Глава 3: Свобода, чистота и независимость
19 февраля 2024 г., 22:00
План экскурсий, составленный Вельзевул, в самом деле оказался очень насыщенным, и уже в первый день они отправились в Лувр. К огромному счастью, у них были забронированы билеты на десять утра, несмотря на то, что самые популярные часы посещения музея – гораздо раньше, что дало возможность немного освоиться в городе и насладиться своим первым парижским завтраком.
Подростки разбрелись по переулку, заполненному разнообразными кофейнями и небольшими ресторанчиками, чересчур энергично метаясь от одного к другому.
А ведь сейчас только 9:20 утра.
Кроули был в аду.
Слава Богу, что он уже не первый год преподавал естествознание большинству учеников, поэтому все они были хорошо знакомы с его обычным угрюмым поведением по утрам и держались подальше, не принимая близко к сердцу недовольное ворчание. Чего не скажешь о Азирафеле, от бодрого вида которого резало в глазах – будто прямиком на солнце смотришь.
И это в 9:20 утра.
Кроули бочком протиснулся сквозь толпу пешеходов к окошку симпатичной уличной кофейни, но хватило одного взгляда на табличку с меню, чтобы он, скривившись, развернулся обратно, тут же натыкаясь на последующего за ним Азирафеля. Кроули не был уверен, что сможет выдержать утренние придирки учителя английского, поэтому, покачав головой, попытался увести его:
– У них нет чая. Можем посмотреть в другом месте.
Единственный плюс отвратительно приятного настроения Азирафеля – то, что оно было способно компенсировать отсутствие такового у Кроули. Фелл довольно-таки понимающе относился к ситуации и подошел к серьезному выражению лица Кроули с толикой юмора. Несколько часов хорошего сна действительно творили чудеса.
– Мой дорогой друг, я не боюсь эспрессо, – он… это что, усмешка была? Кроули просунул костяшку пальца под очки, потирая глаза и прогоняя остатки сна. – Наш кофе редко соответствует моим предпочтениям, но я уверен, Париж сможет предложить что-нибудь получше. Как думаешь? – продолжил Азирафель.
Кроули открыл было рот, чтобы ответить, но поскольку процесс пробуждения его умственных способностей прогрузился лишь на тридцать процентов, Азирафель проскочил мимо него к окошку прежде, чем он успел издать хотя бы звук. Кроули на автомате двинулся за коллегой, наблюдая, как он заказывает напитки, и чуть было не начал заказывать себе, вовремя вспоминая, что только что видел, как это уже сделал Фелл, а затем, дождавшись, когда два стаканчика с эспрессо передадут через стойку, вернулся следом за ним к оживленной улице.
Оказавшись в стороне от потока людей, Азирафель протянул ему один из них.
– Помнится, ты говорил, что просыпаешься только с… Что там было? Американо? – Кроули кивнул. – Так вот, а я слышал, что хороший кофе должен говорить сам за себя. Надеюсь, он оправдает ожидания. Твое здоровье.
Бумажные стаканчики звякнули, и Кроули сделал глоток. Кофе был совершенно несравним с той непонятной жидкостью, которую он обычно покупал в круглосуточной забегаловке рядом со своим домом, а насыщенный вкус напитка заставил бы устыдиться даже некоторых его любимых бариста в городе. Он сосредоточенно свел брови и воодушевленно закивал головой в знак одобрения.
Лицо Азирафеля засветилось, и он, видимо, дожидаясь, пока Кроули попробует первый, поднес свой стаканчик к губам. Замедлившись на секунду, прежде чем сделать глоток, он вдохнул аромат, словно дегустирует дорогое вино, и довольно заурчал.
Это должно было быть предупредительным звоночком перед тем, что произойдет дальше.
Но сейчас 9:34 утра. И Кроули включился всего лишь на тридцать пять процентов.
Удовлетворенный стон, вырвавшийся из горла Азирафеля после первого глотка, определенно относился к категории "порнографический".
– Боже мой, – пробормотал Азирафель, прижимаясь губами к стаканчику. – Это же просто великолепно. Я серьезно намерен растягивать удовольствие.
На что Кроули одним отчаянным глотком допил остатки своего кофе.
