О том, как опадают лепестки

      — Ты уверен, что не хочешь, чтобы мы нашли её?       Чуя смотрел в отражение глаз Рюноске в зеркале, секунду колеблясь, прежде чем покачать головой, стараясь не испортить прическу.       — Но она же ушла сама? — спросил Чуя ещё раз, хотя они уже говорили ему ответ бесчисленное количество раз.       И, как и в любой другой раз, Рюноске и Гин кивнули.       — Тогда всë в порядке.       Для Чуи это было своего рода знаком того, что он не должен пытаться навязать прошлое тому, кто решил от него избавиться. Он хотел бы, чтобы Юан была здесь, и она, и Ширасэ, но… Для одного из них это невозможно, а для другой — не.… Что ж, Юан, судя по тому, что узнал Чуя, покинула деревню некоторое время назад. Сама, никем не захваченная.       Она решила отвернуться от прошлого и устремиться в будущее, ожидающее её где-то в другом месте, и если таково её желание, то Чуя не будет пытаться вернуть её обратно в жизнь, к которой они уже не смогут вернуться. Он не может заставить её стать свидетельницей его счастья, когда она не может его получить. Иногда бывает обидно, как легко Чуя потерял людей, с которыми вырос; обидно, что они не здесь, не с ним, не делятся улыбками…       Ах, сегодня не тот день, чтобы думать об этом.       Его друзья всегда будут занимать особое место в сердце Чуи, даже если юноша потерял своё место в их, но сегодня тот самый день, который он не хотел тратить на беспокойство и сожаления о своём прошлом. Сегодняшний день предназначен только для его улыбки, для начала его будущего.       Если Юан решила, что лучше уйти, то Чуя будет надеяться, что она обретёт покой, которого заслуживает. Тем временем он будет строить свой собственный — вместе с Дазаем.       — Снаружи всë готово, — из-за двери донёсся голос дяди Поля. Мужчина зашёл внутрь.       — Здесь мы тоже закончили, — сказал Рюноске, расправляя последние складки на ткани на спине Чуи и отступая на шаг, чтобы Чуя в последний раз взглянул в зеркало и…       Как и в тот раз, почти два года назад, Чуя увидел закономерность, которую он отчетливо узнал.       Вот река, лениво текущая между деревьями, её нежные воды, почти как струя голубого огня. Но деревья другие, не чёрные силуэты на фоне багрового неба, — кажется, что они мягко колышутся на ветру, который существует только в ткани монцуки. Лепестки опадали на голубую нить реки внизу и взлетали высоко в белое небо. Некоторые напоминали Чуе о сакуре, цветущей в их саду, другие — осенний огонь паучьих лилий.       В этом узоре скрыто так много всего, и, тем не менее, необъятный белый цвет словно ждёт, чтобы его наполнили новыми воспоминаниями.       Это также более изысканная одежда, чем его обычная, с небольшими серебряными украшениями, подозрительно хорошо сочетающимися с заколкой для волос, над которой Чуя закончил работать только вчера. Этот цветок, полученный когда-то от Золотого Демона, сиял так же красиво, как и в тот день, когда впервые упал на ладонь Чуи. Он удерживал низкий пучок на голове, и только несколько вьющихся прядей падали юноше на плечо.       Гин также что-то сделала со своим лицом — не совсем макияж, если не считать тонкой красной линии на веке… похоже на узоры, которые Чуя всегда видел на лице Коë: неяркие, сияющие белыми и серебряными цветами. Только они больше похожи на маленькие язычки пламени, появляющиеся в уголках её глаз и стекающие по шее, а не на лепестки.       — Не волнуйся, если не будешь знать, что делать во время церемонии, — сказал Рюноске, улыбаясь. — Господин Дазай и господин Ода всë сделают.       Чуя не был уверен, что назвал бы свадьбу чем-то простым, особенно ëкайскую, но…       — Спасибо, — Он повернулся к брату и сестре, выражая им самую глубокую благодарность, на какую только был способен, несмотря на крепкие нервы и кипящее в груди предвкушение.       Поль отодвинулся в сторону, чтобы выпустить Рюноске и Гин, и они остались вдвоём.       — Готов? — спросил мужчина, улыбаясь и протягивая руку Чуе. Его голос слегка дрожал.       Глубоко выдохнув, Чуя успокоил своё сердце. По крайней мере, попытался это сделать.       — Да. — Он был готов как никогда. Подошёл ближе к своему дяде, беря его за руку. Две пары голубых глаз встретились, и в них столько счастья, что…       — Ты действительно сейчас заплачешь? — Чуя захихикал, сжимая руку дяди, когда тот вывел его из комнаты.       — …Я не плачу, — пробормотал Верлен.       Они шли по пустому коридору, ведущему в главную комнату, и только их шаги эхом отдавались от деревянных и бумажных стен.       — Но очень похоже, что ты, — вот-вот, — и заплачешь.       Спешить некуда. Дазай, возможно, уже ждёт его снаружи, но ещё несколько минут ничего не изменят. Лис знал, что Чуя придёт, и этого было достаточно.       — Простите, молодой человек, но кто научил Вас смеяться над старшими?       Чуя фыркнул, поднимая взгляд на Верлена.       — Ты?       Губы Поля дëрнулись.       — Ничего подобного не припоминаю.       — Ты все время смеëшься над дядей Адамом, — а дядя Адам высмеивает Верлена, но сейчас это всего лишь маленькая, несущественная деталь.       — Он моложе меня!       — Но старше меня!       Они оба смеялись, входя в комнату, и остановились всего в нескольких шагах от последней двери, отделяющей Чую от того, что ждёт их впереди. Взгляд Чуи переместился с тёмного дерева на лицо дяди, когда он почувствовал, как чужая рука выскользнула из его собственной, а затем две другие легли ему на плечи. Последние нотки насмешливости исчезли с лица Поля. В его глазах блестели не только сдерживаемые слёзы, но и эмоции, сдерживаемые уже много-много лет.       — Твои родители гордились бы тобой, — его улыбка нежна, почти застенчива из-за того, как тихо он произносит эти слова. — Они были бы так рады увидеть тебя сегодня. Я уверен, они наблюдают за тобой вместе с твоими друзьями.       Судорожно вздохнув, Чуе пришлось сдерживать слёзы. Он не собирался плакать, ни в коем случае. Не сейчас.       — Я знаю, — вместо этого сказал Чуя, позволяя дяде заключить его в объятия. Мужчина старается не испортить ему причёску или одежду, но всё равно крепко обнимает юношу, и…       — Я горжусь тобой.       И Чуя прижался ещё теснее, пряча лицо на груди мужчины ещё на секунду, так же, как он делал это, когда был ребёнком.       Но пришло время.       — Да, я… — Поль отпустил его, пытаясь смахнуть одинокую слезинку со щеки, прежде чем Чуя заметит, но юноша знал об этом. — Я пойду, — Бросив последний взгляд и улыбнувшись, мужчина ушёл, оставляя Чую наедине с…       Последним шагом, который он должен сделать сам.       Последним решением, которое он должен принять в одиночку.       …И принять решение никогда не было так просто, как сейчас, в этот момент.       Двери открылись, свежий воздух наполнил лёгкие Чуи. Его глаза сузились, когда солнечный свет упал ему на лицо, ослепляя на секунду, прежде чем…       Прежде чем он увидел Дазая.       Прямо рядом с собой, в ожидании.       Лис стоял менее чем в двух шагах от него. Солнечный свет падал на его высокую фигуру, заставляя белый мех казаться сияющим серебряным светом. И не только мех.       Монцуки Дазая не было похоже ни на одно из его обычных, оно не совсем тёмное — оно похоже на монцуки Чуи.       Но не совсем такое же. Голубая река, извивающаяся по спирали у подножия, течёт через поле чёрных и красных теней, но когда поднимается выше, тьма уступает место тому же свету, который вплетен в одежду Чуи. Те же деревья танцуют на невидимом ветру, позволяя своим цветам заполнить пустые места на монцуки Чуи, завершая пейзаж, который могут создать только они вдвоём.       Его хвосты были хорошо ухожены и образовывали почти полный круг за спиной лиса. Белизна повязок Дазая была почти неотличима от белизны его монцуки, облегающего шею. Они по-прежнему закрывали половину его лица, один глаз был скрыт от мира, но другой сиял ярко-красным, нежным малиновым пламенем, охватившим сердце Чуи, когда он встретился с ним взглядом.       На его лице был какой-то узор — белые мазки, идущие от уголка глаза к шее, пока не исчезали под вездесущим материалом. Это не цветы и не языки пламени, похоже на…       Дазай улыбнулся ему. Это не усмешка — это искренняя улыбка, теплее, чем весенний воздух на коже Чуи, может быть, даже теплее, чем огонь в его груди. От этого зрелища было почти невозможно отвести взгляд, но внимание Чуи привлёк золотистый блеск где-то в уголке глаза, заставляющий его лишь мельком взглянуть на сад и…       Это действительно было хорошее решение — подождать до весны.       Пока не настанет пора цветения. Пока дерево, ставшее свидетелем того, как рухнули стены их с Дазаем дома, не расцветёт, и море цветов сакуры не отделит их от голубого неба, а белые и розовые лепестки не осыплются вокруг них нежным дождем. Дорожка к дереву, где стоял Ода, поджидая их, была устлана лепестками. Рядом с ним важно застыл Анго, держащий в руках большую серебряную чашу.       По бокам прохода, среди кустов разных цветов, стояли их гости. Рядом с Дазаем расположились Гин, Рюноске и Ацуши, у их ног сидит маленький Расëмон, виляющий своим дымчатым хвостом. Дальше — Коë и парящая позади неё фигура женщины, сотканная из золотых лепестков, — Золотой Демон. Рампо, а также женщина, — кажется, госпожа Йосано, которая пришла сюда, когда Чуя был ещё в ванне.       Со стороны Чуи дядя Поль уже стоял в конце, недалеко от дерева сакуры, его губы заметно дрожали, поскольку мужчина сдерживал свои эмоции. Дядя Адам — рядом с Верленом, тоже не такой спокойный, как обычно, а рядом с ним…        Альбатрос и…       Чуя не смог сдержать сдавленного смеха, когда увидел лица своих друзей. Они здесь, они правда здесь.       — Ты?.. — Радость и недоверие смешиваются в синих глазах, когда рыжий оглядывается на Дазая, приоткрыв рот в вопросе, который застревает у него в горле. Даже если лис ничего не говорит, ответ читается в его глазах и в протянутой к мальчику руке…       — Можно?       И в каждой ноте сердце Дазая пело только для Чуи.       Рука юноши двигается сама по себе, ложась поверх ладони кицунэ. Длинные пальцы лисы нежно обхватывают его, острые когти знакомо щекочут кожу мальчика.       Следующий шаг они сделали вместе.       Лис повёл их вперед, в то время как взгляд Чуи падал на лица, мимо которых он проходил. Добрая улыбка Дока, дразнящие взгляды Липпмана и Пиано Мэна. Альбатрос выглядел так, будто ему хотелось и смеяться, и плакать, и… Даже Айс Мэн улыбался, и Чуя видел это выражение впервые в жизни. Глаза Адама блестели, хотя и не так сильно, как у Поля. Его рука ободряюще похлопывала Верлена по спине.       К тому времени, как они добрались до Оды под деревом, разум Чуи уже был охвачен тем же жгучим пламенем, что и раньше горело в его груди. Все краски вокруг него померкли, все сладкие запахи и лёгкое дуновение воздуха стали незначительными…       Есть только Дазай.       Только лис, стоящий перед ним, всë ещё держащий его за руку и улыбающийся Чуе с такой заботой и любовью, что кажется, будто этого слишком много, чтобы справиться сразу. Даже когда Ода начал говорить, обращаясь к ним и ко всем собравшимся, Чую волновал только тихий шелест одежды и меха Дазая, развевающихся на лёгком ветерке, как будто вокруг них больше ничего не существовало.       Ода продолжал что-то говорить, чего Чуя даже не слышал. Он был сосредоточен только на ответах лиса, их взгляды не отрывались друг от друга. И каким-то образом Чуя просто знал, когда ему нужно заговорить. Он знал, что сказать, потому что его сердце шептало ему об этом.       Может быть, это длилось всего несколько минут, а может, и часов — времени больше не существовало.       Пока Дазай не уберёт свой палец с пальца Чуи, не переложит левую руку в правую и не положит ладонь юноши на своё правое запястье.       Обнажённое запястье.       Бинты исчезли, и только после этого монцуки лиса слегка задралось, и пальцы Дазая обхватили запястье Чуи, а его хвост задрал чужую одежду. Движение достаточно медленное, чтобы Чуя мог внимательно наблюдать, и у него перехватило дыхание, когда он увидел длинный чёрный шрам на внутренней стороне руки Дазая, ощущая его холод под кончиками пальцев.       Анго сделал шаг к ним, протягивая чашу Оде, и бог опустил руку в воду, достал длинную белую ленту. Затем он повернулся к Чуе, улыбаясь ему с глубоким достоинством и добротой.       — Заклинание должно быть с твоего согласия. — сказал Ода, держа ленту обеими руками так, чтобы её конец был прямо над предплечьем Чуи, но пока не позволяя ей упасть. — Ты уверен, Накахара Чуя?       