Mon Horrible Chéri

      Азирафель еще никогда в своей жизни не подвергался таким испытаниям.       Все остатки жизненных сил, нерастраченных на присмотр за учениками, были целиком и полностью направлены на его самоконтроль. Во время этой поездки им пришлось пожертвовать огромным количеством личного пространства, и теперь, чтобы установить хоть какую-нибудь дистанцию между ним и Кроули понадобилось бы как минимум полтора чуда, а сдерживать поток своих беспорядочных мыслей становилось все труднее. Он твердил самому себе, что если не может отгородиться и выбросить этого мужчину из своей головы, то должен хотя бы мыслить как профессионал.       Легче было сказать, чем сделать, но другого варианта не оставалось. Где бы он не находился – под пристальными и любопытными взглядами болтливых старшеклассников или в своем гостиничном номере, наедине с удручающе обаятельным и привлекательным мистером Кроули, – ему не следует поддаваться притягивающей силе магнита, необъяснимым образом оказавшегося у него между ребер.       Азирафель напоминал себе, что он пятидесятичетырехлетний преподаватель средней школы со съемной квартирой и кухонным подоконником, усеянным умирающими кактусами. Он не имел права заводить бурные любовные романы в таком романтичном городе, когда обязан оставаться ответственным взрослым, единственным, кто достаточно опытен, чтобы удержать это путешествие на плаву. Ну, точнее, об этом ему пытался напомнить маленький ангел, сидящий на его плече. Но его тоненький, отрывистый голосок все больше терялся среди влюбленных вздохов демона с другой стороны, который радостно хихикал при виде Кроули, спешащего к нему с утренним кофе, и подстрекал наконец разобраться с этой затянувшейся улыбкой на лице другого мужчины.       По большей части Азирафелю удавалось игнорировать их обоих, и он даже смог отогнать наиболее неуместные из своих блуждающих мыслей, что оказалось довольно нелегко, поскольку он чувствовал, как его в самом деле испытывают буквально на каждом шагу. Но, так или иначе, у него получилось пережить эту ночь и остаться целым и невредимым после этих утренних знаков внимания.       Но что действительно усложнило и без того непростое положение дел Фелла – это посещение театра Ле Ранелаг и все утро, проведенное в его стенах. Когда их группу усадили на утренний спектакль "Сирано де Бержерак" и приглушили свет, Азирафель внезапно ощутил себя пленником во власти темной уютной аудитории и всей ее камерной тишины. Собор Нотр-Дам не мог сравниться ни с напряженным молчанием, окутывающим учителей во время представления, ни с этим крошечным расстоянием, разделявшим их между сиденьями.       Он ожидал, что придется потратить больше времени на то, чтобы шепотом переводить ученикам, но они, похоже, с удовольствием смотрели спектакль и на чистом французском, обходясь своим ограниченным школьным словарным запасом и эмоциональным выступлением актеров. Он, конечно, гордился тем, что они так наслаждались постановкой, почти не задавая вопросов и не отвлекаясь, но из-за этого ему не на чем было сосредоточиться, кроме как следить за разворачивающимся любовным треугольником на сцене и тенью мужчины рядом с собой.       Актеры скрылись в темноте, чтобы подготовиться к следующей сцене, и в эту короткую паузу, пока остальные зрители вздыхали и ерзали на своих местах, Азирафель осмелился бросить взгляд на подлокотник справа от себя. Он сразу же заметил, что нога Кроули больше не подпрыгивает, как это было в начале выступления; ее ритмичные движения, видимо, переместились на его руку, большой палец которой беспокойно плясал по кончикам остальных. Сухожилия на тыльной стороне были напряжены, подчеркиваемые внезапно включившимся светом, зовущим толпу обратно к сцене, и Азирафель, решив не зацикливаться на этой странной нервозности Кроули, быстро повернулся, присоединяясь и возвращая свое внимание к пьесе.       Только… Кроули потянулся за ним.       Он переместился на своем сиденье на секунду позже – это было легкое, неожиданное скольжение вниз, возможно, незаметное для всех, кроме Азирафеля, ощутившего тепло ноги Кроули, притиснувшейся по всей длине к его собственной.       