О том, как опадают лепестки

      Здесь.       Позволив талисману направить его пламя туда, где находится Гин, Дазай оказался в месте, в котором никогда раньше не был, в незнакомом измерении, где воздух, казалось, пытается его задушить, неприветливый. Это могла быть естественная враждебность этого мира к демонам или кицунэ, или же чьё-то заклинание, нацеленное на Дазая, чтобы замедлить его, но он не обратил на это никакого внимания. Ему было наплевать на собственный комфорт, когда…       — Те двое схватили Чую. — сказал он, не удостаивая брата и сестру Акутагава ни единым взглядом.       Не они нуждались в его внимании прямо сейчас, а барьер, стоящий на его пути. Он сильнее, чем огненная кайма в лесу Фёдора — она больше предназначалась не для того, чтобы удерживать Дазая на расстоянии, а лишь быть простым притворством. В тот момент, когда его пламя угасло, и присутствие утвердилось в этом мире, барьер засиял ярче, чем раньше.       Но это не могло его остановить.       — Если бакэнэко или человек попытаются что-то сделать, убейте их, — почему что-то подсказывало ему, что это будет не так-то просто? Что это за чувство, исходящее с другой стороны, незнакомое и враждебное? Что Фёдор сделал? — Но не пытайся бороться с Достоевским. Вы не сможете победить его.       Найти самую слабую часть барьера было непросто, особенно из-за скопившейся энергии, которая следовала за каждым движением Дазая, но лису в прошлом приходилось сталкиваться и с худшим. Одна трещина в заклинании — это всë, что нужно, один изъян, из-за которого всë развалится по его приказу, и как только он найдёт, — всë будет кончено. Всë, что требуется, — это одно касание когтя по яркой поверхности, прежде чем его пламя распространится по ней, выжигая проход, достаточный для того, чтобы они втроём могли пройти, не беспокоясь об остальной части барьера.       — Да, господин Дазай, — два голоса прозвучали одновремено, и их хозяева исчезли из поля лиса зрения, направляясь к…       Чуе.       Наконец-то, после того, как Дазай, казалось, целую жизнь бродил по округе и терялся, куда бы он ни пошёл, он мог чувствовать своего человека рядом, а также запахи, которые заставляли его когти заостряться от ярости. Человек, который посмел забрать Чую, кот, который снял заклинание, Фёдор и…       …Что это?       Был и пятый запах, странный и опасный, не похожий ни на один из известных Дазаю. Это был не человек, не живое существо, но и не заклинание, и он был слишком далеко, чтобы лучше почувствовать. Заглушен заклинаниями другого рода, запечатан где-то далеко, но его присутствие вызывало беспокойство. Вся эта ненависть и ярость разносились по воздуху и пытались просочиться в разум Дазая, разжигая его и без того свирепые инстинкты и пытаясь воспламенить его разум до тех пор, пока в нём не останется ни капли здравомыслия. Защититься от этого не сложно, зов негодования слишком слабый, чтобы причинить какой-либо реальный вред, но… он мог быть смертельным для человека, и он исходил с того же направления, что и запах Чуи.       Что это такое? Откуда это у Фёдора взялось? Что он сделал с…       Лис отогнал свои мысли прочь, успокаивая разум и сосредотачиваясь на поиске места, куда нужно попасть. Он будет беспокоиться обо всех этих вопросах после того, как убедится, что Чуя в безопасности. Сейчас это было бы пустой тратой времени.       Как только он нашёл, куда ведут три из пяти запахов, потребовалось всего мгновение, чтобы добраться туда, достичь края неестественно тихого леса и увидеть тёмную каменную стену, уходящую высоко в небо. Там был вход в пещеру, который, казалось бы, был открыт для любого, кто мог бы просто зайти внутрь, если бы не следы какой-то печати по краям. Это будет нелегко, конечно, нет, Дазаю нужно сосредоточиться, если он хочет взломать её, но сначала…       — А, наконец-то решил присоединиться к нам?       Сначала нужно пройти мимо Фёдора, и он был совершенно уверен, что лис не собирается облегчать ему задачу.       — Мы зажда…       Слова Фёдора оборвались внезапным взрывом синего пламени вокруг него. Это, скорее, демонстрация ярости и способ выплеснуть своё разочарование, а не настоящая атака, и они оба это знали. Если бы его пламени было достаточно, чтобы ранить Фёдора, это означало бы, что чёрный лис слаб, а слабый человек никогда не смог бы отнять у Дазая то, что принадлежит ему. Одним взмахом руки Фёдор погасил огонь, не оставив ни единого ожога или тёмного пятна на теле или одежде.       — Какое разочарование, — Фёдор вздохнул. — Ты стал ещё более грубым, чем раньше. А я-то думал, что женитьба сделает тебя…       — Мне не интересно, что ты думаешь, Достоевский, — Дазай произнёс это холодным, как камень, голосом, в котором слышалось эхо рычания. — Уходи.       Фёдор усмехнулся, наклоняя голову.       — Ты ничего не забыл?       — Сейчас же.       — Вообще-то, я надеялся на «пожалуйста».       Краем глаза Дазай видел, как Рюноске и Гин приближаются ко входу в пещеру, но Фёдор полностью проигнорировал их присутствие, даже не вздрогнув, когда они оказались у него за спиной. Конечно, лис не думал о них как об угрозе, когда Дазай прямо здесь, перед ним.       Обнажая клыки в улыбке, более мрачной, чем у любого из демонов Ада, Дазай сделал шаг вперед.       — От меня?       Он видел, как Рюноске и Гин превращаются в волков, на секунду обнюхивают вход, а затем снова бегут в лес. Должно быть, шли по следу, оставленному заклинателем, — хорошо; демон, который его оставил, будет убит, и заклинание исчезнет. Это оставит Дазая наедине с…       — Ты что, Достоевский, с ума сошёл?       Фёдор приподнял бровь. Выражение его лица осталось неизменным, даже когда один из его хвостов вздрогнул.       — Смог бы сумасшедший украсть твоего маленького мужа? — Его тон не изменился. Это даже не тот уверенный в себе и удовлетворённый голос, которого знал Дазай, — он твёрдый, но ровный, дразнящий только словами, а не тем, что скрывается за ними.       Дазай сдержал рычание. Всë его тело зудело от желания броситься вперёд и вцепиться в глотку противника.       — Только сумасшедший мог что-то украсть у меня.       Ещё шаг. Воздух вокруг него вибрировал от силы и голубых искр, несущих обещание огня, который будет гореть, не переставая, и не оставит после себя ничего.       — А теперь уйди с моего пути.       Но Фёдор не сдвинулся с места, и единственными признаками, свидетельствующими о какой-либо реакции на угрозу Дазая, являлось то, как его глаза горят красным, следя за каждым движением противника, и чёрные хвосты расправились за спиной, готовые к нападению.       — Боюсь, не могу. Пока что.       — Тогда ты умрёшь.       — Буду удивлён, — Оглядывая кроны деревьев, которые медленно поглощало голубое пламя, Фёдор замолк. — Ты никогда раньше не мог выполнить это обещание.       — Может, я никогда по-настоящему не пытался.       Фёдор наклонил голову.       — Но сделаешь ли ты это сейчас? Учитывая, насколько рассеян?       — Рассеян или нет, это ты играешь с огнём, который тебе не победить.       — Возможно, но мне интересно, что сильнее: твоё желание помочь своему человеку или убить меня.       Клыки Дазая обнажились из-за губ в холодном обещание.       — Думаю, нам придётся это выяснить.       Но как раз в тот момент, когда лис собирался прыгнуть вперед, он остановился, потрясённый и сбитый с толку, когда волна головокружения захлестнула его разум. Дазай встретился взглядом с расчётливым взглядом Фёдора и сосредоточенным выражением его лица, в котором не было ни малейшего намёка на нерешительность, но была едва заметная тень чего-то, похожего на жалость. Но этого не может быть, Фёдор не знает сострадания, а Дазаю оно безразлично.       — …Думаю, мы так и сделаем.       Белый лис поднёс руку к лицу, провёл по коже под носом и по губам, и когда он посмотрел на свои пальцы…       Кровь.       Он никоим образом не пострадал, и Фёдор пока ничего ему не сделал, а это значит, что…       Это не боль Дазая пронзает его насквозь.       Это боль Чуи.