О, сколько раз Чуя уже слышал это. Сколько раз он задавал себе тот же самый вопрос, всегда находя только один ответ, ожидающий его в конце каждой мысли и каждого удара сердца…       — Да, — Он поднял взгляд на Дазая, прямо в тот красный глаз, который он видит, и тот, который, как он знает, смотрел на него из-за бинтов. — Как никогда.       Возможно, это единственная вещь в жизни Чуи, в которой он не будет сомневаться. Единственное решение, которое никогда не станет ошибкой.       Когда лис дал тот же ответ, бог медленно прижал белую ленту к руке Чуи, и, к большому удивлению юноши, она не была мокрой и холодной от воды, в которой была всего несколько секунд назад. Она была тёплой. Когда юноша опустил взгляд вниз… Лента не соскользнула вниз, когда Ода оборачивает её вокруг их сцепленных рук до предплечий. Она не развязывается, не слишком туго затянута, просто… остаётся на месте.       Ода провёл рукой по их, не касаясь, а просто нависая над ними, и лента, кажется, начала светиться.       — Если это то, чего вы оба хотите…       Бог снова перевёл взгляд с одного на другого, ища последний знак того, что они этого неуверенны, но… Чуя кивнул, Дазай тоже.       — …тогда ваши души станут единым целым.       Именно с этими словами лента затянулась, растворяясь в их коже. Материал исчез, остался только белый узор на их руках — слабый, но заметный, мерцающий…       А затем пришёл леденящий холод. Обжигающий огонь.       Одновременно.       Часть Чуи вырвали, оставляя внутри него эту дыру, эту ноющую пустоту, которая… не успела причинить боль. На место недостающей части что-то встало. Что-то знакомое, как прикосновение, которое Чуя знал хорошо, может быть, даже лучше, чем его владелец.       Сначала было похоже на холодную воду, которая выбивала из него дух, потом стало теплее. Всë пустое и тёмное пространство его души заполнилось. Это как руки, обвивающиеся вокруг него, как хвосты, согревающие его, и…       Похоже на Дазая.       Как нежные ласки, которые лис оставляет на коже Чуи по утрам, как поглаживание его шерсти, как засыпание в его объятиях.       Но его глаза видели только руку под своей, поддерживающую его, когда Чуя снова перевёл дыхание. Это единственное место физического контакта, которое существует между ними, но…       Это не так?       Дазай с ним, повсюду вокруг него — в его сердце. Призрачное прикосновение казалось более реальным, чем солнечный свет, целующий лицо Чуи, его присутствие разжигало пламя в груди юноши, и… и это ещё не всë.       Было и какое-то более тихое, отстранённое чувство, эхо, в котором звучал голос самого Чуи, но доносящийся откуда-то издалека. Из места, которое целовало пылающее пламя его души с крестьянской прохладой, обнимая его самым интимным образом, но никогда не прикасаясь к его коже. Мелодия в его сердце, песня, которая всегда звучала в нём, превратилась в симфонию из тысячи нот и двух голосов, поющих только для двоих.       И вдруг на их руки упала одинокая капля воды.       Затем ещё одна, и ещё, и ещё…       Когда Чуя поднял глаза, он, наконец, увидел мир вокруг них. Лепестки разносил ветер, золотистая пыльца, падающая с крыльев десятков бабочек, летающих вокруг них, сверкала на солнце. Он видел, как дождь лениво струится по цветам над их головами с ясного неба.       — Как?..       Дазай смотрел ему в глаза, улыбаясь, и положил свободную руку на щёку Чуи. Его ладонь такая тёплая, такая правильная на этом месте, как будто ей там самое место…       — Всë в порядке, Чуя, — прошептал лис, снова завоёвывая мир вокруг них тем, что сейчас только он имел значение для Чуи.       Не цветы, а ярко сияющий алый драгоценный камень глаза.       Не дождь, а слова, сказанные шёпотом прямо в сердце Чуи…       — Это значит, что теперь ты мой муж.       И улыбка, скользящая по его губам, мгновение, прежде чем всё растворится в первом поцелуе, который они разделяют как одна душа.       И в этом единственном поцелуе есть всë.       Все невысказанные слова, чувства, которые существуют только в глубине их сердец, — вся любовь и доверие.       Капли воды продолжали падать на них, а звуки, доносящиеся со всех сторон, постепенно снова начали доходить до сознания Чуи. Приглушённое сопение, тихий смех, несколько слов поздравлений и, возможно, даже приглушённые возгласы, которые звучали подозрительно знакомо в голосе Альбатроса, когда призрак притворялся, что с ним всё в порядке. Несколько более громкий всхлип, — скорее всего, дяди Поля, учитывая волну дразнящего смеха, которая последовала за ним, — заставил Чую усмехнуться, прервать поцелуй и прижаться лбом ко лбу Дазая.       Лис не возражал. Он так же тихо смеялся над суматохой в саду. И, конечно же, когда они вдвоем оглянулись на своих гостей…       Может, сейчас лицо Поля и сухое, но оно красное от уже пролитых слёз и того, что он вытирает их рукавом своего монцуки. Адам был немногим лучше, он просто не утруждал себя скрытием — он был слишком занят поддразниванием Поля, чтобы обращать внимание на собственные. Флаги теснились неподалёку, и, что очень удивительно, похоже, что Айс Мэн был единственным, кто утешал Альбатроса, стоящего в слезах, которые были пролиты, если бы могли. Липпман и Пиано Мэн беззвучно хлопали в ладоши, улыбаясь им вместе с Доком.       Коë и Йосано стояли рядом, тихо посмеиваясь над остальными. Между ними устроился Рампо — мужчина улыбнулся Чуе. Гин тоже помахала ему, Расëмон бегал у её ног, а Рюноске похлопывал Ацуши по плечу… О, Ацуши тоже плачет?       Но ничего страшного, это же хорошие слëзы, да?       Кроме того, у всех ещё есть время посмеяться. У них впереди целый день, чтобы отпраздновать, — всë было приготовлено вчера, насколько Чуя знал, — так что…       — Только в этот раз, — сказал Чуя, поднимая взгляд на Дазая.       Конечно, лис, каким бы надоедливым он ни был, сразу всë понял. Не потрудившись скрыть улыбку, растянувшуюся на губах, Дазай обхватил руками ноги и спину Чуи, отрывая его от земли и поднимая в воздух ещё одну волну лепестков.       — Ну что, пойдём?       Чуя разберётся с поддразниваниями позже, а пока он позволит лису немного покрасоваться. Они только что поженились, так что пусть у него будет всë.       Пусть у них будет всë.       Все поздравления от их друзей, все объятия и слёзы счастья от их семьи…       Начало их новой совместной жизни, расцветающей среди цветов, которые были свидетелями всего, и хрустальных капель, которые благословили их от имени всего мира.