Не столько из-за нужды в кофеине – он уже проснулся, спасибо, сколько надеясь, что кофе придаст ему достаточно сил и поможет заглушить этот неприличный звук, который заезженной пластинкой закрутился в его голове. И когда это, само собой, не сработало, он решил использовать пустой стаканчик в руках как предлог, исчезая в поисках урны.
Это было… довольно интересно, да.
Отвлекшись на громкий и мелодичный момент наслаждения, до Кроули дошло, в чем действительно дело, только когда он избавился от стаканчика. Азирафель удивил его. И нет, не своими нелепыми звуками. Не только ими, точнее. Этот заносчивый умник, вечно правый и вечно во всем правильный, грезящий мечтой – стать профессором Гарварда, был последним человеком в мире, от которого Кроули ожидал, что тот захочет попробовать что-то новое, даже такое незначительное, как завтрак, да еще и с таким упорством и готовностью будет стремиться сделать это.
Это на самом деле мелочь, но в работе Кроули именно мелочи, как правило, раскрывали суть.
Возможно, Азирафель был более гибким в своих убеждениях и привычках, чем он привык его считать.
***
Азирафель был рад вернуться в Лувр спустя столько лет, но все воспринимается совершенно иначе, когда приходится еще и следить за школьниками. Кофе – невероятный– сделал все возможное, чтобы разбудить его и подготовить к этому дню, но привычное для него напряженное состояние взяло верх, когда он одновременно пытался присматривать за учениками, слушать экскурсовода и следовать учебному плану Вельзевул. Учитель английского надеялся, что все более-менее нормализуется, когда ближе к обеду экскурсовод оставила их, но стоило его разуму осознать, что один источник стресса исчез, как он тут же удвоил нагрузку на два оставшихся. Конечно, Кроули был рядом и помогал контролировать процесс, но, если честно, больше было похоже на то, что он собирается занять место третьего источника. Сказать, что Фелл был застигнут врасплох, когда тонкие пальцы обхватили его запястье, пока он перебирал бумаги – ничего не сказать. Прикосновение было теплым, поразительно нежным, но достаточно настойчивым, чтобы четко дать понять свои намерения и заставить резко остановиться. Но с толку его сбил не сам жест, а тихое, произнесенное Кроули «брось это все». Азирафель замер. Он переводил взгляд с руки коллеги на пачку листов в своей, на его хмурый взгляд, скрываемый за очками, а затем обратно вниз. Замешательство усиливалось. – Н-но Вельзевул. Л... Лувр, – заикаясь, проговорил он, протягивая стопку бумаг, словно учитель естествознания их не видел. – Им же нужно… – Не нужно, – Кроули вновь коснулся его руки, легко и мягко опуская ее, – Просто дай им прочувствовать все это самим. Полностью погрузиться и насладиться произведениями искусства, а не пытаться втиснуть свои мысли и ощущения в трехстрочный анализ. Когда Кроули повернулся, окидывая взглядом галерею, Азирафель проследил за движением его головы, и в этот момент полной тишины в своем сознании, учитель английского, наконец, смог рассмотреть помещение без ослепляющего красного фильтра паники. Ученики свободно прогуливались группами и парами, посмеиваясь и тихо переговариваясь между собой, и восторженно указывали пальцами на картины маслом, огражденные в целях безопасности бархатными канатами, держа телефоны в руках для селфи или просто фото. Нежное прикосновение кончиков пальцев к его коже исчезло, когда Кроули засунул руку обратно в карман, а его собственная – так и осталась свисать вниз, удерживаемая призрачным грузом. Ученики прекрасно обходились и без его назойливого внимания – это было ясно, но ему все еще не давало покоя другое. Он не ожидал, что Кроули – мистер великий ученый, король "это не так работает" и мастер не поддерживать разговор – так легко отмахнется от плана Вельзевул. Он думал, что Кроули понравится аккуратно составленный опросник, его стандартизация и возможность оценивания. Азирафель опустил взгляд на стопку бланков. Вопросы были простыми, и на весь процесс, вероятно, уйдет не больше получаса, но он уже представлял себе насупленные брови и беспокойное ерзанье учеников, пытающихся описать