***

      Идти по следу легко.       Возможно, бакэнэко и не думал о том, чтобы скрыть свой запах, или, может быть, не знал, как это делается, но Рюноске это не волновало. Он знал, где его цель, и знал, что кот там не один. Человек — тот, кто был таким добрым и заботливым все эти месяцы, тот, кто обманул их, — и его страх поселился в лёгких Рюноске, наполняя его неприкрытой яростью.       Зов мести, крови громко звучал в его голове, как мрачный хор, и он знал, что Гин чувствует то же самое. Боль в его клыках, то, как заостряются когти, и огонь, бушующий в его груди.… Прошло много времени с тех пор, как Рюноске в последний раз ощущал подобное притяжение своей тёмной, первобытной части, с тех пор, как ему в последний раз хотелось сражаться, убивать. Даже Эйс не вызывал у него таких чувств. Змей был для него досадной помехой, вредителем, не заслуживающим ничего, кроме отвращения.       Но Сигма? Бакэнэко?       Они его разозлили. Чисто, незапятнанно, неистово, в сочетании с убийственной аурой Гин.       Они забрали того, кого брат и сестра Акутагава считали другом, того, кто для них, как семья, и они не будут сдерживаться. Даже если где-то в глубине души Рюноске видел лицо Ацуши, слышал, как он говорит, что убийство — это не выход, но это не имело значения, не сейчас. Ацуши мог грустить, даже злиться, но он принимает Рюноске таким, какой он есть, и не будет осуждать за всë, что сделает оками, если за этим стоит причина.       И действительно, это зависит от Сигмы и кота. Сдаться и жить, или сражаться и быть убитым.       …По крайней мере, так думал Рюноске.       Но в тот момент, когда он увидел вдалеке две фигуры — знакомый каскад белых и сиреневых волос, развевающихся на лёгком ветру, — они с Гин бросились вперед, обнажая клыки, и… они так и не почувствовали вкуса крови. Потому что Сигма и кот исчезли.       Убежали быстрее, чем брат и сестра смогли их догнать.       Судя по запаху, они недалеко, но если бакэнэко удаётся так быстро убегать, значит, поймать их будет не так просто, как думал Рюноске. Это значит, что им придётся его утомлять, заставлять кота играть в мышку и бегать вокруг да около снова и снова, пока силы не оставят его, и он не станет неосторожным, а на это потребуется время.       …Хорошо.       Десятилетия тренировок под руководством Дазая и Коë не прошли даром, и как бы хорошо ни был подготовлен к этому бакэнэко, — ему нужно быть осторожным, чтобы не навредить тому, кого он держит при себе и защищает, в то время как брат и сестра Акутагава вольны делать всë, что пожелают. И они сделают, даже если для этого придётся напасть на того, кто не может дать отпор, на того, кто беспомощен перед лицом демона. Когда встал выбор между побегом и тем, чтобы перегрызть Сигме горло, бакэнэко остался открытым, и брату с сестрой потребовалась всего секунда, чтобы дотянуться до него своими когтями. Одна рана следовала за другой, потеря крови замедляла движение кота, делая его движения предсказуемыми…       Что позволило Рюноске и Гин заманить его в нужный угол, именно туда, где он был им нужен.