***

      — Ты всë ещё собираешься притворяться, что не плачешь? — Чуя захихикал в рукав, когда Верлен закатил глаза и шмыгнул носом одновременно.       — Я… больше не плачу, — но покрасневшая кожа вокруг его глаз оставалась на месте. — И я был не единственным.       — Ах, как это типично, — Адам насмешливо вздохнул, борясь с ухмылкой, появляющейся на его губах. — Используешь меня только тогда, когда тебе это выгодно…       Из груди Верлена вырывался стон.       — Пожалуйста, перестань болтать.       И Чуя, и Адам рассмеялись над комментарием Поля и его слегка раздражённым тоном. Всë это были, конечно, шутки, и они заставляли Чую чувствовать себя непринужденно, а нервозность, возникшая ранее, превратилась в тёплое чувство близости. Подумать только, что они могут так шутить, как будто это была та самая естественная вещь, — что он рядом с Дазаем, — и что Чуя почувствует лёгкое покалывание беззаботного веселья, исходящее от кицунэ… это всë, о чём Чуя мог только мечтать.       Видеть здесь своих дядюшек, смеяться вместе с ними и со своим мужем, — как это делает семья.       В последний раз хлопнув Верлена по плечу, Адам сделал шаг к Чуе и Дазаю. Он раскинул руки в недвусмысленном приглашении, и Чуя подошёл прямо к ним, крепко обнимая мужчину.       — Поздравляю, Чуя, — сказал он. Затем поднял взгляд на Дазая. — И Вас тоже, господин Лис.       — Спасибо, — пробормотал юноша. Он не слышал, чтобы Дазай что-то сказал в ответ, но был уверен, что лис, по крайней мере, кивнул. — Ты не против, если я останусь?       Потому что для Чуи появление Флагов здесь — величайший сюрприз, но для дяди Адама… Верлен мог видеть и разговаривать с ними, а Адам — нет. Казалось, что у каждого был кто-то на стороне, и Чуя не хотел, чтобы дядя чувствовал себя обделенным, или чтобы ему казалось, что он должен сдерживаться только ради него…       — Не волнуйся, малыш, — Выпустив Чую из объятий, Адам указал большим пальцем куда-то себе за спину. — Рампо там, на случай, если Поль достигнет со мной предела своих возможностей… Хотя, скорее всего, он ждёт, когда я позволю ему забрать все сладости себе. Мне пришлось прогнать его из кухни.       Да, это похоже на дядю Адама.       Один из хвостов Дазая потëрся о спину Чуи, чтобы привлечь его внимание, или, может быть, просто почувствовать Чую.       — Любой другой человек будет рад составить Вам компанию, если Вы захотите с поговорить, — сказал лис Адаму, заслужив его благодарную улыбку.       — Буду иметь в виду.       — И не забывай о своих манерах, священник. — добавил Верлен. Затем он обнял Чую так же, как перед церемонией. — Поздравляю вас обоих.       Когда он отстранился, Чуя улыбнулся, готовый поблагодарить и его, когда…       Это длилось меньше секунды.       Руки Верлена сжали руки Чуи, но Чуя почувствовал такое же чужое прикосновение ко своим плечам. Прикосновение рук с обеих сторон, тяжёлое и лёгкое одновременно, — как дуновение ветра, давление, которое не достигает его тела, но так отчётливо ощущается на коже.       Всего мгновение.       Он смотрел на Верлена, но Чуя мог поклясться, что краем глаза видит кого-то ещё, — двух человек, стоящих по бокам от него. Женщина, которую мальчик не узнал, с улыбкой ярче весеннего дня и глазами яснее неба, и мужчина с длинными чёрными волосами и золотистыми глазами…       («Папа?..»)       Но прежде чем Чуя успел понять, попытаться ухватиться за призрак прикосновения (он не был уверен, что помнит), они исчезли. Потерялись во мгновении, которое прошло слишком быстро, чтобы удержать в памяти.       Перед ним всего лишь дядя Поль, с улыбкой и глазами, полными любви, так похожими на ту женщину, и гордым выражением лица, которое, кажется, отражает лицо того мужчины.       — Твои родители гордились бы тобой.       Это всего лишь дядя Поль, человек, который вырастил его и любит, — человек, которому родители Чуи доверили заботу о своём ребёнке, поскольку они наблюдают за ними обоими откуда-то издалека. Мужчина, который хранит в своём сердце материнскую нежность и отцовскую волю защищать свою семью.       Потому что, несмотря на то, что родителей Чуи больше нет, дядя Поль здесь.       Так всегда было и будет.       — Спасибо.

