О том, как опадают лепестки

Сто семьдесят восемь лет назад.

      Первое, что увидели его глаза, — это красная лужа.       Первое, что услышали его уши, — тишина.       Первое, что ощутило его тело, — это холод.       …Его тело?       — Ой, — Чей-то голос зазвенел в его… ушах? — Оно проснулось.       Его глаза (?) с «лягушачьей» точки обзора на полу увидели три фигуры, стоящие в темноте комнаты, прямо над телом старика, лежащего в той же луже крови, в которой были вымазаны его обнажённые… ноги?       Откуда он знает, что такое кровь? Откуда он знает, что эти три фигуры — двое мужчин и женщина?       — Может, избавимся от него? — спросил мужчина с чёрной повязкой на глазу.       — П-подождите! — Другой начал заикаться, глядя на него с недоверием. — Оно в-вообще живое?       Женщина, стоящая между ними, с любопытством посмотрела на него, склонив голову набок.       — Да, — сообщила она через некоторое время. Она подошла ближе; её длинные светлые волосы, похожие на вуаль с вплетëнными в неё розовыми цветами, ниспадали ей на спину. — Талисман не был дефектным, он просто требовал жертвы.       …Талисман?       Ах, тот листок бумаги, который старик прибил к его груди много дней назад.       — Так что, убьём его? — снова спросил первый мужчина, держа руку на рукоятке меча.       Женщина покачала головой, стоя от него на расстоянии вытянутой руки.       — Нет, — сказала она, протягивая руку и постукивая по бумаге на его груди кончиком ногтя. — В этом нет нужды.       Это странно. Острое жало обожгло его грудь, где талисман медленно вонзился в его плоть, прежде чем исчезнуть под кожей, не оставив после себя ни единого следа.       — Люди, которые пытались вмешаться в жизнь и смерть, уже ушли, — сказала она, разворачиваясь и возвращаясь к своим спутникам. Её не так беспокоило его присутствие, как двоих других, она, кажется, не обращала на него внимания, но… да, ей все равно. — Я соединила талисман с его телом. Никто не сможет его повторить.       Мужчины мгновение глядели на него с подозрением, но в конце концов оба поспешили за женщиной из комнаты. Лунный свет упал на окровавленный пол, когда они распахнули двери.       — Выживет оно или умрёт — не наша забота.       И вот так он остался один, с трупами, валяющимися на полу.       Для человеческого глаза это зрелище было бы ужасной резнёй, но для его…       Ещё несколько мгновений назад его глаза были ни чем иным, как голубыми шариками, вставленными в деревянный череп. Они ещё не знали, что такое «ужасы» или что отличает жуткое от нормального. Он не знал ни страха, ни гнева, ни печали. Он ничего не знал, даже кто он.       Всë по-прежнему медленно погружалось в его развивающийся разум, в его вновь обретенные чувства. Воспоминания, которых не должно было быть, начали наполнять его сознание, воспоминания о том, как его собирали и разбирали, снова и снова. О мужчинах, вырезающих его тело и прибивающих к нему разные талисманы один за другим. Это было не больно, потому что боли для него тогда не существовало. Его тогда ещё не существовало.       Но сейчас она есть, по причине, которая находится за пределами его понимания. Бездумно он сделал первый шаг. Затем ещё. И ещё.       Он прошёл мимо нескольких других деревянных фигур, стоящих по комнате или свисающих с потолка. Такие же, как и он, но не похожие на него.       Он не был уверен, откуда он это знает, но что-то подсказывало ему, что оставаться здесь — не лучшая идея.       Он закутался в длинный чёрный плащ, который висел рядом с дверью, чтобы защититься от холода, которого он никогда раньше не чувствовал, и… вышел.       Первый мир, который он увидел, был чёрным, как смоль, и залитым кровью.       Этот мир не такой.       Он был освещён серебряным блеском лунного света, блестящей пылью, рассыпанной по небу. Воздух был холодный, но в нём не было запаха смерти — он пах свежестью. Широкие поля и высокие деревья, река, текущая сквозь траву тёмной змеёй, свет, отражаемый её лениво движущейся чешуей. Земля казалась холодной под его ногами, ветер развевал его длинные волосы и вызывал дрожь по спине, но он продолжал идти. Они сказали, что не имеет значения, выживет он или умрёт, и он сам не знал, заботит ли его это или нет, но…       Этот мир, ожидавший за стенами его тюрьмы, был так прекрасен для его глаз. Ему хотелось увидеть больше, ему хотелось узнать больше — о нём и о себе.       Так это именно то, что он начал делать.       Он путешествовал по бесконечным полям и бесчисленным городам, узнавал о людях и их жизни, их привычках и убеждениях. Как им нужны сон и еда, чтобы выжить, как их эмоции могут быть подавляющими. Насколько они похожи на него, даже если и не одинаковы.       Поскольку ему не нужно отдыхать или есть, чтобы его тело продолжало двигаться, он не менялся, как люди, и никогда не старел, даже несмотря на то, что люди вокруг него дряхлели и умирали со временем. Он не испытывал тех же эмоций, что и они, а только наблюдал, учился и испытывал всë больше, пока…       — Как Вас зовут, господин?       Однажды детский голос прорывался сквозь стену его мыслей, пока он сидел под деревом в одном городе, мимо которого проходил. Он моргнул и увидел девочку, стоящую над ним, услышал шёпот её друзей в нескольких шагах позади неё.       — …Зачем спрашиваешь, малышка? — У людей есть привычка отвечать на вопросы — он научился этому с годами.       — Потому что никто не знает. — Такой простой ответ. — И мне любопытно, но мои друзья слишком напуганы, чтобы спросить.       Любопытство детей никогда не перестанет его удивлять, оно всегда за пределами понимания его ума. Но он не мог этого сказать. Другой обычай гласил, что никогда нельзя быть невежливым, что детей надо беречь, обращаться с ними по-доброму.       — У меня его нет.       Девочка нахмурилась и скрестила руки на груди.       — У каждого есть имя, — у любого человека. — Вы, наверное, просто забыли.       Часть его желала, чтобы это было так, но он знал, что он не забыл.       — Лучше возвращайся к своим друзьям, — вместо этого сказал он. — И не разговаривай с незнакомцами.       Надувшись, девочка ушла, оставив мужчину наедине с бурей противоречивых мыслей, вызванных её словами. У него не было имени, оно ему не нужно. Так было, так есть и так будет…       Тогда почему часть его желает иметь имя? Без этого ему чего-то не хватает для полноты?       И девочка вернулась на следующий день с тем же вопросом. Очень упрямая штучка.       Она приходила каждый день, когда он вернулся в город в следующем году. Иногда она не спрашивала и рассказывала только об играх, в которые играет с друзьями, иногда приходила её мать, чтобы извиниться за то, какой она настойчивый ребёнок.       Год вопросов и никаких ответов.       Год размышлений и поисков.       — Здравствуйте, господин…       А затем, после месяцев мира, наступил день, когда волосы девушки потеряли свой блеск, её глаза — цвет и жизнь, а болезнь проникла в её тело гораздо быстрее, чем кому-либо хотелось бы. Быстрее, чем кто-либо ожидал.       — Ты… вспомнил… своё имя?..       Конечно, нет. Ему нечего помнить, но…       — Поль.       Возможно, имя не обязательно должно быть дано кем-то. Может быть, если он выберет звук, который подскажет ему сердце, это будет так же правильно.       — Поль Верлен.

***

      — По крайней мере, всё обошлось, да?       Поль не знал, может ли он назвать это «обошлось», учитывая, что местные власти месяцами пытались обвинить его в преступлении, которого он не совершал только потому, что он иностранец — не в первый раз и уж точно не в последний.       Но что он точно знал, так это то, что настойчивость этого юноши, идущего за ним, вызывает у него головную боль.       — Тебе больше нечем заняться, малыш? — застонал он. — Ты раскрыл дело, молодец. А теперь оставь меня в покое.       Он пришёл сюда не для того, чтобы иметь дело с надоедливым мальчишкой, даже если он, очевидно, достаточно умён, чтобы работать следователем, хотя ему едва исполнилось семнадцать. Он приехал в Японию, потому что… Ну, потому что ему наскучили европейские конфликты, и он захотел передышки.       Откуда ему было знать, что здесь тоже неспокойно?       — Но ты слишком интересный! — заявил юноша, похлопывая Поля по спине, как будто они были друзьями.       Ах, конечно.       — Потому что я иностранец?       — Не-а. Я сам не совсем японец, — Поль был прав: черты лица юноши напоминали ему людей в Европе. — А ты интересный, потому что ты странный.       Ах, его головная боль усиливается с каждой секундой.       — А ты грубый.       — Да ну тебя! — вздохнул юноша. — Я помог тебе в том городе…       — Это была твоя работа.       — …А ещё я много передвигаюсь, мы можем какое-то время держаться вместе! Меня зовут Адам Ф…       — Я не спрашивал, малыш.       Поль остановился, зажимая переносицу, пытаясь придумать выход из ситуации. Он не мог притворяться, что не говорит по-японски — для этого уже слишком поздно, — и юношу, казалось, не беспокоило ни его холодное отношение, ни его постоянные отказы.       Какой надоедливый и настойчивый засранец.       — Ты не можешь пойти со мной. — Сказал он так твёрдо, как только может, но без угрозы, — не прошло и дня, как с него сняли все обвинения, он не мог сейчас рисковать.       — Почему?       Много причин, некоторые из которых должны быть очевидны, — например, тот факт, что они вообще не знают друг друга, — но если этот человек не примет этого…       — Потому что я не человек.       Ему придется. Поль мог легко это доказать, и тогда это будет просто вопрос человеческого страха. Конечно, он не очень любил так легко выдавать себя: это доставляло ему слишком много хлопот и заставляло быстро переезжать в другой город, но отчаянные времена требуют отчаянных мер.       Адам уставился на него выпученными глазами, время от времени моргая.       — …Ещё интереснее! — В конце концов прошептал он. Его губы растянулись в улыбке, на которую Поль не мог ответить взаимностью, потому что…       Какого чёрта?       У этого парня всë в порядке с головой?       — Ты меня неправильно расслышал? — Поль нахмурился. — Это была не шутка. Я правда не…       — Человек, — Адам закончил за него с усмешкой. — Да-да. Имеет смысл.       Ах, так он сумасшедший. Ему в обязательном порядке следует держаться подальше от юноши, иначе его головные боли никогда не пройдут.       Или, что ещё хуже, он снова попадёт в беду, или его поймают, или бог знает что ещё.       Но, как оказалось, это будет не так-то просто.       Не сейчас, когда только Адам может доставить ему проблемы, и не когда на их пути появляется всë больше ребят.       Тихий мальчик со старым шрамом на глазу стал подозреваемым по делу о краже в маленьком городке только потому, что он сбежал из дома, где с ним жестоко обращались. Мальчика, увлечённого медициной, посчитали виновником массового отравления во время официального мероприятия. На их пути встретились два громких, очень шумных подростка, пара друзей, которые заботились друг о друге после того, как их семьи погибли во время конфликта; а потом мальчик, играющий на деньги на улице, тоже пошёл за ними.       Полю никогда не будет легко оставить этих ребят одних надолго.       И никогда не будет легко признать, что Верлен хотел продолжать возвращаться.