Чувствуя, как из легких резко куда-то подевался весь воздух, Фелл невидящим взглядом уставился на сцену. Он ничего не слышал из-за внезапного хлынувшего потока крови к ушам, вспыхивая от жара, исходящего от бедра Кроули, которое, к слову, больше не шевелилось, и даже не подпрыгивало, а просто неподвижно, плотно прижималось к его ноге – коленом к колену, бедром к бедру, крепко и целенаправленно.       Пеппер ткнула его в левый бок и Азирафель чуть ли не выпрыгнул из своих брюк.       – Я не поняла последнюю часть, – прошептала она, не обращая внимание на вздрогнувшего учителя.       Он проследил за ее взглядом к постановке, где уже совершенно другие актеры были в разгаре задушевного разговора. Он не заметил смены сцены. Кажется, он даже забыл все французские слова, какие когда-либо знал.       – Прости, дорогая, - прошептал он в ответ, переводя дыхание. – Что-то я и сам потерял нить.       Как только Пеппер повернулась к Нине, сидящей с другой стороны, Азирафель решился снова взглянуть в сторону Кроули. Сперва туда, где соприкасались их ноги, на мгновение залюбовавшись контрастной, четкой линией, пролегающей между ними – расстояние, ранее существовавшее, теперь было полностью сглажено, а черные зауженные брюки оттеняли и подчеркивали каждое едва заметное вздрагивание песочных вельветов, но не отодвигались. Его взгляд медленно поднялся выше, замечая, что пальцы перестали отплясывать, но только потому, что теперь мертвой хваткой вцепились в край подлокотника, и Азирафель вдруг осознал, что Кроули – мистер "тебе точно понравится, ангел" – был так же напуган, как и он сам.       Набравшись смелости, какой никогда не славился, Азирафель, наконец, посмотрел Кроули прямо в лицо. Его глаза, зрачки которых словно две черные дыры, поглотившие янтарную радужку в поисках малейшего проблеска света в темном помещении, уже были прикованы к нему, а затем освещение переместилось, следуя за актером по сцене, отбросив мягкую тень на выступившую ямочку.       Кроули внимательно смотрел на него в темноте. И Кроули улыбался.       Они оба полностью погрузились в спокойную, чарующую атмосферу театра, и пока взгляд Азирафеля прослеживал изгиб губ Кроули, вместе с ним исчезало его самообладание и разрушались все возведенные защитные стены – ровно настолько, чтобы под ребрами снова начало тянуть, а стоило улыбке Кроули чуть дрогнуть, как магнит с уверенным щелчком сомкнулся со своей второй половиной. Азирафель буквально почувствовал это каждой клеточкой.       – Черт, – прошептал он.       Кроули неожиданно рассмеялся – беззвучный порыв воздуха сорвался с его губ, и только тогда Азирафель понял, что произнес это вслух.       Они оба были в полной заднице.

***

      После театра все стало иначе – когда они оба каким-то образом, молча, признали то, что между ними что-то происходит. Видимо, одного слова, сказанного на выдохе, оказалось достаточно, чтобы донести до них весь запутанный смысл.       То, что по идее должно было быть оживленной обеденной дискуссией, прошло в спокойной, более мягкой обстановке, и, вопреки ожиданиям, затянулось не так надолго, а большую часть дня они провели в тишине, обмениваясь безмолвными взглядами, словно любые разговоры были слишком неподходящим вариантом, слишком громким. Разделив обязанности, у них идеально получалось справляться с детьми; стоя во главе экскурсионной группы и перебрасываясь вопросами, Кроули ощущал, как они дополняют друг друга, как становятся словно единым целым.       Учитель естествознания не всегда понимал, что конкретно нужно этому мужчине, когда он вот так закатывал глаза или вздыхал, насупив брови, но каким-то чудным образом каждый раз угадывал. Даже под настырными взглядами учеников, Кроули готов был подчиниться каждому кивку и выполнить любую просьбу Азирафеля, и его это совершенно не смущало.       Дело в том, что он действительно хотел этого. Оказавшись вне безопасной темноты театра, где можно было касаться коленями и открыто любоваться, это казалось единственным возможным способом находиться поближе. И когда дневной свет угаснет, предоставляя им еще одно затемненное убежище, он все равно захочет быть рядом – помогая, впечатляя и узнавая его.       А из-за того короткого вздоха, Кроули осмелился надеяться, что и Азирафель тоже.