***

      — Поздравляю со свадьбой, Чуя, — Прежняя улыбка ещё не полностью исчезла с губ Айс Мэна.       — …раньше он был таким маленьким…       — В какой-то момент ты выглядел очень бледным, что заставило меня на секунду забеспокоиться, — конечно, так и было, в конце концов, он же Док. — Но теперь я вижу, что в этом не было необходимости.       — …он пинал камень и говорил, что он забавный…       — У вас прекрасный дом, — сказал Липпман. — Я рад, что мы смогли прийти к тебе сегодня.       — …он был таким милым, таким невинным…       — Жаль, что я не могу сыграть что-нибудь для тебя. — Пиано Мэн смущённо улыбнулся юноше, поглаживая его затылок. — Но я думаю, что церемония была идеальной сама по себе.       — …наш малыш Чу… Мхм!       — Подожди, — Айс Мэн вздохнул, прикрывая рот Альбатроса рукой, чтобы призрак не улетел по спирали вниз по тропинке воспоминаний, в то время как они все должны поздравлять Чую. — Я думаю, этого достаточно.       Чувствуя, как его щёки горят от воспоминаний о прошлом, Чуя скрыл своё смущение за весёлым смешком и закатыванием глаз.       — Я ценю это.       Липпман усмехнулся.       — Мы знаем.       — А-а-а!       Всеобщий смех разнёсся в воздухе, когда они наблюдали, как Альбатрос борется с Айс Мэном, который отпустил другого призрака только после того, как тот пообещал вести себя хорошо.       — Как ты мог?! — Альбатрос прижал руку к сердцу, придавая лицу самое жалостливое выражение, на какое только способен, но это никого не обмануло. — Я не мог дышать!       — Нам не нужно дышать…       — Кошмар, — он оборвал Дока. — Просто кошмар. Какой пример ты подаёшь нашему малышу Чуе?       Чуя фыркнул, на секунду переводя взгляд туда, где в нескольких шагах от него стояли Дазай с Одой и Анго, и в его груди расцвела нежность.       — Альбатрос, я буквально только что женился. Не пора ли перестать называть меня так?       С самым серьёзным выражением лица, которое когда-либо видел Чуя у него видел, Альбатрос посмотрел ему прямо в глаза.       — Никогда.       …Кажется, у всех, среди кого вырос Чуя, есть проблемы с чрезмерной опекой.       — Ты ведëшь себя, как ребёнок, — Айс Мэн вздохнул.       — У Чуи сегодня знаменательный день, — Пиано Мэн похлопал другого призрака по спине. — Веди себя хорошо.       Надув губы и опустив плечи, Альбатрос снова посмотрел на Чую, на нежную улыбку, которую юноша подарил ему, на то, каким счастливым он казался.       Его глаза сияли так же, как и тогда, когда он был моложе, но черты лица заострились, приобретая оттенок зрелости. Потому что ребёнок, за которым они все наблюдали, пока он рос, всë ещё остался в Чуе, в его доброте и заботе о других, но это уже не всë, чем он является. Эти воспоминания сформировали его, стали основой для того, кем стал Чуя, и кем он всё ещё становится. Старые времена остались яркими в памяти призраков, но это всего лишь фоновые краски для личности юноши.       Потому что они могут оставаться прежними, но он меняется.       Этого следовало ожидать.       Дрожащими губами и слезами, которые прольются только в другой жизни, Альбатрос улыбнулся — самому себе, Чуе.       — Поздравляю… — И маленькому мальчику, который смотрел на него из-за хрусталя голубых глаз, маша на прощание из прошлого, — Чуя.

***

      — Церемония окончена, — Рампо фыркнул, скрещивая руки на груди. — Теперь ты просто грубишь.       — Ты получишь своё угощение, Рампо-кун, — Адам успокоил его, прислоняясь к стене в углу комнаты, где они оба стояли. — после того, как ты поздравишь Чую.       — Священник берёт взятки? Какой ужас.       Мужчина ностальгически рассмеялся.       — Поверь, ты не первый, кто говорит мне это.       — Я могу поздравить Вашего племянника после того, как что-нибудь съем, понимаете?       — Или ты можешь подождать.       Они долго смотрели друг на друга, но в конце концов именно Рампо издал сокрушённый вздох. Покачав головой, он прислонился к стене рядом с Адамом, прижимаясь затылком к холодному дереву.       — Он всегда такой? — спросил он с ноткой скулежа в голосе.       — Вовсе нет. — Стоя рядом с ними, Верлен наблюдал за происходящим с нескрываемым удивлением. — Вообще-то, раньше он был больше похож на тебя.       «На мальчишку», — хотелось бы сказать мужчине, но он сдержался, чтобы не оскорбить человека, с которым только сегодня познакомился, потому что знал свои манеры.       — Должно быть, у Вас были тяжёлые времена, да, дедушка?       — Я… — Адам моргнул, в выражении его лица и голосе сквозило недоверие. — «Дедушка»? Я не такой уж старый. Между нами всего пятнадцать лет разницы.       — М-м-м, как скажете.       — А что насчёт него? — Он кивком головы указал на Верлена. — Поль намного старше.       Не обращая внимания на комментарий, губы Верлена растянулись в озорной усмешке.       — Используешь меня только тогда, когда тебе есть, что от этого выиграть? Как это типично.

***

      — Я удивлен, что ты не держишь Чую при себе, — Склонив голову набок, Анго посмотрел на юношу, разговаривающего с пятью призраками. — Очень на тебя непохоже, если можно так выразиться.       Дазай что-то напевал. В его глазах вспыхнул красный огонёк.       — О, но я… — Он вынул правую руку из рукава и показал её двум другим с самодовольной ухмылкой на губах, когда на его коже появились белые отметины, — всегда рядом с Чуей.       В своём воображении Дазай видел краски старых воспоминаний, которые вспоминал Чуя. В глубине души лис мог испытывать те же эмоции, что и Чуя, — ностальгию, привязанность, благодарность. Всë вливалось в него через связь, которая связывала их вместе и превращала их в единое целое. Даже если юноши физически нет рядом, Дазай мог дотянуться до него и заставить Чую почувствовать его прикосновение, его присутствие.       Как будто он всегда здесь.       Как будто они всегда вместе, — потому что так оно и есть. Начиная с этого дня.       — Я рад, что это всë получилось, — Ода слегка улыбнулся ему. — И рад, что вы двое счастливы.       — Мы все счастливы. — Анго вздохнул. — Просто постарайся, чтобы Чуя потом не пожалел об этом, ладно?       — Ах, Анго, твоего неверия почти достаточно, чтобы причинить мне боль, — это ложь, и они все это знали. Точно так же, как все они знали, что Анго на самом деле имел в виду другое. Его долг — заботиться о людях и их благополучии, как духа-хранителя. Он должен был это сказать, это в его натуре.       Когда его взгляд вернулся к Дазаю, тануки поправил очки и прочистил горло.       — И что? Каково это?       Он не так плохо разбирался в эмоциях, как раньше лис, но это не значит, что Анго считал себя экспертом. За те столетия, что прожил здесь, он многому научился, но есть и многое, чего не знает, — вещи, которые не может узнать, не испытав их на себе. Но он мог спросить и позволить своему другу позлорадствовать по поводу своего счастья в тот день, который принадлежит ему и его любви.       Дазай ответил пристальным взглядом. Хвосты за его спиной заметно расслабились. Дразнящая ухмылка не исчезла, но глаза приобрели несколько успокаивающий оттенок тëмно-коричневого мёда, дерева, поцелованного солнцем в летний день.       — Тепло, — сказал лис, тише, чем раньше.       Лица его друзей расплылись в добрых улыбках. Облегчение наполнило их сердца, невидимая тяжесть спала с их плеч, когда…       — Что тёплое? — Рядом с ними раздался голос — голос Чуи.       Юноша остановился рядом с Дазаем, вежливо кивнул Одасаку и Анго, затем поднял вопросительный взгляд. Он казался более спокойным, более удовлетворённым. В ясных небесах танцевало счастье, отражающее его душу, что-то, что принадлежало ему, и что-то, что Дазай мог почувствовать, просачивалось в его собственное сердце, когда их чувства слились в одно целое.       — Ты, — сказал лис, проводя тыльной стороной пальцев по щеке Чуи, когда юноша приподнял бровь, глядя на него. — Ты — моё тепло.       Уже некоторое время.       — Я… — Взглянув на двух других людей, стоящих рядом с ними, Чуя не мог не смутиться от этих слов. Каким-то образом, несмотря на их простоту, они казались интимными, как признание, которое глубже, чем любые другие слова. — Я рад, но…       Дазай хихикнул, когда Чуя неловко откашлялся и повернулся к Оде и Анго.       — Большое спасибо вам обоим, — Юноша слегка поклонился. — За то, что сделали это возможным, — Стоящий рядом с ним Дазай радостно улыбнулся своим друзьям, один из его хвостов обвился вокруг Чуи.       — Не стоит нас благодарить.       Ода перевёл взгляд с лиса на юношу, и на него накатила новая волна облегчения. Наконец-то, спустя время, которое, казалось, длилось целую вечность, он увидел искреннюю улыбку своего друга, лишённую той мрачности, которая всегда окружала его. Улыбка, которая сияла ярко, честно, не запятнанная кровью и страданиями. Даже если это не означало, что Дазай полностью изменился, даже если жестокая натура кицунэ всегда будет присуща лису, — здесь, с Чуей, тени его прошлого уравновешиваются светом их будущего.       Они дополняли друг друга, танцевали вместе и смешивались в оттенок, который не является ни хорошим, ни плохим.       В оттенок, который содержал печали и надежды, которые приходят с жизнью.       — Это мы благодарны тебе, Чуя.