***

      Судя по той небольшой информации, которую он собрал примерно в то время, когда он впервые появился на свет, он должен был быть марионеткой, используемой для войны. Бесчувственный, не способный испытать страх или боль, живой только для того, чтобы следовать приказам и убивать тех, кто противостоит его создателям. Очевидно, всë пошло не так, как планировалось, — правда, Поль не мог чувствовать физическую боль, и его эмоции… слишком сложны, чтобы быть объяснены, но ничто не заставляло его душу следовать командам тех людей.       Но это не важно. Уже нет.       Важный вопрос здесь…       Как он, оружие старше любого живого человека, оказался в ледяной реке, пытаясь поймать рыбу голыми руками только для того, чтобы заставить кучку надоедливых паршивцев что-нибудь съесть?       Он не виноват, что все заболели одновременно. Он не их нянька, он просто пришёл проведать их, чтобы убедиться, что они не создают проблем кому-либо ещё, так почему…       — Нужна помощь?       Как только ещё одна рыба вырывалась из его рук, Поль резко поднял голову, его взгляд упал на… высокого, стройного юношу с водопадом чёрных, как ночь, волос, ниспадающих на его плечи и лицо; в коричневом монцуки с тёмным хаори поверх, с малиновым шарфом, плотно обернутым вокруг шеи и подбородка, и глазами, похожими на золото.       Потрясающий человек, если не сказать больше.       — …Вы меня слышите?       Каждая клеточка тела и души Поля, — если она у него есть, — застыла, и не от холодной воды, а от вида, голоса, звучащего бархатом…       — …Извините?..       Ах, это третий вопрос, на который он не ответил. Фантастика.       — Да! — Ему более ста пятидесяти лет, и это всë, что он может сказать? — Да, слышу. Да.       Хорошо, что Адама и остальных участников Флагов здесь нет, потому что Поль никогда бы не узнал конца, если бы они увидели или услышали его прямо сейчас.       Юноша, однако, улыбнулся ему. Его плечи заметно расслабились.       — Я Артур. А ты?       В улыбке незнакомца было что-то, что разлило тепло по груди Поля. Незнакомое, но приятное чувство.       — Поль.       — Поль. Тебе нужна помощь? — Изогнув бровь, Артур поднял руку, держа в ней… — Или, может быть, сеть?       О да.       Да, нужна.