полученные эмоции в рамках ограниченного словарного запаса иностранного языка. Еще раз оглянувшись на их радостные, восхищенные лица, он понял, что Кроули прав. Было бы жаль прерывать их. Он поправил края стопки бумаг и засунул их в портфель – минус два источника стресса одним махом. Теперь он совершенно не знал, чем ему заняться. Видимо, не помешало бы как следует насладиться Лувром. Пока он погряз в своих размышлениях, Кроули куда-то подевался, и спустя какое-то время Азирафель заметил его, прогуливающегося в другом конце зала, небрежно засунув пальцы за ремень и откинув голову назад, любуясь невероятными произведениями искусства, украшающими стены. Фелл метнулся в его сторону прежде, чем успел хорошенько это обдумать, нагоняя возле огромной витиеватой рамы. Увидев, что Кроули неподвижно стоит перед картиной, ссутулив плечи и медленно постукивая пальцами по поясу, Азирафель осознал свою ошибку. Даже если коллега и удивил его своим педагогическим подходом, собеседником он все равно оставался отвратительным, и вряд ли вообще заинтересован находиться здесь. Худшую компанию для посещения художественного музея сложно себе представить. Тем не менее, Фелл не хотел выглядеть чудиком, который носится туда-сюда по галерее и даже не останавливается, чтобы рассмотреть картины, мимо которых ходит. Поэтому он остался на месте, созерцая красоту мазков кисти перед собой, и мысленно делая себе пометку – пойти в противоположном направлении, когда закончит. Возможно, если он так и будет стоять тихо и спокойно, Кроули не з… – Что это за картина? – лениво протянул Кроули, стоявший рядом с ним. Его голова все еще запрокинута назад, и, хоть было и трудно понять, куда именно он смотрит, казалось, что он увлечен лицом женщины, изображенной в центре картины перед ними. Или, вероятно, ее обнаженной грудью. Азирафель сделал глубокий, успокаивающий вдох, и сейчас, когда больше не приходилось так нервничать из-за учеников и школьных заданий, он действительно сумел помочь. Начинать разговор с саркастических замечаний было бы некрасиво, особенно учитывая, насколько умиротворенным был Кроули с ним все утро, так что, он приложил все усилия, чтобы придать своему голосу самый доброжелательный учительский тон, во избежание того, что, несомненно, могло бы обернуться "неприятным диалогом". Он узнал картину, но все равно подошел к табличке с информацией, чтобы освежить свои воспоминания о деталях. – "Свобода, ведущая народ", – прочел он. – Одно из множественных восстаний во Франции в... В 1830 году, верно. Кроули посмотрел на табличку, хотя она была слишком далеко, чтобы он смог что-нибудь разобрать, а затем вернул свой взгляд обратно к женщине. Она шла вперед, переступая через груду тел, держа в одной руке французский флаг, а в другой – винтовку. Платье ее было разорвано и слетало с плеч, но безмятежное выражение лица было приковано лишь к представителям различных социальных классов, идущих следом за ней. – Так значит она – олицетворение Свободы, – констатировал Кроули. Азирафель кивнул. – Что ж, очень умно – изобразить ее с голой грудью. Куда еще свободнее... Учитель английского на мгновение замер. Не совсем то, что он хотел сказать. – Я... э-эм... полагаю, некоторые воспринимают ее как символ чистоты, – осторожно сказал он, не отводя взгляд от картины. – Предполагается, что она олицетворяет собой саму революцию и все, что хорошо для Франции. Чистоту идеи и праведные цели. Ну, в широком смысле. – Не сказал бы, что это в стиле французов. Краем глаза замечая движение, Азирафель повернул голову, и, конечно же, Кроули хмурился. Ну, или что-то похожее. Сморщив нос, он свел брови дугой, но при этом как-то странно улыбался. Это… это провокация, осознал он, и не смог не улыбнуться в ответ недоверчивой улыбкой. Потому что в этот раз Кроули не был категоричен. Сейчас между ними не было той глухой стены, которая обычно возникала во время всех предыдущих коротких попытках поговорить о химии или биологии. Кроули не отмахивался от него со словами "нет, нет, пойми же…", и не закатывал глаза на очередную теорию Азирафеля. Он просто предлагал что-то