***

      Прижимая Расëмона к груди, Ацуши стоял между Рюноске и Гин, и все трое поздравляли молодожёнов.       Ацуши многого не понимал до конца, например, дразнящей ухмылки Рюноске и того, что и Чуя, и Дазай — кицунэ, которому служат брат и сестра Акутагава, — похоже, не в состоянии ответить на это. Или как Чуя тихо благодарит Рюноске и Гин, а лис гладит их по головам…       Нет, Ацуши этого не поймёт.       Это слишком далеко от образа, который сложился в его голове, и он слишком боится спрашивать.       Но, в каком-то смысле, ему не было обязательно понимать и знать каждую мелочь из жизни других людей. Для него было достаточно видеть, как человек улыбается, когда хвосты Дазая касаются его руки, как тёмная и пугающая аура лиса исчезает, когда его взгляд падает на Чую, и какими кажутся Рюноске и Гин… счастливыми.       Этого зрелища было достаточно, чтобы Ацуши улыбнулся про себя, почувствовав облегчение, зная, что его партнёр в надёжных руках, какие бы истории ни ходили вокруг.       (И, возможно, в глубине души Ацуши видел себя не тем, кто поздравляет других, а тем, кого нужно поздравлять. Только рядом с Рюноске.       …Когда придёт подходящее время, конечно.)

***

      — …У меня что-то на лице? — Верлен с некоторой опаской поставил чашку на стол и снова посмотрел на бога, который уже некоторое время смотрел на него, не произнося ни слова.       Словно очнувшись от транса, Ода моргнул, затем улыбнулся ему.       — Нет-нет. Прошу прощения, это было грубо с моей стороны.       — Пожалуйста, простите его. — вздохнул Анго, потягивая свой напиток. — Ода имеет склонность погружаться в свои мысли.       Они сидели за одним из столиков с Адамом и Рампо, но двое других слишком заняты своим разговором, чтобы беспокоиться о присутствии бога. Что было последним, что Поль услышал от них? Одна из историй Анго о старом деле более чем двухсотлетней давности, которое Рампо назвал «детской забавой»?       Ода кивнул.       — Виноват.       Это мало что объясняло, но Верлен чувствовал, что бог не хотел причинить ему вреда, поэтому не стал давить.       — Всë в порядке, — Вместо этого он повернулся лицом к Оде и Анго, оставляя своего друга и молодого человека наедине. — Спасибо за всë, что сделали для Чуи, — он не знал, насколько сложно уговорить бога провести церемонию, даже если они друзья лиса, но считал своим долгом лично поблагодарить этого человека.       Как сделал бы любой родитель.       Так правильно.       Улыбнувшись мужчине, Ода поднял свою чашку.       — Был рад помочь, — Он сделал большой глоток и, казалось бы, снова погрузился в свои мысли, но затем снова заговорил: — наверное, мне следует извиниться перед Вами.       Верлен был… озадачен. Он понятия не имел, за что бог, с которым он только что познакомился, может извиняться перед ним.       — …Простите?       — Дазай спрашивал меня раньше, могу ли я помочь в Вашей… ситуации.       Ах…       — Отсюда и мой пристальный взгляд, но, боюсь…       — Всë в порядке, — Верлен покачал головой, одаривая Оду улыбкой, полной понимания и принятия. — Я уже знал.       И он уже смирился с этим.

***

      — Тебе очень идёт.       Грациозный и элегантный, как всегда, голос Коë зазвучал в воздухе, как шелковистая струна, которую нёс тёплый ветерок, когда дух приблизился. Золотой Демон парил рядом с сотней золотых лепестков.       — Цветок, — Затем она бросила взгляд на Дазая. — И брак тоже.       Золотой Демон кивнул, соглашаясь, и молча помахал Чуе рукой.       Когда Дазай раздражённо отреагировал на это замечание, Чуя незаметно толкнул его локтем и вместо этого одарил Коë вежливой улыбкой.       — Спасибо, что пришли, — Он кивнул на фигурку, сделанную из золотых лепестков, и был готов поклясться, что видит улыбку на том месте, где должен быть рот. — Этого бы не случилось, если бы не Вы.       — Случилось бы, — Женщина захихикала, в её глазах засверкали весёлые искорки. — Просто это заняло бы гораздо больше времени.       — Мы ценим твоё участие, смертоносный цветок, — Губы Дазая дëрнулись, когда он проглотил слова благодарности. Он уже благодарил её в прошлом, этого достаточно. Он не мог дать ей слишком много возможностей смотреть на него свысока за такое короткое срок.       — Я в этом не сомневаюсь, лисичка, — в голосе Коë звучало удовлетворение. — Я тоже рада, что одежда получилась хорошей.       Брови Чуи взлетели вверх.       — Вы сами её сшили?       — О, нет, конечно, нет, — Пренебрежительно махнув рукой, дух захихикал. — Мои слуги. Ты с ними встречался.       — Правда?..       — Да, — Плечи Золотого Демона задрожали, как будто он смеялся вместе с Коë, несмотря на то, что из-за парящих лепестков не доносилось ни звука. — Те фигуры, которые ты видел танцующими с цветами, когда цвела сакура.       Ах… значит, они не были плодом воображения Чуи.       — Они очень мало чего не могут сделать.       С каждым новым словом Чуя чувствовал, что его грудь вот-вот разорвётся от благодарности. Ему есть за что её благодарить: за то, что помогла ему найти себя, когда всë остальное казалось окутанным тьмой лабиринтом, за то, что помогла им с Дазаем по-настоящему увидеть друг друга, за помощь с подарком для лиса и…       — Ещё раз спасибо, — сказал юноша. — За одежду и… — Он посмотрел на кучку призраков, болтающих с Полем, — за то, что позволили моим друзьям быть здесь, со мной.       За то, что она сделала это не только возможным, но и идеальным.       — Не за что, молодой человек.