***

      Он существовал достаточно долго, чтобы знать, насколько хрупкой может быть жизнь, как легко её оборвать, но никогда в жизни Полю не было больно смотреть, как уходят люди. Ему бывало их жаль, но он никогда не оплакивал жизни, украденные раньше времени.       Не до этого дня.       Слёз не было, выражение его лица не изменилось, тело не двигалось.       — Мне жаль.       Это всë, что он мог сказать человеку, стоящему на коленях на холодной земле перед пятью надгробиями. Там покоились подростки, едва ставшие взрослыми, упрямые подростки, с которыми он провёл столько дней, присматривая за ними, чтобы они не попали в беду. Призраки, которых между ним и Адамом может видеть только Поль.       — Почему? — Дыхание Адама сбилось, пока он пытался сдержать рыдания. — Ты ни в чëм не виноват.       Верлен это знал. Он не извинялся ни за то, что стал причиной, ни за то, что не смог изменить их судьбу — он извинялся за… За то, что никакое оружие никогда не сможет убить его, за то, что никакая болезнь никогда не сможет забрать его. За то, что он хоронил их, но не мог присоединиться к ним.       — Если бы я мог поменяться с ними местами, — прошептал он. Его слова слишком громко прозвучали в тишине леса.       — Не г-говори так, — ответил Адам. Его голос дрожал. — Они бы этого не хотели.       И это ранило только сильнее.       Поль продолжал жить, в то время как целые поколения людей приходили и уходили. Было бы неплохо и не эгоистично, если бы пятеро ребят, которым едва удалось прожить два десятилетия, захотели бы часть времени, которое он имел. Прожили бы жизнь, которую они заслужили, увидели бы мир, который их ждал.       …Но, конечно, они никогда об этом не попросят.       Они никогда не попросят друга умереть вместо них.       — …Что ты теперь будешь делать? — спросил он, наблюдая за спиной Адама, когда молодой человек встал, вытирая лицо рукавом.       — Рядом есть храм, — сказал он, оборачиваясь. Его глаза и лицо были красными от слëз, пролитых за последние несколько дней. — Я попробую найти там работу. Я… я не могу их оставить. Мы обещали оставаться вместе.       Почему-то Поль этого ожидал.       Он встретил Адама, когда он путешествовал из города в город, в поисках безопасности или развлечений, но он никогда не был слеп к связи, которая сформировалась между ним и остальными пятью за те несколько лет, которые они провели вместе. Ему имеет смысл остаться, так же, как призракам имеет смысл продолжать ходить по этой земле, наблюдая, как их друг продолжает жить издалека.       — А ты?       Ах, это действительно хороший вопрос.       — Я не знаю.       Он не мог остаться, как никогда не мог и раньше, но, по крайней мере, всегда была причина не уезжать, не продолжать свои путешествия и встречать на своем пути людей, которых Верлен считал друзьями. Потому что ему нужно было присматривать за этими отродьями, даже если они в этом не нуждались. Потому, что у него были товарищи, которые всегда ждали дня его возвращения.       У него всë ещё есть Адам, первый человек, которого он назвал другом, первый человек, который узнал, кем или чем на самом деле является Поль, и принял это без страха, но…       — А что насчет того, которого ты так часто посещаешь?       Всего за несколько недель мальчик, которого он когда-то знал, превратился в мужчину, который не нуждался в его защите. В человека, который стремился построить свой мир своими руками из тени собственного горя.       И кто такой Поль, чтобы заставлять его цепляться за прошлое, к которому они не смогут вернуться?       — …Уже пытаешься избавиться от меня, да? — эта лёгкая шутка так естественно слетела с его губ, и, несмотря на всю боль, уголки губ Адама дёрнулись. — И от призраков тоже.       — Разве ты не счастлив? — Адам слабо фыркнул. — Было время, когда ты часами пытался заставить меня оставить тебя в покое.       О да. Он никогда не забудет все головные боли тех дней.       Какими ничтожными они себя чувствуют сейчас.       — Мы всë ещё друзья, Поль, — продолжил Адам после паузы. — И я не говорю, что не хочу, чтобы ты продолжал навещать меня. Я хочу, просто…       Он боялся, что знает, что собирается сказать Адам, и не готов признать это…       — Ты выглядишь счастливым, когда говоришь о нём. По-настоящему счастливым.       Потому что как он может попытаться достичь чего-то, чего ему никогда не позволят схватить?

***

      — На самом деле это не моё имя, — сказал Поль однажды вечером. — Я… я его выдумал.       Сидя у небольшого костра на берегу реки, Артур наблюдал, как Поль забрасывает в реку рыболовную сеть. Это напоминало ему о их первой встрече четыре года назад. Это та же самая река, только сейчас гораздо теплее, и они уже не чужие. Даже если не совсем понятно, кто они друг другу.       — Ты хочешь, чтобы я называл тебя как-нибудь по-другому?       Поль смотрел на воду, плещущуюся на камнях и вокруг его ног, спрашивая себя, почему он вообще заговорил об этом.       — …Нет, — едва слышно пробормотал он. — Я просто хотел, чтобы ты знал.       Потому, что по какой-то, непонятной ему причине, его всë это время беспокоило то, что Артур просто… верит во всë, что он говорит. Он никогда не задавал ему вопросов, как бы странно ни звучали временами его оправдания. Он даже не комментировал то, что Поль всегда утверждал, что не может оставаться здесь, и, тем не менее, встречался с ним каждую неделю на берегу реки.       Это никогда не должно было стать чем-то большим, постоянным в жизни Поля. Это была просто случайная встреча, не более того, но потом они столкнулись ещё раз, и ещё… В какой-то момент человек, который никогда не оглядывался назад, обнаружил, что возвращается в город, который, как он знал, был домом этого доброго незнакомца. А потом, когда Адам рассказал ему то, что Поль всегда старался игнорировать, это стало… вот этим.       Чем-то сложным и, вероятно, неразумным.       Чем-то, от чего Верлен, казалось, не мог отказаться.       Сидеть у реки и разговаривать, пока горит огонь (почему-то Артуру всегда было холодно, независимо от времени года), или встречаться в городе за обедом; другие люди называли их друзьями, и это самое близкое название, которое Поль мог им дать, но… его сердцу это казалось неправильным.       — Оно тебе не нравится? — спросил Артур, слегка наклонив голову набок, и длинная прядь чёрных волос упала ему на лицо. — Я об имени.       Поль заколебался, застигнутый врасплох вопросом.       — Не знаю, — он ответил медленно. — Но…       Как ему объяснять?       — Иногда мне кажется, что я лгу тебе, так что… я не знаю. Я просто хотел, чтобы ты знал.       — Я думаю, что это красивое имя, — голос Артура лёгкий, непринуждённо-нежный. — Оно тебе подходит.       — Что это вообще значит? — Поль фыркнул, качая головой, и на его лице расцвела лёгкая улыбка. — Это просто случайное имя, которое я придумал давным-давно.       За десятилетия до рождения Артура, не меньше.       Позади него раздался смешок, и когда Поль оглянулся через плечо, его встретила такая искренняя улыбка, что всë его тело задрожало.       — Может быть, именно поэтому оно тебе так подходит, потому что ты сам его выбрал.