***

      — Николай!       Сигма упал на землю, отброшенный в сторону другим мужчиной за секунду до того, как два чёрных волка прыгнули на них, обнажив когти и клыки с твёрдым намерением разорвать их тела на части. В атаках оками нет колебаний, они не пытались захватить их в плен — волки были здесь для того, чтобы убивать.       Они были больше сосредоточены на Николае, чем на Сигме, или, по крайней мере, так было вначале, рассматривая человека только как дополнительную жертву или лишнее беспокойство. Но всë изменилось в тот момент, когда они увидели, что Николай настроен защищать Сигму, а не себя, в тот момент, когда поняли, что могут использовать его, чтобы заполучить кота.       И Сигме хотелось всë это проклинать.       Он знал, что Николаю не следует отходить от пещеры дальше, чем на определённое расстояние, знал, что ничем не может помочь демону или, по крайней мере, перестать быть обузой. Но больше всего…       Сигме хотелось проклинать то, как он понимал нападавших. Он знал, почему они это делают, и не мог их винить, он знал, что ему не позволено умолять их остановиться, потому что он не заслуживает их сочувствия. Николай тоже.       Сигма выбрал сторону, зная, что это означает, зная, каковы будут последствия.       Он не будет просить прощения, в этом нет смысла. Но он всего лишь человек, и видеть, как его семья борется за свою жизнь, было больно, а неспособность сделать что-либо, кроме как смотреть и молиться, чтобы с Николаем всё было в порядке, ужасала. Они сами навлекли на себя это, вот почему Сигма ни о чём не просил брата и сестру Акутагава. Но юноша не мог и не собирался спокойно наблюдать, как его близкие умирают прямо у него на глазах.       — Ник… — Его голос замер в горле, когда из ниоткуда его окутало что-то чёрное, чья-то рука притянула его ближе.       Внезапная перемена места больше не влияла на юношу; большая часть их «борьбы» с волками состояла из того, что они вдвоём исчезали из поля зрения и снова появлялись где-то далеко. Бесконечный круг бегства и надежды остаться в живых достаточно долго, чтобы всë закончилось. Бакэнэко не мог сражаться с ними обоими, одновременно защищая Сигму; он ни за что не сможет победить в схватке с демонами, которые жаждут крови, а не простой победы. Но многократное использование заклинания сказывалось на Николае, а брат с сестрой очень быстры и всегда находят их в мгновение ока.       Теперь, когда они прижались друг к другу, Сигма мог чувствовать тяжёлое дыхание кота, его усталость и…       — Ты ранен!       По лицу и шее Николая текла кровь, прямо из его закрытого правого глаза. Левый глаз едва приоткрыт, кровь из раны, оставленной на нём одним из волков, затуманивала зрение. Его одежда порвана и слегка обгорела в нескольких местах, и Сигма опасался обнаружить под ней ещё более серьёзные раны.       — Ничего страшного, — Кот улыбнулся ему, осматривая местность вокруг них. — Я просто немного устал.       — Но у тебя идёт кровь! — голос Сигмы дрожал, в его голове царил сумбур безумных эмоций. Они должны бежать, но должны остаться, пока всë не закончится, должны спрятаться, должны обработать раны Николая, пока не стало слишком поздно…       — Со мной всë будет в порядке, — судя по голосу, он на грани потери сознания. Что, если с ним не всë будет в порядке?!       — Ты не можешь! — закричал Сигма, не обращая внимания на мелкие царапины на собственном теле. — Ты не можешь продолжать в том же духе, нам нужно уходить!..       — Пока нет. — перебил его Николай, сосредотачиваясь на окружающей обстановке и звуках, доносящихся со всех сторон. Выражение его лица стало более серьёзным, более усталым, чем несколько минут назад, и Сигма заметил, как кот изо всех сил старается не заснуть. — Нет, пока всë не будет готово.       — Но тебе нужна помощь!       — Не волнуйся, милый человек, — Он одарил юношу такой нежной улыбкой, что у Сигмы защемило сердце. — Два противника сразу — это не конец для меня, просто немного… утомительно.       Из-за спины Сигмы донеслось рычание, сухие ветки захрустели под шагами волка. Справа от него появился ещё один, молчаливый, но с такими же убийственными глазами, устремлёнными прямо на них. Затем слева раздался новый звук — тоже рычание, но более слабое, и его не сопровождали шаги, как будто это не животное, а дух без физического тела, только тёмный дым…       — Ах.       Уголки губ Николая приподнялись, когда он крепче прижал Сигму к груди, и юноша почувствовал, как кот напрягается, как учащается его сердцебиение.       — Но с тремя могут возникнуть небольшие проблемы.