***

      Краем глаза Чуя заметил золотую вспышку, которая привлекла его внимание. Он пытался убедить лиса побольше общаться, пока есть такая возможность, потому что теперь они не станут оправдываться, но повернул голову в сторону, чтобы увидеть…       — Приветик.       Рампо и…       — Я вижу, работа продвигается успешно, учитывая, что ты всë ещё здесь, Йосано.       Женщина с золотым украшением в виде бабочки в волосах ухмыльнулась им. Серебристый узор струился по её лицу и шее, сверкая при каждом слове.       — Я бы не пропустила это, даже если бы моя клиника была в огне, Дазай, — её голос сопровождался тихим хлопаньем крыльев, которое, кажется, исходило от неё самой. — И нет, мы никуда не движемся, но сейчас не то время для работы.       Её взгляд упал на Чую, и улыбка потеряла часть своей остроты, смягчаясь до более вежливого выражения. По его мнению, первая мысль Чуи — насколько она великолепна. Её красота хорошо сочетается с красотой Коë, хотя и разительно отличается от неё — не такая элегантная, но более опасная в своём искушении. Это то, что дух сакуры предпочитал скрывать, держать в узде, но этот человек…       Она носила её во всей своей ядовитой красоте.       — Мы встречались раньше, но я сомневаюсь, что ты помнишь это, не так ли, Чуя?       Только сейчас её голос открыл дверь, которая долгое время была заперта в сознании Чуи. Далёкое воспоминание о нежном шёпоте, доносящемся до него сквозь густой туман давно ушедшей боли. Он был уверен, что никогда не видел её, никогда не называл её имени и не просил об этом взамен, но…       — Вы исцелили меня, когда я только попал сюда, — юноша вежливо кивнул головой. — Простите, что мне потребовалось так много времени, чтобы поблагодарить Вас за это…       — Не беспокойтесь об этом. Ничего страшного, — Женщина захихикала. — То, что я увидела сегодня, было более чем достаточной компенсацией.       Это… приятно слышать?       Не то чтобы Чуя был уверен, что именно она имеет в виду, но он мог догадаться — до сих пор все были более чем удивлены тем, как Дазай ведет себя с ним, и Йосано, должно быть, тоже. Он не знал, как она связана с лисом, но она спасла ему жизнь, и этого достаточно, чтобы юноша захотел узнать её получше.       — Можете называть меня просто Чуя, — Вместо этого предложил он. — Все так делают.       — Ну, тогда…       — Поздравляю! — Внезапно встрял Рампо, похлопывая Чую по плечу и широко улыбаясь. — Теперь на вас двоих ещё больше сладкого, чем было раньше!       Ухмыляясь мужчине с полным намерением разозлить его, лис склонил голову набок.       — Дядя чиби всë ещё отказывает тебе в сладостях?       — Эй, Дазай…       — На самом деле, так и есть, — Рампо, однако, не казался обеспокоенным этим комментарием. Или, по крайней мере, он не показывал этого. Он смотрел Чуе в глаза, зелёные радужки стали серьеюëзнее.… — Твой дядя жестокий человек, Чуя.       …Или, может быть, он всë-таки обеспокоен?       Вздохнув, Йосано покачала головой.       — Я ещё не разговаривала с ним, но он мне уже нравится.       — Госпожа Йосано! — Мужчина заскулил. — Как Вы могли?!       — Несмотря ни на что… — Не обращая внимания на притворное страдание Рампо, она оглянулась на двух других. — Поздравляю с женитьбой, Чуя, Дазай. — Она не могла предложить им ничего большего, кроме надежды, что им никогда не придётся встречаться при более серьёзных обстоятельствах.… обстоятельствах, связанных с работой.       Дазай кивнул, уголки его губ приподнялись.       — Приятного выходного, Йосано. — и женщина ответила ему улыбкой, полной сладких опасностей и обещаний…       — Спасибо.

***

      «Что за зрелище», — подумал Ацуши.       Там, в саду, Золотой Демон — самый могущественный фамильяр Коë, чьё присутствие излучает чистую силу, — стоял на коленях в траве, терпеливо наблюдая, как Расëмон бегает вокруг него, виляя хвостом. Фамильяр Рюноске пытался поиграть не с Демоном, а с птицей, которая сидела у него на макушке, — Гивром Верлена. Ацуши не был уверен, как именно птица может усесться на фигуру, сделанную из лепестков и ветра, но мир ëкаев следовал своим собственным правилам, и они не подлежали сомнению.       — Рю… — прошептал он, наклоняясь ближе к своему партнёру, — ты действительно думаешь, что это нормально?       Он предполагал, что Золотой Демон или Коë сказали или сделали что-то, если бы это было не так, но что, если он ошибается? Что, если они ожидают, что все остальные будут знать, как себя вести?..       — Не волнуйся. Золотой Демон не против.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что… — Поставив чашку, Рю облокотился на стол и подпëр подбородок ладонью, одаривая Ацуши дразнящей ухмылкой, — когда ему что-то не нравится, он режет это на тысячу кусочков.       Ацуши замер. Его глаза широко раскрылись.       — Ох…       Ему придётся убедиться, что он никогда никого из них не потревожит, хотя у него и не было таких планов.       Рюноске посмеялся над его реакцией, нежно поглаживая Ацуши по спине свободной рукой.       — Не волнуйся, он не причинит тебе вреда, что бы ты ни делал.       — …Правда?       — Конечно, — Наклонившись ближе, Рюноске прошептал эти слова прямо Ацуши в ухо, отчего щёки юноши залил сильный румянец. — Фамильяр сестрицы никогда бы не причинил боль человеку, которого я люблю.