***

      Счастье может быть ослепительным, и иногда можно позволить своим глазам закрыться, позволить своему сердцу вести туда, куда оно жаждет. Это звучит как прекрасная концепция — доверять любой маленькой радости, которая есть в жизни, чтобы она не привела к кончине, — но это также опасно, и в случае Поля…       Были вещи, которыми он не мог рисковать.       Он продолжал стоять на границе счастья, всегда имея в пределах досягаемости то, чего желал, и всегда предпочитая отпустить.       Он предпочëл не вмешиваться, когда узнал о помолвке Артура с подругой детства, которую их родители планировали много лет назад. Он предпочëл даже не пытаться забрать Артура, потому что знал, что никогда не сможет этого сделать. (Он не видел, как золотые глаза следят за ним, как они жаждут простого вопроса, который никогда не задаëтся.)       Вместо этого Поль наблюдал, как жизнь разворачивается перед его глазами.       Артур женился на женщине, которая ему небезразлична, даже если между ними не было любви. Они переехали в далёкую, мирную деревеньку, и построили небольшую хижину у леса. Женщина не испытывала к нему неприязни, всегда встречала Поля с яркой улыбкой, когда он приходил в гости.       Однажды она встретила его с ребёнком.       …И на следующий день в маленькой хижине его ждали только ребёнок и Артур.       И снова чувство вины впилось когтями в сердце Поля — он не хочет использовать смерть женщины, как второй шанс на счастье, он знал, что это несправедливо, но он не мог просто так оставить Артура, одного и с ребёнком. Случайные визиты снова превратились в еженедельные, затем он начал оставаться на несколько дней, прежде чем снова уйти, только чтобы вернуться через три или четыре ночи.       Он помогал Артуру в работе, готовил еду и заботился о Чуе. И, боги, как сильно он полюбил этого мальчика.       Как его беззаботные, маленькие улыбки заставляли его волнения исчезнуть, как он гордился, когда ребёнок делал свои первые шаги или говорил свои первые слова. Каждый раз, когда ему приходилось уходить, — это словно сотня кинжалов, пронзающих его тело. Крики Чуи разрывали его сердце; прощание с Артуром, даже если он знал, что скоро вернётся, становится всë более мучительным с каждой закрытой дверью, которую он оставлял за собой.       Он хотел остаться с ними, он так этого хотел…       — Почему ты не хочешь переехать к нам?       Но он знает, что не может.       Чуя уже спал, и они, только что закончив уборку в хижине, вдвоём сидели у камина и пили чай. Разум Поля боялся, что настанет день, когда этот вопрос будет задан, а его сердце надеялось, что это произойдёт.       — …Извини.       Он надеялся просто услышать, просто знать, что его ищут люди, которых его старое холодное сердце решило любить.       — За что? — Артур не выглядел злым или разочарованным. Он говорил так, будто не хотел сдаваться. Как будто, несмотря ни на что, он хотел пробовать, пробовать и пробовать снова и снова. — Если дело в мнении жителей деревни, это не будет беспокоить ни меня, ни Чую…       — Я не об этом, — Поль перебил его, сжимая в руках чашку. Конечно, двое мужчин, живущих вместе, скорее всего, выглядят немного странно, но есть гораздо более серьезная проблема.       Артур молча наблюдал за ним. Тишину резали только спокойное дыхание ребёнка и треск огня.       — …Ты не хочешь?       — Хочу! — выпалил Верлен, отчаянно пытаясь скрыть эмоции, грозящие выплеснуться из его души. — Но… не могу.       Артур вздохнул.       — Скажи хотя бы, почему.       Артур попытался ещё раз, но тише, чем раньше.       Полю следовало сказать ему правду много лет назад, вместо того, чтобы скрывать её от человека, который никогда ему не лгал, от человека, который доверял ему не только свою жизнь, но и жизнь своего ребёнка.       — Я… — Но нелегко говорить правду, когда боишься, что её последствия отнимут у тебя всë. — …Это сложно объяснить.       Артур издал ласковый смешок.       — Мы воспитываем мальчика, у которого больше энергии, чем у нас двоих, вместе взятых…       Мы.       — …Я думаю, что справлюсь со «сложным».       Он сказал «мы».       Как такое простое слово может так легко разрушить высокие стены решимости Поля? Заставить его захлебнуться в рыданиях, оплакивая жизнь, которой у него никогда не было?       Он знал, что нет смысла сомневаться в Артуре. Это не имеет смысла, и всë же такая возможность всё ещё пугает его.       — Если я скажу тебе… — он сделал глубокий вдох, глядя Артуру в глаза, — ты можешь пообещать потом не презирать меня?       Золотые глаза расширились, в них ярко засияла растерянность, прежде чем она сменилась решимостью.       — Поль, — Его рука потянулась, но вместо того, чтобы лечь на плечо, как обычно, она нежно погладила светлые волосы, — я никогда не смогу тебя презирать.       И несмотря на все свои сомнения, Поль поверил этим словам. Он поверил нежной улыбке и руке, ласкающей его щеку, теплой и осторожной. Спустя всë это время правда, казалось, сорвалось с его губ, как дыхание, которое он слишком долго сдерживал.       — Я не человек.       Секунда молчания казалась длиннее всей его жизни. Было достаточно одного удара сердца, чтобы сожаление закралось в его разум…       — Ах, я думал, что так и будет.       Только для того, чтобы быть разбитым внезапным ударом, нанесённым ему спокойным признанием.       Почему это похоже на дежавю?       — У меня всегда была хорошая интуиция в этих вещах, — объяснил Артур, посмеиваясь над широко распахнутыми глазами и растерянным выражением лица Поля. — И у мамы Чуи тоже.       Они оба знали? Более того, они оба знали и позволяли ему быть так близко к их жизни, их сыну?       — Меня это не беспокоит, но если…       — Нет, — Верлен перебил его, всë ещё пытаясь собрать всë воедино, не задав хотя бы дюжины вопросов. — Я имею в виду, да, я беспокоился об этом, но это не… — Он тяжело вздохнул, его пальцы обхватили запястье Артура, уводя его руку от лица. — Трудно объяснить, но есть одна вещь, которая поддерживает во мне жизнь, — которая дала мне жизнь — и…       В каком-то смысле, это бремя, данное ему в обмен на то, что он будет ходить среди людей. Ходить, но никогда не оставаться.       — Если я останусь…       Цена, о которой он даже не подозревал, пока не узнал об этом жестоким способом много десятилетий назад.       — …это убьёт вас обоих.       Потому что всякий раз, когда он оставался рядом с одними и теми же людьми достаточно долго, талисман, который находился внутри него, — проклятие, которое слилось с ним, — начинало питаться их жизненной силой. Поль не знает, почему и как, он не знал, можно ли это остановить. Он знал, что десять дней, — это предел, и ему придётся уйти, обмануть талисман, заставив его поверить, что он ушёл.       Так что да, Поль очень хотел остаться.       Но нет, он не останется.       И на этот раз Артур должен принять это.       Однако он не позволит проклятию Поля разрушить счастье, которого они заслуживают. Он не позволит ограничениям, которым они должны подчиняться, лишить их улыбок и смеха, которые они разделяют. Потому что пока они могут обманывать, с ними всë будет в порядке. Пока талисман спит, они будут вместе.       …Но, в конце концов, не проклятие украло их будущее и жизнь Артура, а болезнь. Подобно призраку прошлого, смерть продолжала следовать за Полем на протяжении десятилетий, пока он ходил по этой земле.       Поль впервые узнал, как больно сдерживать слезы.       Впервые узнал, как удушающе глотать рыдания.       Но тело в его руках было важнее его собственного горя. Плачущий ребёнок, которого он держал рядом, был важнее боли его разбитого сердца. Он должен позволить Чуе плакать и умолять отца вернуться, и он должен делать это молча, утешая мальчика, как только можно. Потому что Чуя слишком добрый, и если мальчик увидит, что он плачет… это только больше разобьёт его маленькое сердце.       Потому что ребёнку нужно, чтобы кто-то был рядом с ним, потому что ему нужно верить, что всë будет хорошо. Поль не мог поддаться отчаянию, когда Чуе нужно, чтобы он был сильным, когда Чуя цеплялся за него, как будто Поль — это всë, что у него осталось, хотя…       — Пожалуйста, забери его.       Хотя он никогда не сможет стать тем, кто нужен Чуе.       В темноте комнаты старого храма из его горла могла вырваться только одна мольба: всхлипы ребёнка, который несколько дней отказывался спать, всë ещё громко звучали в его голове.       — Поль…       — Пожалуйста, — Глаза Поля зажмурены, его руки сжались в кулаки, пока он выдавливал слова. Он не видел Адама, сидящего перед ним, не видел боль, написанную на лице его друга. — Пожалуйста, забери его.       Ему нужно убедиться, что о Чуе позаботятся. Он должен быть уверен.       — Поль, я…       Он не мог дать мальчику того, что тот заслуживает, не мог дать ему ничего, кроме боли, как бы он ни пытался.       — Мне больше некого попросить, пожалуйста…       — Поль!       Руки Адама, сжимающие его плечи, напугали Верлена, твердый голос наконец пробился сквозь ураган всхлипов, которые ещё не слышны.       — Заберу, — сказал мужчина. Его голос смягчился.       Ах, Чуя будет в безопасности.       Он получит шанс снова быть счастливым.       — Ты можешь выплакаться сейчас.       