться на ней? — усмехается Ящерица.       — Не знаю, — честно отвечает Чан. — Но мне хорошо с ней. И я не хочу все испортить только потому, что не смог вовремя написать.       Несколько секунд Ящерица молчит, а потом выдыхает:       — Я уточню у менеджера О, можно ли тебе отправить ей сообщение. Ничего не обещаю, но попробую.       — Спасибо.       К тому моменту, как Чану возвращают телефон, вечерний самолет до Парижа уже наверняка готовится к вылету. Еще какое-то время уходит на согласование текста — все это невероятно бесит, но Чан держит язык за зубами, не желая создавать себе новые проблемы. Он набирает сообщение так быстро, словно телефон могут отобрать в любой момент, но отправить его почему-то не получается.       Нахмурившись, Чан проверяет соединение, обновляет чат и нажимает снова.       Ничего.       Затем он открывает ее профиль и замирает: Дакота его заблокировала.

***

      Той ночью Дакота почти не спит. Она то закрывает глаза, то снова открывает и тянется к телефону, в сотый раз проверяя чат.       Как же глупо.       Под утро организм все-таки сдается, и она проваливается в тяжелый сон, из которого выныривает только к полудню с гудящей головой.       Крис ей так и не ответил. Сообщения по-прежнему висят непрочитанными.       Некоторое время Дакота лежит, глядя в потолок. Есть не хочется. Вообще ничего не хочется, но она все равно заставляет себя подняться, одеться и выйти на улицу, чтобы не впасть в истерику.       Морозный воздух неприятно щиплет кожу и немного приводит в чувство. Дакота идет без цели, сворачивает наугад, останавливается на перекрестках, не замечая сигналов светофора. Мысли возвращаются к одному и тому же: с Крисом что-то случилось, и он не может с ней связаться. Сначала это звучит убедительно, но чем дальше она идет, тем меньше в это верит.       Когда холод начинает пробираться под пальто, Дакота заходит в ближайшее кафе. Заказ делает на автомате и, устроившись у окна, достает телефон. Первым делом она открывает информацию о рейсе: самолет из Сеула в Париж вылетел десять минут назад. Если бы Крис был на борту, он бы уже написал. Или хотя бы прочитал сообщение.       Не зная, чем занять себя, Дакота открывает Х. Лента подгружается медленно, как назло. Сначала ей попадаются посты ни о чем, чужие фотографии, новости. А затем в глаза начинает бросаться корейское имя Криса — Бан Чан.       Разные аккаунты выкладывают одни и те же скриншоты из приложения для общения с айдолами. Они совсем свежие, с отметкой времени всего в пару часов назад. Фанаты в комментариях оживленно обсуждают каждое слово и добавляют свои версии того, что он «на самом деле имел в виду» в своих легких и шутливых сообщениях.       Это совсем не похоже на поведение человека, который спешит в аэропорт. Напротив, складывается впечатление, словно у Криса самый обыкновенный день.       Несмотря на отвращение, Дакота не сразу закрывает приложение. Несколько секунд она смотрит на экран, наивно ожидая — вдруг появится что-то еще, что сможет все это объяснить.       Но ничего не происходит.       И в этот момент внутри нее что-то тихо падает и разбивается.       Она переходит на сайт авиакомпании, находит свой билет и оформляет перенос на более ранний рейс. Цена неприятно кусается, но сейчас это не имеет значения.       На последнем шаге Дакота на секунду останавливается и возвращается в чат с Крисом. Теоретически можно потерпеть. Можно написать еще раз. Можно дать ему возможность объясниться. Но, глядя на свое последнее сообщение, она вдруг понимает, что не хочет.       Она уже знает, как это бывает, когда ты вечно ждешь. Видела это множество раз.       Не давая себе возможности передумать, Дакота заходит в настройки и блокирует Криса, а затем откладывает телефон. Некоторое время она просто сидит, глядя в окно. Люди идут по своим делам, за стеклом медленно проезжают машины. На фоне этой повседневной нормальности Дакота чувствует себя инопланетянкой.       Внутри у нее тихо. Не спокойно, а именно тихо — так бывает после того, как принимаешь окончательное решение.       В отель она возвращается тем же длинным маршрутом. Собирает вещи, проверяет документы, вызывает такси. Когда машина трогается, Дакота на секунду задерживает взгляд на улице, по которой ехала вчера, но почти сразу отворачивается.       Она не думает о том, что будет дальше. Просто едет в аэропорт.