новое, альтернативное, словно кидал записку через весь класс, наблюдая, прочтет ли Азирафель или отбросит в сторону. Он понял, что пауза затянулась, и, паникуя, отвернулся, пытаясь вспомнить, что еще знает об этой картине. Будет обидно, если разговор так быстро закончится, не позволив узнать, как далеко они смогут продвинуться. Заметив заминку, Кроули тоже посмотрел на Свободу. Его поза оставалась спокойной и расслабленной, но внезапно он заговорил чуть быстрее, придав голосу больше убедительности и уверенности, словно стараясь донести свою мысль до собеседника прежде, чем его сочтут дураком. – Тебе не кажется, что пропагандистская картина, подобно этой, должна вдохновлять на… не знаю, на какую-то страсть, на агрессию, на безудержный национализм, – предложил он. – А не изображать такие мягкие и нежные нотки чистоты и непорочности, как будто… как будто Свобода не в курсе, что стоит там голая. Слова Кроули разожгли свет в сознании Азирафеля, и он, наконец, смог подобрать слова, которые так долго и упорно искал. Несмотря на то, что, формально, учитель естествознания все еще с ним не соглашался, пришедшая на ум библейская аллегория была именно тем, что нужно, чтобы связать воедино нити его потерянных мыслей. – Но ведь в этом и весь смысл! – воскликнул он, и его руки подрагивали от волнения. – Мы сравниваем непорочность и чистоту нагого тела с Эдемским садом, до того, как Адам и Ева впервые вкусили яблоко. А что может выступить лучшим примером бунта, как не этот? Кроули повернулся к нему с приподнятыми бровями и приятно удивленным выражением лица, явно не ожидая такой тонкой и смелой отсылки от Азирафеля. Спустя мгновение, уголки его губ дрогнули, и он растянулся в практически светящейся от восторга улыбке. Учитель английского точно не мог сказать, был ли этот его кивок знаком согласия или поздравления, но затем Кроули сменил свою широкую улыбку на ухмылку и снова повернулся к картине, а Азирафель гордо выпрямил спину, чувствуя одобрение. – Ладно, принимается, – наконец согласился Кроули. – Но мне все равно больше по душе независимость. Азирафель молча кивнул, и настоятельный учительский голос окончательно и бесповоротно затерялся в круговороте открывшихся возможностей. Ему тоже больше нравилась независимость. В конце концов, несмотря на то, что они все еще играли роль нянек для дюжины неуправляемых гиперактивных подростков, Азирафель получал гораздо больше удовольствия, чем ожидал. Непринужденная прогулка Кроули была не такой уж расслабленной – он по-прежнему старался держаться неподалеку от мест, где бродило большинство учеников, постоянно поворачивая голову посреди разговора и окидывая взглядом зал, благодаря чему Азирафель просто таскался следом за ним без особого беспокойства. Они неспеша рассматривали каждую картину, мимо которой проходили, шепотом споря о контексте и символизме одних, и любуясь в безмолвном восхищении другими. А в залах со скульптурами Кроули не останавливался, предпочитая обходить экспонаты по кругу и указывать на их физические детали, пока Азирафель размышлял об их незримых значениях. Они разошлись в поисках еды, и когда по чистой случайности столкнулись снова, Азирафель почему-то даже обрадовался его компании. В конце экскурсии учитель английского все-таки раздал ученикам листы с заданиями, и дал двадцать минут времени, чтобы они сфотографировали понравившиеся произведения в качестве материала для опроса. Таким образом, по его словам, они смогут заняться ответами на вопросы уже дома, и Вельзевул не будет никого отчитывать за невыполненную работу. А когда Азирафель украдкой взглянул на своего коллегу, обнаружил, что Кроули улыбается ему, и неожиданно почувствовал облегчение.***