Адам никогда не встречал отца Чуи, он не мог оплакивать человека, о котором так мало знал, но он знал своего друга, и его сердце болело за него, потому что…       — Ты же любил его, да?       Именно эти слова разрушили всë, что Поль пытался сдержать, разорвали каждую нить, которую он использовал, чтобы держать себя в руках.       Потому что он любил, но никогда об этом не говорил.       Впервые в жизни Поль узнал, какой горячей ощущается слеза, катящаяся по его лицу.       Впервые за свою долгую-долгую жизнь он научился плакать.       Так, как только человек выпускает одну слезу, он не сможешь остановить остальные. Рыданиям будет всё равно, как сильно у него болит горло, как непрестанно сильно будут трястись плечи, как бы сильно он ни сжимался, или как близко ни прижимал его тот, кому было не всё равно.       Поль позволил своей боли освободиться, а печали — жечь и резать его душу, пока он пытался найти ответ…       Почему Артур? Почему так скоро?       Почему не он?       А через пару часов, когда его слёзы высохли, он задал себе ещё один вопрос — не менее важный, если не больше…       — Не уходи! — крикнул Чуя ему, вырвавшись из хватки Адама, и подбежал к своему дяде.       Почему судьба заставляет его причинять боль мальчику, которого он любит, как собственного сына?       Поль не знал, что можно разбить его сердце ещё сильнее, но…       — Не оставляй меня одного!       Отчаянные крики Чуи доказывали, что он ошибается. Слёзы, предназначенные ему, слёзы, вызванные Полем, острее любого меча, холоднее любой зияющей пустоты внутри его души, которую когда-либо чувствовал человек. И всë, что он мог сделать, — это обнять этого ребенка, как можно крепче, шепча извинения, полные боли и вины.       Потому что они пробыли вместе уже одиннадцать дней, и Поль не мог исполнить желание Чуи. Ему придётся держаться подальше как минимум месяц, чтобы разорвать связь, которую талисман начал формировать между ними. Если бы он мог, он подарил бы этому мальчику весь мир, он бы дал ему всë…       — Я скоро вернусь.       Но не ценой жизни Чуи.       — Обещаю.       (И он всегда будет уходить ради мальчика).

***

      — …Поэтому ты ушел? — Глаза Чуи широко раскрылись, уставившись на Поля, сидящего перед ним, на дядюшку, которого, как ему казалось, он понимал после всех этих лет.       Как оказалось, он не совсем понял.       На протяжении всей истории Чуя молчал — он был спокоен, учитывая все обстоятельства, может быть, даже слишком спокоен для такой истории, — но теперь…       Дело не в том, что Поль не человек, у Чуи был почти целый день, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Дело даже не в том, что его «происхождение» более необычно, чем у большинства людей, которых он знал. Вначале Чуя хотел показаться злым, просто чтобы показать, что он думает о том, что его семья скрывает что-то от него, но…       Но Поль жив, и после всего, что произошло за последние месяцы, это единственное, что волновало Чую.       Или он так думал.       Потому что, узнав о бремени своего дяди, обо всëм, через что ему пришлось пройти, и обо всех смертях, которые он видел за десятилетия… В Чуе бурлило множество эмоций. Он был благодарен за годы, которые решил провести с ним, хотя никогда не было легко. Он ценил всë, что его дядя сделал для него, для Адама и Флагов.       Его сердце болело ото всех печалей, которые Поль нёс в своей душе.       И он чувствовал себя виноватым за то, что добавил к этой боли свои слова, слова ребёнка, который не знал, не спросил, что чувствует его дядя. Слова мальчика, который считал, что по отношению к нему несправедливо оставаться в одиночестве, даже если Чуя, в конце концов, никогда не был по-настоящему одиноким.       Чуя знал, что он услышит, он знал и понимал, что это не его вина. Ему никогда об этом не рассказывали, он был всего лишь маленьким мальчиком, который видел смерть своего отца и чувствовал себя потерянным в этом мире. Всë, что он хотел, — это остаться в семье, которую он знал, но вместо этого дядя Поль ушёл.       Конечно, Чуя был слишком мал, чтобы полностью понять, у него не было возможности увидеть дальше образа любящего дяди Поля, который был у него в голове, но…       — Я не хотел, малыш, — сказал Поль, горько улыбаясь. — Но мне пришлось. Мне всегда приходится это делать.       Это не делало боль, которую Чуя причинил тогда дяде, менее мучительной.       — Я… — он смотрел на свои руки, сжимая ткань юкаты. — Мне жаль, — пробормотал он сквозь комок, застрявший в горле.       — Тебе не за что извиняться, Чуя, — Ах, видите? Вот оно. — Ты не знал.       Чуя почувствовал, как на его плечо легла рука, как всегда нежная. Это почти несправедливо успокаивало.       — Но я причинил тебе боль в тот день, да ведь?       Со слезами на глазах и отчаянными мольбами о том, чтобы Верлен остался, Чуя был слишком погружен в собственное горе, чтобы думать о том, что почувствует его дядя. Да, он был ребёнком. Да, любой отреагировал бы так.       Нет, ему от этого не легче.       Поль вздохнул, и это звучало так, будто он позволил годам сдерживаемых страданий вырваться из него с помощью этого простого вздоха.       — Мне было больно от многих вещей. Смерть твоего отца, проклятие, которое я несу…       — И я, — Чуя перебил его. Его плечи низко опустились, но он так и не стряхивает руку собеседника.       Нет ответа.       Долгое, оглушительное молчание повисло в комнате, и только их дыхание звучало, как тысяча похоронных колоколов.       А затем вокруг Чуи воцарилось тепло, когда Поль нежно обнял его.       — И мой уход тоже причинил тебе боль, — прошептал мужчина в рыжие волосы, нежно поглаживая их. Чуя тоже обхватил его руками.       — …Хотя ты ничего не мог с этим поделать.       — И ты этого не знал, — повторил Поль. — Мы оба сейчас здесь, и это всë, что имеет значение.       Он говорил это так просто, слишком просто — старый Чуя спорил бы, он бы продолжал возмущаться за действия, которые он не мог контролировать, за чувства и слова, которых он не знал, были бы такими тяжелыми, но…       Он уже не прежний.       Шрамы на его сердце остались только потому, что он понял, что ненависть к себе, — это не ответ. Ему показали, как искать искру принятия и прощения во тьме вины и отчаяния. Шрамы остались, и они могут часто болеть, но это уже не открытые раны.       …И, возможно, Поль прав.       Возможно, тот день, когда они оба причинили друг другу боль, может быть потерян в прошлом, омрачённый счастьем, которое они нашли для себя в настоящем.       — Хорошо, — пробормотал Чуя в грудь мужчины, и напряжение покинуло его тело. — Но ты знаешь…       — Что?       Губы Чуи искривились в озорной ухмылке, и он порадовался, что Поль не видит выражение его лица, иначе бы оно всë выдало.       — Для человека, которому почти два столетия, ты очень плохо умеешь хранить в секрете это нечеловеческое существо.       Где-то в углу комнаты Адам фыркнул на этот комментарий. Он сидел там всë это время на случай, если у Чуи возникнут к нему вопросы, но в итоге лишь молча слушал разговор между ним и Верленом, скорее всего, заново перебирая прошлое в своей голове.       — Извините, молодой человек, — Поль казался фальшиво обиженным, — но я не припомню, чтобы Вы когда-либо осознавали эту деталь обо мне самостоятельно.       — Дядя Адам понял это, зная тебя всего несколько недель…       — Он не понял, — мужчина фыркнул, позволяя Чуе отстраниться. — Его это не удивило, но он не знал.       Сдерживая смех, Адам приблизился к ним.       — И, сказав мне однажды, ты не замолчал бы об этом ни на…       — Как насчет того, чтобы заткнуться, старый засранец?       Чуя засмеялся.       Поль, конечно, может быть намного старше их, но слышать, как он называет дядю Адама, взрослого мужчину, «засранцем», на удивление забавно, учитывая, что Поль выглядит моложе.       — Судя по тому, что ты мне рассказал, мои родители знали, — сказал Чуя, смахивая одинокую слезу.       — Они догадывались.       — Значит, они знали.       Скрестив руки на груди, Поль пристально посмотрел на Адама, когда мужчина похлопал его по спине, всë ещё смеясь над разговором.       — Это не в счёт, — попытался спорить Поль. — Они были просто странными и также чувствовали присутствие этого лиса ещё до того, как впервые услышали о нём, и всё равно утверждали, что чувствуют себя в безопасности, живя рядом с лесом.       Хм?       Чуя никогда не слышал, чтобы кто-то чувствовал себя здесь в безопасности, так почему…       — Точно. Совсем забыл, — Поль продолжил, выпрямляя спину, его взгляд снова упал на Чую и… Его лицо слишком серьёзное, слишком похожее на лицо родителя, который старался, чтобы все его слова были правильными и безболезненными.       — Ты и этот лис. Объясни. Сейчас.       О, нет.       Чуе не нужно об этом говорить, он уже чувствовал, как дядя Поль «разговаривает» с ним, независимо от того, просит он об этом или нет. Если в этом мире ещё осталась любовь к нему, то, по крайней мере, Верлен не попытается сделать то же самое с Дазаем. Потому что, как бы смешно это ни было, Чуя морально не готов к катастрофе.       — Просто имей в виду, — Чуя начал осторожно, — он может быть хорошим.       Иногда. Не очень часто, но иногда.       — Он хотел связать меня, когда нашёл меня!       Ох, тогда это будет чрезвычайно сложно…