***

      День, на удивление, выдался довольно теплым и солнечным, и они коллективно решили воспользоваться этой возможностью, чтобы поработать над оставшимися заданиями миссис Вельзевул в парке, вооружившись французской выпечкой и шоколадными коктейлями.       Свободной группой они медленно направились к садам сквера Бусико: некоторые ученики весело бежали вприпрыжку впереди всех, а другие – лениво плелись позади, держась за руки, но несмотря на окружавших их детей, Кроули и Азирафель шли в самом центре совершенно одни.       В тишине, сопровождающей их прогулку, учитель естествознания размышлял о том, какие вина он уже покупал во время поездки, пытался вспомнить, какое им подавали за ужином и гадал, какое Азирафель захочет попробовать в следующий раз. В номере еще оставалось немного "Шираза" и, хотя преимущественно он рассматривал идею освежающего белого, продолжающаяся вечерняя прохлада искушала его к выбору чего-нибудь терпкого красного.       Оказавшись в тупике, он уже почти был готов спросить мнение Азирафеля по этому поводу, когда коллега неожиданно ахнул и резко остановился посреди тротуара. Кроули вытянулся по стойке смирно и принялся судорожно искать, что могло вызвать такое волнение, но прежде, чем он успел обнаружить причину, учитель английского коснулся его руки и указал на небольшой невзрачный ресторанчик через дорогу.       – Ты не против? – спросил он, затаив дыхание.       Кроули моргнул. Он раньше никогда не видел такого выражения на его лице и теперь столкнулся с трудностями в расшифровке, внезапно снова оказываясь в соборе, став свидетелем чего-то нового, чего-то особенного, чего-то азирафельского.       Очарованный, он молча кивнул и тут же поспешил за Феллом, переходившим дорогу.       Кроули терпеливо ожидал, когда Азирафель выйдет из своего транса и предложит хоть какие-нибудь объяснения, но он не обмолвился и словом, и его мечтательно-задумчивое состояние привело их прямо к открытой террасе. Он остановился перед пустым столиком и легонько постучал пальцами по его поверхности, игнорируя изысканный старинный декор заведения и красивый решетчатый навес над головой, предпочитая вместо этого окинуть быстрым взглядом сидящих посетителей.       – Азирафель Фелл?       Азирафель вскинул голову, услышав свое имя, произнесенное с сильным французским акцентом, а Кроули, в свою очередь, вскинул голову, глядя на Азирафеля. Когда от дверей для персонала к ним помчалась стройная женщина с короткими волосами, эти его широко раскрытые глаза и воодушевленная улыбка, наконец, обрели смысл. Азирафель буквально засветился, увидев, как она, бросив свой пустой поднос на первый попавшийся свободный столик и ловко перемещаясь по террасе, старалась как можно быстрее добраться до учителя.       Эти двое встретились с широко распростертыми объятиями, так открыто радуясь, что даже Кроули почувствовал, как улыбается, просто наблюдая за их воссоединением.       А затем они поцеловались.       Так, все нормально, все хорошо, это Франция.       И, формально, это даже был не поцелуй – их щеки просто соприкоснулись, а губы, возможно, слегка задели ямочки, но трудно определить наверняка. Сначала слева, затем справа, прижимаясь лицами друг к другу на мгновение дольше положенного, словно этот дополнительный контакт мог компенсировать все месяцы или годы разлуки. Но, тем не менее, они поцеловались, и, глядя на это, у Кроули внутри все как-то неприятно сжалось.       Ему это не понравилось. Приветственные поцелуи – абсолютно нормальное, естественное явление. В порядке вещей. По крайней мере, так постарался убедить себя Кроули. Разумеется, они поприветствовали друг друга поцелуем; они же, вероятно, близкие друзья, если судить по взбудораженному Азирафелю. Нет, Кроули совершенно не понравился холодный укол ревности, пронзивший его, и то, как скрутило желудок из-за чего-то столь чистого и невинного.       Азирафель вообще-то не принадлежал ему, ни в каком смысле этого слова. Они едва были друзьями. И едва вообще знали друг друга. Этот негодяй может целоваться с кем угодно. Впрочем, как и Кроули. Они же в городе поцелуев, как-никак.       