Они снова спорили. Азирафель очень смутно осознавал, что буквально рядом с ними вообще-то находятся ученики, но даже их присутствие не могло заставить его сдержаться. Возможно, ему следовало бы постесняться и взять себя в руки, но, как оказалось, остановиться – было выше его сил. Потому что сейчас все было иначе. В смысле, отличалось от их обычных перепалок. Даже будучи в таком раздраженном состоянии, Азирафель каким-то образом умудрялся веселиться. Некоторые из учеников внимательно следили за ними, переводя взгляд с одного конца стола на другой, словно следили за теннисным матчем, когда как остальные уже просто оставили попытки понять этот бред. – Дело в том… в том… – Кроули прищурился, словно это помогало ему вспомнить суть. – Ну так в чем же? – насмешливо спросил Азирафель, деловито делая глоток воды. – В том, что у тебя нет никаких доказательств, – внезапно воскликнул Кроули. – Ох, тогда прошу прощения! – он холодно рассмеялся, но из-за нелепого ликующего вида Кроули смех получился куда более искренним, чем хотелось бы. – Если это считается весомым аргументом, значит, я сильно недооценил большую часть эссе, попадавших ко мне на стол за все эти годы. – А у тебя есть аргументы получше? Хотя бы один? – Во-первых, существуют менее примечательные и более подходящие места для встреч секретных агентов, чем Сент-Джеймсский парк. В самом центре Лондона, серьезно? – Но ты не можешь доказать, что они там не встречаются! Кроули махнул рукой, расплескивая жидкость из своего стакана, словно это был уже его четвертый бокал вина за вечер. К счастью, всего лишь первый – с водой. Азирафель устало выдохнул, но улыбка упорно не хотела сходить с его лица. Было слишком приятно видеть учителя естествознания таким воодушевленным. Официант с напитками подошел к их столу раньше, чем Азирафель успел бы совершить непростительную ошибку и продолжить спор. Бокалы и бутылки нетерпеливо расхватывались с подноса и передавались по рукам, и только совместными усилиями обоих учителей удалось привлечь всеобщее внимание до того, как сделаются первые глотки. – За всех нас! – торжественно воскликнул Азирафель, пока момент не был упущен. Он с удовольствием наблюдал, как все стремительно поднимают руки над столом вместе с ним. Их первый ужин вряд ли можно было назвать таковым – скорее быстрым перекусом в ресторане отеля, с тихими разговорами, утомленные длительной дорогой. Теперь же у учеников была возможность и силы принарядиться и попробовать новую кухню, поужинав в приличном ресторане, где они могут попрактиковаться в ведении светских бесед и самостоятельном выборе блюд. Это, безусловно, повод, который стоит отметить, но Кроули протянул руку, останавливая соприкосновение первых бокалов. – Эй, мы же во Франции, народ, вы чего! - перебил он, протягивая свой бокал через стол. – Нужно поддерживать зрительный контакт, когда чокаетесь! Так, давайте бегом, смотрим друг на друга. Он демонстративно заглядывал в глаза каждому ученику, тянущемуся к нему с бокалом, и ухмылялся, наблюдая, как они повторяют это между собой, а затем повернулся к Азирафелю. – А что это вообще значит? – посмеиваясь, спросил Фелл. – Плохая примета, – важно кивнул Кроули, – Семь лет плохого секса. Азирафель понял, что выбрал неудачный момент для первого глотка, когда подавился белым вином, забрызгивая тарелку. Несколько учеников с другой стороны стола, видимо, последовали его примеру, а затем вся группа разразилась громким смехом. Вероятно, ему не помешало бы рассердиться на Кроули за такую невоспитанность, так же, как ему следовало бы смутиться за столь упорный спор о этике кормления уток в общественных местах, когда они изучали меню с напитками, но он был слишком поглощен абсурдностью обеих ситуаций, чтобы заботиться о чем-то еще. – Боже правый, – кашлянул он, резко ставя свой бокал на стол. – Только не говори, что ты еще и суеверный. Кроули бросил на него взгляд, показывающий "хочешь поговорить об этом?", и неожиданно они снова вернулись к активной жестикуляции руками и безобидным подколам друг друга. Их "споры" продолжались на протяжении всего ужина, прерываясь только чтобы похвалить еду и перекинуться парой фраз с учениками, сидящими по обе стороны от них, а после снова возвращаясь к взявшейся из ниоткуда теме. И продолжились даже когда они вышли из ресторана, свободным строем направляясь в отель. Лишь задержавшись в коридоре, они ненадолго затихли, убеждаясь, что все ученики благополучно добрались до своих номеров, а затем вспыхивая с новой силой, когда Азирафель плюхнулся на