***

      Чуя наблюдал, как кристалл разбивается о землю. Мелкие осколки разлетелись по небольшому кругу — в тот момент, когда он разбился, холодный воздух в пещере начал обжигать. Он душил, подступал к горлу юноши, и казалось, что с каждым вдохом огонь проникал всë глубже в его лёгкие. Но он не отводил взгляда от разбросанных остатков кристалла, или, скорее, от того, что вырвалось на свободу, когда он разбился. От этого было невозможно отвести взгляд. Оно притягивало к себе внимание точно так же, как добыча не могла отвести взгляд от приближающегося хищника, от опасности.       Сначала Чуя подумал, что это пламя — маленькое, мерцающее вокруг осколков в хаотичном танце, — но чем дольше Чуя смотрел, тем меньше видел смысла. Почему оно не гаснет? Что подпитывает его, и как, чëрт возьми, кому-то удалось заключить его в драгоценный камень?       Но потом оно выросло.       Отличалось от простых огней, что Чуя видел раньше, которые тянут свои языки всë выше и выше к небу, которого они никогда не смогут достичь. Оно больше похоже на жидкое пламя, кружащееся внутри невидимого вихря, как кровь, обладающая собственным разумом. Легче расплавленного камня, тяжелее бурных вод реки, медленно скользит прямо над землей, словно что-то ищет…       И затем приближается.       Как змея, лениво скользящая по земле, как пролитая жидкость, медленно текущая к Чуе, как будто оно чувствует его близость. Из него донёсся шипящий звук, сопровождаемый потрескиванием огня и тихими звуками сотен тихих шёпотом. Не было похоже ни на звуки животных, ни на человеческие, не похоже ни на что из того, что знал Чуя. Оно проникало в его сознание, путаясь в мыслях и заставляя поддаваться панике…       — Нет, нет, нет, нет, нет…       Не обращая внимания на боль, Чуя начал бороться с цепями, дёргая их и пытаясь высвободить захваченные руки. Это отчаянно и бесполезно; на его запястьях только появились синяки, а дыхание стало прерывистым. Он попытался убраться как можно дальше от этой штуки, но не смог пошевелиться, а она приближалась с каждой секундой. Жжение становилось всë сильнее, а звуки, от которых леденела кровь, всë громче.       — Держись подальше!       Может быть, это нелогично — разговаривать с… что бы это ни было, но Чуя больше не мог здраво мыслить. Он в отчаянии попытался хотя бы отодвинуть ноги или подтянуться на цепи, движимый первобытными инстинктами выживания, которые кричали ему бежать, спасаться бегством. Как-нибудь.       …Но это не сработало.       В тот момент, когда это коснулась его ноги, Чуя издал сдавленный крик. Оно обжигало, и он едва сдерживался, чтобы не закричать в агонии. Юноша задëргался, но жидкое пламя только поднялось выше по телу, обхватывая огненными руками, и боль проникла в каждый дюйм его существа.       Этого не может быть. Дазай сказал, что придёт за ним, он сказал, что всегда будет приходить за ним, так почему…       Голубые глаза с ужасом наблюдали, как это нечто сжигает его тело, не превращая его в пепел, а только оставляя его наедине с болью, которая не отпускает и не утихает. Наблюдали, какой нетронутой выглядит его кожа, несмотря на ощущение, что её с него сдирают. К тому времени, как оно достигло его груди, Чуя, не задумываясь, ударился о стену, крича в тёмную пустоту пещеры…       — Уходи, уходи, уходи!       Из его глаз текли слёзы, страх и боль овладели разумом. Последняя оставшаяся связная мысль — о Дазае, об обещании никогда не отпускать, найти и помочь ему.       — Даз…       Но слова застряли у него в горле, когда пламя разрезало кожу над сердцем Чуи и начало проникать внутрь, а кровь потекла по торсу юноши.       Больно.       У него внутри всë горело, кровь буквально кипела в жилах, и…       Это уже слишком.       Эта штука разрывала грудную клетку, проталкивалась внутрь и раздавливала внутренние органы, в то время как кровь волна за волной вытекала из раны, а неконтролируемые крики наполняли пещеру своей агонией.       Больно.       Чуя не мог дышать, не мог пошевелиться или даже моргнуть без того, чтобы боль не пронзила всë его тело. Он не знал, кричит ли или плачет, или умирает, или всë это сразу.       Больно!       Но самое худшее наступило мгновение спустя, когда Чуя почувствовал, как эта штука проникает не только в его тело, но и в душу, где ей не место. Это совсем не похоже на то, что было с Дазаем во время их свадьбы, когда у него словно отняли часть себя самого, а затем заменили чем-то подходящим, чем-то тёплым и нежным, утоляющим тоску, о существовании которой Чуя раньше и не подозревал.       Но это?       Это проникает туда, где не осталось места, в ту часть Чуи, которая не могла истечь кровью, не могла быть разорвана в клочья…       Её можно только раздавить.       БОЛЬНО!       Это уже слишком, УЖЕ СЛИШКОМ!       Ему казалось, что голову раскалывают и поджигают, он чувствовал, как рвутся вены и ломаются кости внутри тела, одна за другой. Голова Чуи упала вперёд, когда он попытался восстановить дыхание, и его вырвало кровью, которая лужей собралась у ног. И так много, повсюду. Она текла из раны на его груди, изо рта, носа, ушей и глаз…       Его собственная кожа казалась ему тюрьмой. Чуе хотелось разорвать её на куски, избавиться от неё, если это поможет остановить то, что давит на него изнутри, если это поможет найти достаточно места, чтобы остановить процесс.       Он больше не чувствовал себя самим собой. Что бы это ни было, оно наполняло его голову насилием, бурей боли, ярости и ненависти. Чую отбросило в сторону, на самые задворки его собственного сознания, когда пламя охватило его, разрушая всë вокруг.       Его разум.       Его существо.       Шторм, разрушающий всë на своём пути, ввергающий душу Чуи в хаос, который оно так любит, — он слеп жестоко, ему всё равно, выживет юноша или умрёт, оно не замечало его криков и не слышало мольбы. Каждая клеточка Чуи, должно быть, разорвана в клочья, каждая жилка сожжена дотла, и каждая мысль пропитана ненавистью, ненавистью, ненавистью…       БОЛЬНО!       Очередная волна тошноты сотрясла его тело, изо рта текло ещё больше крови, но Чуя уже почти не замечал этого. Он мог сосредоточиться только на боли, на желании, чтобы она прекратилась, неважно как. Тело юноши извивалось и дрожало само по себе, свободно свисая с цепей, удерживающих его руки, до тех пор, пока у него не осталось сил продолжать борьбу. Ноги не могли держать, в то время как кости ломались изнутри, разрывая вены и мышцы.       БОЛЬНО!       Неважно, сколько крови из него уйдёт, этого недостаточно, эта тварь хочет ещё. Это не слова, а звериные вопли, раздающиеся у него в голове. Его тела недостаточно, оно не выдерживает, и поэтому кожа трескается, кровь течёт из каждого пореза и разрыва, покрывая всë его тело.       Цепи. Боль. Камень. Боль. Пусть она прекратится.       Где он?       Боль. Воздух. Боль. Пусть она прекратится.       Где он?       Боль. Боль. Боль…       ХВАТИТ!       — Да…       ХВАТИТ!       — …зай.       ПОЖАЛУЙСТА, ПРОСТО УБЕЙТЕ МЕНЯ!