Но вот только что-то за всю поездку он ни разу не заметил, чтобы его коллега с кем-нибудь обменивался чем-то столь похожим на приветственные поцелуи. Полностью поглощенный этим моментом, взгляд Кроули был прикован к трепещущим ресницам и губам, заставляя испытывать жизненно необходимую потребность ощутить на себе подобную близость. Глядя на эти прикосновения к Азирафелю, даже в такой дружеской форме, он почувствовал, как пересохло во рту от желания – скорее, откровенное отчаяние от желания обладать хотя бы малой толикой того, что было у этой женщины. И это уже ощущалось не как ревность, это была полноценная зависть.       Азирафель и его подруга больше не обменялись ни словом, а затем он повернулся лицом к Кроули и вновь прикоснулся к его плечу. Хорошо, это работает. Он может продолжать в том же духе.       – Жюстин, познакомься, мой коллега – Кроули, – сказал он, не сводя улыбающегося взгляда с Кроули. – Кроули, Жюстин – моя близкая подруга. Мы не виделись уже… Боже, сколько же времени прошло? Лет пять?       Он наконец обернулся к Жюстин и его пальцы сжались вокруг руки Кроули.       – Приятно познакомиться, – улыбнулась женщина, и Кроули вежливо кивнул ей в ответ.       – Она владеет всем этим заведением, можешь себе представить! – воскликнул Азирафель, внезапно взмахнув обеими руками, указывая на – стоило признать – довольно-таки красивый ресторан.       Кроули выразительно закивал в знак одобрения, все еще не будучи достаточно уверенным в себе, чтобы произносить внятные и осмысленные слова через рот, особенно когда руки Азирафеля мельтешили в воздухе, а не услужливо помогали ему удерживаться в реальности через кардиган.       Жюстин улыбалась Азирафелю, пока тот говорил; хотя ее взгляд выражал доброжелательность, но сама улыбка казалась несколько натянутой, когда она следила, как он расхваливает ее достижения. Он замолчал, заметив, и, понимающе кивнув, перешел на французский:       – Я так рад, что у тебя все еще есть это место, моя дорогая. Такой приятный сюрприз – наткнуться на него.       Владелица ресторана заметно расслабилась, говоря на своем родном языке:       – Не обошлось без трудностей, конечно, но, Слава Богу, все уже наладилось. А вот тебя-то я сегодня совершенно не ожидала увидеть в своем ресторане!       – Трудности? Ох, моя милая…       Она отмахнулась от его беспокойства:       – Ничего интересного, Фелл, просто бизнес. Я уже и думать забыла. Лучше расскажи мне о своих захватывающих приключениях! Ты ведь все еще путешествуешь?       – К сожалению, нет. Боюсь, мне нечем тебя удивить, моя жизнь значительно замедлилась, но это не так уж и плохо. По большей части, я все тот же зануда, – Азирафель смущенно улыбнулся, и Кроули нахмурился, но, учитывая, что и сам совсем недавно изменил свое мнение по этому поводу, он оставил свои возражения при себе. – Хотя, вынужден признать, эта школьная поездка в Париж оказалась довольно внезапным событием. Несомненно, столько эмоций я не испытывал уже давно.       На мгновение, мельком, Жюстин взглянула на Кроули, прежде чем заговорить снова. Ее улыбка стала хитрой, тонкой и незаметной для тех, кто не был опытен в подобных делах так, как учитель естествознания. Он демонстративно обвел взглядом ресторан, словно любуясь заведением, но продолжил внимательно слушать.       – А что твой друг? Коллега, – спросила она совершенно невинным тоном.       Азирафель замялся, и это короткое мгновение было таким же неуловимым, как и улыбка женщины.       – Мы работаем вместе. Он преподает естествознание в моей школе, и..       – Ой, да не морочь мне голову, я же не об этом спрашиваю. Что скрывается за всеми этими маленькими трогательными прикосновениями?       Сердце Кроули пропустило удар, когда о нем заговорили так открыто. Он приложил максимум усилий, стараясь удержать свое внимание на свисающем над ними плюще, отчаянно желая увидеть выражение лица Азирафеля, но опасался, что напоминание о своем присутствии заставит его замолчать.       