свою кровать, а Кроули откупорил бутылку вина, которую он вчера прикупил. Если бы Азирафель притормозил на секунду и задумался, то его наверняка бы ошарашил тот факт, что им с Кроули удавалось так долго беспрерывно разговаривать – они с такой легкостью переключались с темы на тему, иногда даже соглашаясь в чем-то, но довольно быстро снова переходили к бурным дебатам. По правде говоря, он был слишком увлечен происходящим, чтобы вообще что-либо замечать, наслаждаясь мягкими перепалками не меньше, чем увлекательными гипотетическими вопросами, особенно после того, как его губ коснулась капелька Шираза. Вскоре они уже сидели при слабом свете ночника, и их беседа сопровождалась стойким шумом ночного движения и раздающимися где-то вдалеке сиренами. Азирафель удобно устроился на своей кровати, откинувшись на одну руку, а в другой держа пластиковый гостиничный стаканчик, который был слишком неподходящим для молодого красного вина. Напротив него на кровати сидел Кроули, если это можно было так назвать: растянувшись под неестественным углом, он подогнул под себя одну ногу, а вторую – вытянул вперед, упираясь локтем в матрас. Азирафель удивлялся, насколько ему было комфортно в данный момент – он мог бы просидеть так всю ночь, и какая-то его часть даже хотела этого. А осознав, с кем находится, учитель английского неожиданно рассмеялся себе под нос от подобных мыслей. Кроули, запнувшись на полуслове, с любопытством посмотрел на него, и Фелл заерзал от такого пристального внимания. – Я просто задумался, – неразборчиво пробормотал он, делая большой глоток вина. – Вспоминал сегодняшний день. Мы так прекрасно провели время в Лувре. Я даже не ожидал, что ты… Я вообще ничего от тебя не ожидал, если честно. Оказывается, ты неплохо разбираешься в искусстве, судя по твоим рассуждениям об этом всем, а я и подумать не мог, что такое возможно. Он звучал чересчур развязно для такого небольшого количества выпитого вина, но было слишком сложно не разволноваться под многозначительным, пронзительным взглядом этих круглых очков. К счастью, Кроули, похоже, все понял и не стал отпускать комментарии по этому поводу. – С чего ты вообще так решил? – наконец, спросил он. Азирафель сосредоточенно разглядывал свой Шираз, взбалтывая вино в стаканчике. – Ты всегда казался мне таким строгим и непреклонным преподавателем. А в один из наших первых разговоров ты просто… ну, помнишь… такой «я прав, а ты нет», – он высоко задрал голову и понизил голос, изображая угрюмого учителя естествознания, при этом не осмелившись взглянуть собеседнику в глаза. – Слишком сильный контраст. Отпивая из своего стакана, Кроули фыркнул, чудом не разбрызгивая ни капли на белоснежное постельное белье. – Естественно, я должен быть строгим и непреклонным. Это же наука! – воскликнул он. – Детям необходимо знать все жесткие и неизменные правила, чтобы перейти к самой интересной части со всеми этими гипотезами и экспериментами. Нет никаких "наверное" и "может быть" в сопоставлении элементов с их порядковым номером в периодической таблице. Его голос прозвучал резко, а губы скривились в недовольной гримасе, но расслабленная поза и непринужденные движения рук говорили Азирафелю о том, что все не так плохо. – Полагаю, в этом есть смысл, – довольно робко пробормотал он. – Но ты все равно был таким высокомерным. – Что? Я был высокомерным? – Кроули резко выпрямился, и все ощущения легкости и спокойствия испарились. – Это я-то? Ты… – Еще вина, дорогой? Азирафель вскочил на ноги и выхватил из рук Кроули почти пустой стакан. Ретироваться к барной стойке в двух шагах – вряд ли можно было назвать спасительным бегством, но других идей, как мягко притормозить разговор и не позволить ему перейти в другое русло, у него не было. К облегчению Азирафеля, Кроули молчал, послушно ожидая, пока он разливал им напиток, и уже практически вернулся в привычное полугоризонтальное положение, когда учитель английского протягивал ему стакан. Нелепая поза мужчины успокаивала, но Азирафель все еще не решался заговорить, боясь испортить вечер, да и не зная, что вообще сказать. В конце концов, Кроули продолжил