***

      — Потеряла своего питомца? — Изогнув бровь, Коë наблюдала, как Йосано садится рядом с ней с чашкой сакэ в руке.       — Рампо пытается обманом заставить человека-мужчину приготовить ещё сладостей, — Женщина вздохнула. — Или сплетничает с Гин, я не уверена, — Она подняла свою чашку, ухмыляясь собеседнице с блеском в глазах. — За молодожёнов?       Повторяя выражение лица Йосано, Коë чокнулась чашками.       — За молодожёнов.       Каждая из них сделала по маленькому глотку, позволяя только звукам болтовни других людей наполнять воздух вокруг них, когда…       — Давненько у нас не было времени заняться этим, не так ли? — Йосано наблюдала, как жидкость в её чашке пенится. — Просто сидеть и разговаривать.       Прошло много времени с тех пор, как всё было нормально и легко, — с тех пор, как путь Коë, усеянный смертями, не пересекался с целью спасения жизней Йосано. С тех мирных дней, когда её клиника не была переполнена пациентами без перерыва.       — Ты была занята, Акико. Я знаю, что не стоит беспокоить тебя в такое время.       — Ну… — Она сделала ещё один маленький глоток, ощущая сладкий вкус и покалывание в горле. — Я сейчас не занята, не так ли? — снова будет, когда закончится этот день, но до тех пор у них есть время.       Они смогут найти время.       Коë хмыкнула, и в её глазах вспыхнул красный огонёк.       — Похоже на то.

***

      — Поздравляю.       Чуя остановился.       Он… знал это.       Ему было знакомо это чувство, когда кто-то трогает его спину, легонько похлопывает или дразняще подталкивает. Это старое воспоминание, спрятанное в библиотеке его детства, в книгах о том, как он бегал с ней по полям и деревенским улицам…       Но когда оглянулся через плечо, то увидел только цветущий сад — никого.       Нет…       — Чуя? — Дазай с любопытством окликнул его. — Ты идëшь?       Они все провели время в саду за традиционными ëкайскими играми и свадебными обрядами и только сейчас возвращались в дом, чтобы поужинить. Все остальные уже были в комнате, а лис стоял в дверях, протягивая руку Чуе…       — Да, — Взяв его за руку, Чуя одарил Дазая улыбкой, оставляя позади закат и его тёплые тени. — Пойдём.

***

      Это не в первый раз, но им так кажется.       Всë усиливалось, каждое легчайшее прикосновение оставляло после себя след, который горел неистовой страстью как на коже Чуи, так и в его душе, отображая каждый её уголок, каждую мельчайшую тропинку. Их губы сливались в проникновенном танце, когда пальцы Дазая проскользнули под одежду юноши, медленно обнажая кожу, которая манила его весь вечер. Прекрасный материал, так тщательно созданный духами, упал на пол, но никого из них это не заботило, и вскоре последовало и монцуки лиса, оставляя обнаженные тела прижатыми друг к другу в крепком объятии.       Сейчас Чуя чувствовал себя полноценным как никогда, пока Дазай прижимал его к себе, укладывая на их футон, и когда бинты, скрывающие лиса от Чуи, исчезли в волне синего пламени…       Всë по-другому.       Чёрные шрамы притягивали Чую своей тоской, его собственное тело ощущало покалывание невидимых трещин под кожей. Но они не болели, боли не было…       Шрамы больше не холодные.       Раньше они были, как лёд, вросший в кожу Дазая, как пустоты, куда никогда не проникал свет, но теперь они были тёплыми под пальцами Чуи, отражая пламя, горящее в его груди. Как будто это было то же самое пламя, которое заполняло их пустоту, та же страсть и решимость, которые воспламеняли юношу, просачивались в душу Дазая и овладевали ею.       Руки блуждали по телу юноши, острые когти задевали самые чувствительные места, но даже когда он выгибался навстречу, Чуя не мог перестать искать лиса своими пальцами.       Шрамы, разбросанные по светлой коже, взывали к нему.       Это нужно ему, чтобы чувствовать себя целым, чтобы заявить о своих правах на Дазая, но это единственное, от чего у Чуи кружится голова, что лишает его воздуха в лёгких и заменяет его чистой тоской, желанием и любовью…       Это правый глаз Дазая.       Глаз, который когда-то ужасал душу Чуи до глубины души, глаз, который когда-то наполнял ужасом его сердце, заставляя Чую бежать, скрываться…       Он прекрасен.       Холодная, режущая сила растворилась в буре, бушующей вокруг них…       Но не Чуя.       Алый драгоценный камень отражался в голубых глазах со всей своей опасностью, тонул в прозрачных водах и превращался в обжигающее сокровище. Чёрное небо за ним заключало Чую в свои объятия, освещая его мир голубыми вспышками, которые защищали его от окружающего мира. Там, где раньше был страх, теперь жажда. Там, где раньше был невообразимый ужас…       Теперь есть только любовь.       Буря продолжалась, но там, где жил Чуя, царили мир и умиротворение. Искорка тепла, которую юноша однажды увидел в тёмных глубинах души Дазая, снова ярко горела, именно там, где счастье Чуи, — рядом с его мужем.       — Я люблю тебя.       Шёпот сорвался с их губ, теряясь среди стонов и рычания, наполняющих комнату. Чуя сказал это, когда его тело выгнулось дугой, а ноги задрожали вокруг бедер лиса. Дазай сказал это между толчками, между поцелуями, которыми он покрывал шею, плечи и грудь юноши.       — Мой Чуя…       — Осаму…       Одной рукой Дазай держался за бедро Чуи, и когда юноша со сдавленным стоном повернул голову в сторону, он увидел правую руку лиса прямо там, так близко. Белые отметины обвивали его запястье и предплечье, отражая метку Чуи, перекрывая чёрные шрамы.       Не задумываясь, Чуя прижался к ним губами, целуя тёмные линии, которые связывали их.       Движения Дазая ускорились, его зубы впились в шею Чуи, заставляя юношу задыхаться от боли и наслаждения, когда по его венам пробежал электрический ток. Они под кайфом, им всегда мало, они всегда жаждут большего.       Больше их тел и жидкого наслаждения, заменяющего им кровь.       Больше их чувств, их стремления друг к другу.       И они всегда находили, столько раз, сколько желают их сердца, и так глубоко, как того желают их души, под покровом ночи, которая принадлежала им и только им.       В самый счастливый день и самую прекрасную ночь в своей жизни Чуя ни о чём не беспокоился, только позволил Дазаю заявить свои права и потребовал лиса обратно.       В самый тёплый весенний день, под сиянием луны, которая своим волшебством рассеивала тьму, сакура расцветала, наполняясь жизнью.       (…однако во многих отношениях счастье подобно цветам, которые изящно распускаются под звёздами. Потому что его красота может быть непревзойдённой, но время проходит быстро, особенно когда ещё не пришло время расцветать улыбкам.)