Когда Фелл сразу не ответил, Жюстин продолжила уже более подначивающим тоном:       – Между вами что-то есть?       – Жюстин! – замечание было достаточно громким и неожиданным, чтобы Кроули невольно взглянул на него. Азирафель заметно разволновался, но, как ни странно, улыбка не сходила с его лица. – Это абсолютно неуместно.       "Но он не отрицает", пронеслось в голове у Кроули.       – Но ты не отрицаешь, – озвучила Жюстин мысли Кроули. – Давай, колись, я ничего не расскажу твоему директору. Он хорош в..       – У нас ничего не было, – перебил ее Азирафель, краснея.       Затем, ни с того ни с сего, он оглянулся на Кроули и одарил его легкой, вежливой улыбкой, совершенно не вяжущейся с разговором, происходившим у него на глазах.       И в этот момент Кроули осознал – так же внезапно, как и вся зависть испарилась из него – он не в курсе.       Его глаза, скрытые темными очками, широко распахнулись от восторга.       "Он не в курсе, что я знаю французский".       Ни в Раю, ни в Аду, ни на выжженной Сатаной земле не существовало ни единого шанса, что Азирафель стал бы затевать подобный разговор, если бы знал, что Кроули понимает, о чем идет речь. Это совершенно не соответствовало его обычной вежливости, и, хотя он почти ничего такого и не сказал, все равно это уже намного грубее и неприличнее, чем все, что Кроули слышал от него раньше.       От осознания этого факта у него слегка закружилась голова. Если Жюстин сейчас правильно разыграет свои карты, Азирафель выложит все, что Кроули так стремился узнать, и все его сомнения и домыслы наконец развеются. Ему просто нужно подольше сохранять видимость непонимания, что будет до смешного просто сделать, если Азирафель за все время пребывания в Париже до сих пор не заметил его владение языком.       Кроули ответил на улыбку коллеги тщательно изображенным недоумением, которое, казалось, достаточно успокоило учителя английского языка, и он снова повернулся к подруге.       – Но он симпатичный, согласись? – продолжила она, явно наслаждаясь тем, что так умело провоцирует Азирафеля, не меньше, чем это делал Кроули.       Он всеми силами боролся с инстинктами не загордиться от услышанного комплимента, который он вообще-то не должен был понимать, но едва не сдался, когда Азирафель задумчиво облизал губы, признавая:       – Да, довольно-таки.       – Должно быть, очень весело путешествовать с таким красавчиком под рукой, – снова поддразнивала она.       Азирафель насмешливо фыркнул, но при этом посмотрел на нее строго:       – Ох, дорогая, прекрати. Уверяю тебя, он не просто приятное дополнение.       – Кто бы сомневался, – закатила глаза она. – Но я же познакомилась с ним буквально только что, и могу судить только о том, что у меня перед глазами, не так ли? – она улыбнулась, увидев, как друг недовольно нахмурился, и Кроули решил, что вообще-то она ему нравится. – Ну а сам как думаешь, что-нибудь намечается?       Азирафель, казалось, собирался с духом для ответа на этот вопрос – даже бросил короткий взгляд на Кроули, после чего решительно уставился себе под ноги.       – Признаюсь только потому, что это ты: я на это надеюсь, – пробормотал он и, не давая Кроули времени переварить услышанное, добавил, – Мы живем в одном номере.       Жюстин театрально ахнула от восторга.       – Но это еще ничего не значит, – быстро продолжил он. – Мы все-таки здесь по работе. Но, боже правый, это было непросто. Подумать только, я ведь вообще ненавидел его в самом начале.       – О, и вот скажи, почему это всегда те, кто бесит больше всех? Хотя, знаешь, обычно, так только веселее. А тебе не помешает немного развлечься, Фелл.       В этом Кроули, конечно, согласился с ней.       Прежде чем Азирафель успел возразить, она хлопнула в ладоши и быстро обвела взглядом террасу.       – Да, ты определенно поднял мне настроение, – ее лицо просияло, – Ну а чего мы здесь торчим, давайте присядем ненадолго? Я могу сварить кофе или… – она сделала паузу и повернулась к Кроули, одарив милой, любезной улыбкой. – Кофе? Может, пообедаете? Я угощаю.       – Ох, пожалуй, не стоит, – печальным голосом сказал Азирафель и прижал руку к груди, приходя в себя и осознавая, сколько времени потратил на разговоры.       Кроули резко переключил свое внимание на них, запоздало заметив переход обратно на другой язык, и неохотно кивнул в знак согласия с коллегой:       – Благодарю, но нам и правда лучше вернуться к детям.       – Конечно, я понимаю, – Жюстин снова повернулась к Азирафелю и взяла его за руку, когда он наклонился вперед, целуя ее в щеку. На этот раз Кроули улыбнулся, наблюдая за этим проявлением привязанности, чувствуя себя гораздо легче и теплее, чем за весь день.       Видя, как они радуются друг другу, его охватило непреодолимое желание произвести на нее впечатление. Точнее, произвести впечатление на них обоих, но вряд ли это удастся, начни он сейчас болтать на известном ему французском. Поэтому он решил прибегнуть к следующему наилучшему варианту: деньги или вино. В данном случае – и то, и другое.       – Это вино выставлено на продажу?       Жюстин оглянулась через плечо, куда Кроули указывал на полки со старинными бутылками, украшавшими одну из витрин ресторана. Ее глаза загорелись и она кивнула, с нетерпением подзывая его посмотреть.       Он совершенно не обратил внимание на то, что выбрал, просто беспрекословно принимая рекомендацию Жюстин и наслаждаясь сияющим выражением лица Азирафеля. Оно потускнело лишь на мгновение, когда они прошли внутрь к кассе и на экране высветилась сумма, но Кроули даже бровью не повел и приступил к гораздо более сложной задаче: вытаскиванию бумажника из своих обтягивающих джинсов.       – Ты уверен? – пробормотал учитель английского, явно пораженный цифрой перед запятой. – Оно довольно дорогое. Мы можем вместе.. то есть.. если ты собираешься разделить его со мной, я могу...       – Ангел, успокойся, – коротко усмехнулся Кроули, пытаясь изобразить благородство, но видя, как Азирафель смущенно вздрогнул от прозвища, не сдержался и состроил самодовольное лицо. – Я разберусь. Почему бы тебе не сходить проверить группу?       Азирафель неуверенно взглянул на бутылку, но восхищение от того, что Кроули поддерживает его друзей, кажется, победило, и он, лучезарно улыбаясь им обоим, еще раз быстро попрощался с Жюстин.       Как только учитель английского скрылся за углом улицы, Кроули протянул свою карту через прилавок и быстро открыл банковское приложение на телефоне. Это ударит по карману, конечно, но у него есть кое-какие сбережения. Азирафель определенно стоил того, чтобы на него потратиться.       – Спасибо, – искренне сказала Жюстин. – Мне не так часто удается продать одну из них.       – Пустяки, – пожал плечами Кроули и, как только карточка и бумажник оказались надежно спрятаны обратно в кармане, повертел в руках бутылку, любуясь старинной этикеткой.       – Была рада встрече, – добавила она и, перегнувшись через стойку, крепко обхватила его руку, этим теплым жестом выходя за рамки обычной вежливости. Кроули, закусив губу, ответил тем же.       Сегодня Жюстин преподнесла ему подарок, который стоил гораздо больше, чем алкоголь за несколько сотен фунтов. Она казалась настоящим, близким другом Азирафеля, и ему не нравилось чувство вины, оставшееся после кратковременной вспышки ревности, даже несмотря на бутылку дорогого вина в руке.       – Что ж, это взаимно, – согласился он, а затем, набравшись храбрости и не давая себе возможности передумать, натянул на лицо уверенную улыбку, – И, честно говоря.. А, черт с ним. Я тоже на это надеюсь.       Ладно. Возможно, наблюдать за тем, как в широко раскрытых глазах женщины застыл ужас, быстро перешедший в беззастенчивое веселье, было скорее подарком для него самого, чем для нее.

***

      Они не разговаривали несколько минут после того, как Кроули нагнал Азирафеля у входа в парк. Радостно прокручивая в руках свою новую покупку, Кроули нарушил молчание со всем своим обаянием, на какое только был способен:       – Хорошо поболтали? – невинно улыбнулся он.       Азирафель заметно покраснел и опустил взгляд.       – Да, вполне.