сам: – Неужели я действительно перегнул палку при нашей первой встрече? Азирафель пожал плечами, не в силах скрыть самоуничижительную улыбку, и мысленно ругая себя за то, что в принципе заговорил об этом. – Самую малость, да. Кроули тяжело вздохнул, снова нахмурившись. – Я… н-гк… Ну, прости меня, – проворчал он к большому удивлению Азирафеля. – Очень некрасиво с моей стороны. Ты не подумай, я не оправдываюсь, потому что это было сто лет назад, и я не имею ни малейшего понятия, что тогда творилось у меня в голове. Просто как-то неприятно осознавать, что я когда-нибудь мог повести себя подобным образом с учениками и заставить кого-то бояться задавать вопросы. Азирафель судорожно выдохнул, осознав сказанное. – Уверен, ты не… – начал он, но, как оказалось, Кроули еще не закончил. – Неудивительно, что ты ведешь себя со мной как придурок. Фелл замер с открытым ртом, глядя, как Кроули невинно потягивает вино. – Что, прости? – наконец, потрясенно выговорил он. – Я не… – Мистер Кроули? Оба мужчины вскинулись, услышав слабый, нерешительный стук в дверь. Когда голос послышался во второй раз, уже чуть громче, Кроули откинул голову назад и лениво простонал. Азирафель махнул ему рукой, поднимаясь на ноги. – Я открою, – пробормотал он, и Кроули с удовольствием вернулся к своему стакану. Учитель английского отставил вино в сторону и потер руками лицо, пытаясь привести себя в чувства. Он старался побороть легкое опьянение по пути к двери, но встретившись взглядом с взволнованными и широко раскрытыми глазами Джереми Уэнслидейла, вопрос с отрезвлением мгновенно решился. – Добрый вечер, – вежливо поприветствовал Азирафель. – Что-то случилось? Уэнслидейл вскинул голову, встречаясь с ним взглядом. Он замялся, заглядывая в комнату через плечо учителя, словно проверяя, есть ли у него другие варианты, но, в конце концов, смирился со своей удачей. – Э-эм, мы… – его голос практически дрожал, и когда он опустил взгляд на свои ноги, Азирафель напрягся. – Мы не можем разобраться с ледогенератором. Мне кажется, Брайан сломал его. Фелл облегченно выдохнул. – Не волнуйся. Давай я посмотрю. Уэнслидейл провел его по коридору и они свернули за угол, где вокруг большого серебристого аппарата столпились его одноклассники. Услышав их шаги, подростки все разом оживились, и Азирафель изо всех сил старался не замечать разочарованных выражений лиц, когда они увидели, кого он с собой привел. Пеппер Мунчайлд и Адам Янг – оба из его класса – копируя Уэнслидейла, блуждали взглядом за его спиной в поисках альтернативного варианта, и Азирафель натянул улыбку, не подавая виду. В конце концов, у всех учеников есть свои любимчики. – Что у вас тут не получается? – спросил он, отдергивая свой помявшийся свитер. Адам, первым проявив инициативу – как всегда, впрочем, – подскочил к аппарату, чтобы объяснить проблему, и благодаря кучке жаждущих учеников, кивающих у него за плечом и периодически высказывая свои соображения, им, наконец, удалось показать учителю, куда именно они нажали и что пошло не так. Азирафель протиснулся между ними и прищурился, глядя на открытое меню настроек на экране. Это был сравнительно современный аппарат с излишне мудреными функциями, в которые включался лед, приготовление напитков и еще три чего-то там, на что Азирафель не стал обращать внимание, предпочитая заняться текущей задачей. Ученики каким-то образом перепутали настройки и не смогли разобраться с французским меню. Хорошая новость заключалась в том, что французский интерфейс был самой сложной частью, и Азирафель смог предоставить им лед легким нажатием одной кнопки. Учитель английского дернулся, когда машина зажужжала, и, несмотря на мрачные взгляды, встретившие его по приходе, ученики разразились радостными возгласами. – Ну вот и все, нечего было так переживать. Думаю, вы – не самое суровое испытание, которое приходится выдерживать таким вещам, – улыбнулся он Уэнслидейлу, просиявшему ему в ответ. Какое-то время он понаблюдал, как они хаотично выстраиваются перед аппаратом, а затем незаметно оставил их, понимая, что нет особой необходимости контролировать, сколько льда они себе нагребут. Только войдя в номер и закрыв за собой дверь, Азирафель смог расслабиться. Он и не подозревал, каким напряженным был, покидая свое тихое убежище и снова общаясь с учениками, хотя формально именно для этого он здесь и находился. Было так легко и просто ослабить бдительность после нескольких приятных часов общения с Кроули – человеком, которого он некогда считал неспособным на подобное. Кстати, Кроули… Его нигде не было видно. Азирафель остановился, осматривая по кругу комнату, пока не заметил тонкую полоску света из-под двери ванной – несомненно, он уже готовился ко сну, что было отличной идеей. Следуя его примеру, Азирафель заковылял за своей пижамой, оставленной аккуратно сложенной под подушкой. Его изначальный план заключался в том, чтобы по-быстрому переодеться возле кровати, пока Кроули занял ванную, но замок щелкнул раньше, чем он успел хотя бы начать раскладываться. Услышав шаги вошедшего в комнату коллеги, Азирафель бросил через плечо вежливый взгляд, и тут же застыл при виде обнаженного торса и обтянутых полотенцем бедер. – Ой, извини-и, – протянул Кроули, едва взглянув на него. – Я думал, ты там надолго застрял. Азирафель моргнул. Его руки зависли в воздухе, не в состоянии вспомнить, как расстегиваются пуговицы, и к счастью, внимание Кроули было приковано к выбору чистой одежды в шкафу. Забудем о утках, секретных агентах и неуместных суевериях. Больше всего Азирафелю было стыдно за то, что в этот момент он оказался чересчур заинтересованным. В пятьдесят четыре года вид другого мужчины без рубашки не должен быть таким уж необычным зрелищем – по сути, и в самом деле ничего особенного в этом нет. Но он был так распален долгим вечером хороших дискуссий и еще более хорошего вина, что стрелочка на шкале в его голове каким-то образом передвинулась с «закоренелого профессора-холостяка, который перестает существовать после занятий» на «о, а давай-ка устроим свою личную жизнь», в самый неподходящий момент. И Кроули не был непривлекательным. Азирафель никогда, конечно, этого не утверждал, даже в мыслях, но так же никогда и не задумывался об этом. Ему просто раньше не доводилось оказываться в ситуациях, где можно было должным образом оценить его. – Да-а, Слава Богу, обошлось без порчи имущества, – рассеянно ответил он. Кроули одарил его развязной улыбкой и перекинул чистую одежду через плечо, и пока Азирафель размышлял о том, как невообразим был тот факт, что тело становится более притягательным, когда какую-то его часть прикрывают одеждой, Кроули отвернулся в поисках остатков вина. – Это пока. Прошло всего два дня. Успеют еще. Азирафель едва слышно рассмеялся над шуткой, слишком сосредоточенный на подергивании кадыка и изгибе шеи Кроули, пока тот делал глоток. Когда он опустил стакан, его губы блестели красным, а язык, такой же темный, как и его влажные рыжие волосы, высунулся, подхватывая стекающие капли вина. Кроули был слишком занят поиском места, куда бы можно поставить стакан, чтобы заметить, как Азирафель довольно откровенно и довольно неуместно пялится, и обратил внимание на учителя английского только после того, как умостил стакан на подставку в изножье кровати Фелла. Только… Это была не подставка. Это была книга. Одна из книг Азирафеля. И чертова книга была именно в мягкой обложке. Все трепетное влечение развеялось, наваждение спало, и Азирафель, шикая, подскочил, убирая стакан. Вручив его Кроули в руку, он поднес к лицу книгу, проводя большим пальцем по обложке в отчаянной попытке стереть красное пятно, не успевшее еще въесться в бумагу. – Ой, да ничего страшного, – проворчал Кроули в ответ на недовольное бормотание Азирафеля, и в его тоне послышалась насмешка. Но это было бесполезно – Азирафель не сдвинулся с места, готовый просидеть хоть всю ночь, если придется, слюнявя палец и оттирая обложку. Это не какой-то ценный экземпляр или редкое издание – просто он хранит эту книгу уже довольно давно и она была дорога сердцу. Но прежде всего, это дело принципа. Понимая, что его ждет только недовольный шепот и холодные взгляды, Кроули поплелся обратно в ванную, чтобы переодеться в уединении.
