О том, как опадают лепестки

      — Не двигайся.       Сосредоточенно нахмурившись, Сигма обматывал голову Николая бинтами, стараясь не давить на раны слишком сильно. Он прикусил нижнюю губу изнутри, чтобы успокоить свои мечущиеся мысли и подрагивающие руки. Меньше всего юноше хотелось по ошибке причинить Николаю ещё большую боль, но белые уши кота, время от времени подёргивающиеся, не только отвлекали, но и были крайне бесполезны, и он, по-видимому, был недоволен тем, что повязки мешают его движениям.       — Но, Сигма… — Николай попытался щебетать, как обычно, игриво и поддразнивающе, но вышло слабо, когда мужчина едва сдерживался, чтобы не заснуть, не говоря уже о том, чтобы притвориться, что всë в порядке.       — Никаких «но», — юноша прервал его. У него пересохло в горле. — Просто сиди смирно.       На этот раз кот повиновался.       Сигма не мог быть уверен, то ли это из-за его травм и потери крови, то ли из-за полного истощения, то ли потому, что он чувствовал, в каком отчаянии находится Сигма, и хотел утешить его, делая всë, что в его силах. Но это не имело значения. Повязки закрывали правый глаз и лоб Николая, частично пряча и рану на левом глазу, от которой, как только она затянется, обязательно останется шрам. Как ни странно, его левый глаз не пострадал, что, по крайней мере, немного облегчало ситуацию. Не так уж много, но это уже кое-что.       Раньше он был благодарен и за то, что они все живы, и только сейчас разум Сигмы нашёл в себе силы задуматься о том, что это не означает, что с ними всë в порядке.       Кот был без сознания, когда они добрались сюда — где бы это «здесь» ни находилось, потому что это не их дом, не тот, который юноша знал, — но как только Сигма начал обрабатывать его раны, боль, должно быть, вывела бакэнэко из себя. В основном, сильно пострадало его лицо, остальное — лишь царапины и ушибы, которые, вероятно, заживут в ближайшие несколько часов или около того, по мере того, как бакэнэко будет восстанавливать свои силы. Но его правый глаз…       Очевидно, есть врач, который смог бы им помочь, если бы они добрались до него достаточно быстро, тот, кто не принимает ничью сторону, и чья клиника открыта для всех, но идти туда было бы опасно. Потому что, хотя доктор может быть настолько нейтрален, насколько это вообще возможно, Дазай — нет, и он должен быть сейчас там, с Чуей.       По словам Фёдора, они сделали всë, что могли, но это безнадёжное дело. Битва с братом и сестрой Акутагава произошла вместе с последними лучами света, которые увидел правый глаз Николая, — его зрение исчезло.       — Готово, — прошептал юноша, скорее себе, чем бакэнэко, который снова начал дремать, поскольку лекарство, которое лис дал ему накануне, начало действовать.       — М-м-м, — Тихо мурлыча, Николай с помощью Сигмы улёгся на футон. Сигма натянул на него одеяло.       Это всего лишь вопрос секунды, прежде чем дыхание человека снова выровняется, когда сон и лекарства лишат его сознания, и его тело начнёт самоисцеляться. Сигма осторожно отвёл волосы Николая в сторону, развязал ленту на конце длинной косы и распутал пряди. В волосах всë ещё было много крови и мелких узелков, придётся вымыть и расчесать их, как только Николай достаточно отдохнёт.       Однако пока Сигма позволил коту спокойно спать. Он сжал губы в тонкую линию, глядя на того, и его сердце наполнилось чувством вины, беспокойства и…       Но он не мог думать об этом.       Не сейчас.       Ещё нет.       Сигма всë ещё должен кое-что сделать, он не может позволить себе утонуть в своей беспомощности, пока это не будет сделано.       Он в последний раз сжал руку Николая. Выражение его лица смягчилось, когда кот тихо замурчал во сне, прежде чем встать и обернуться, чтобы посмотреть на…       Фёдора, у которого обе руки сильно кровоточили, одна явно сломана, а другая… вероятно, тоже. Фёдор, который спас Сигму и Николая от неминуемой смерти, а затем настоял на том, чтобы сначала обработать раны Николая, прежде чем занялись его собственными.       Сердце юноши сжалось от этого зрелища, но он выдавил из себя слова, делая шаг к лису.       — Господин Фëдор…       — Не нужно, — Лис вздохнул, закрыв глаза. Он сидел у стены, прямо под маленьким окном. Его хвосты неподвижно лежали на полу вокруг него, а уши устало опустились на волосы. Достоевский даже не переоделся, его одежда порвана и в нескольких местах окровавлена, грязная…       Сигма нахмурился, его руки сжали края юкаты — чистой, той самой, которую Фёдор приготовил для него ещё до того, как они оказались в этом доме.       — Вы ранены. — Юноша наклонился, чтобы поднять бинты, лекарства…       — Они заживут сами.       — Но…       — Тебе нужно отдохнуть, — тон Фёдора не был строгим, просто усталым и плывущим куда-то вдаль, как, казалось, и его мысли. До этого он был сосредоточен на двух других, чтобы убедиться, что их жизни вне опасности, но как только состояние Николая стабилизировалось, позволил юноше позаботиться обо всём остальном. — Ты через многое прошёл.       Сигма нахмурился ещё сильнее, смотря на лиса. Его руки слегка дрожали от разочарования.       — Я в порядке, — он единственный, с кем всё в порядке, не так ли? — Просто позвольте мне…       — Твой разум не может быть в порядке, человек. Не после этого. — Ещё один вздох. — Тебе следует…       — Нет!       Голос Сигмы громко разнёсся по комнате, пугая даже его самого, и просто чудо, что Николай не проснулся от этого звука. Глаза Фёдора распахнулись от удивления, а уши навострились. Лис выглядел удивлённым — и это справедливо, — он собирался что-то сказать, но…       — Нет. — повторил Сигма тише, подходя ближе. — Я не успокоюсь, пока не вылечу Ваши раны.       Юноша опускается на колени перед лисом, чьи широко раскрытые глаза не отрывались от его лица в неподдельном удивлении.       — Вы не будете истекать кровью и просто ждать, пока рана заживёт сама собой. Я Вам этого не позволю.       Его голос дрожал, как и руки, но Сигма всё равно осторожно закатил рукава Фёдора, демонстрируя степень его травм.       — Вы не имеете права пораниться, а потом утверждать, что всë в порядке.       Ему нужно быть очень осторожным, очищая рану вокруг разорванной кожи и синяки, которые образовывались под ней, иначе он сделает только хуже.       (Это чёрная татуировка на запястье Федора?..)       — Вы… — Юноша прерывисто вздохнул. Его глаза горели от непролитых слёз разочарования. — Вы не можете защищать меня и получить травму, а потом говорить мне, чтобы я отдохнул, пока Вам… — «Больно. Мучительно. Пока Вы не думаете о себе,» — пока Вы истекаете кровью!       На секунду воцарилась тишина. Только учащённое сердцебиение Сигмы и его дыхание разносились в воздухе, но затем…       — …Почему?       Это всего лишь одно-единственное слово, но то, как Фёдор, казалось, выдыхает его, сбивчиво и неуверенно, каким Сигма никогда его не слышал, вывело юношу из равновесия.       — Потому что в семье так не поступают!       Он вскинул голову, голос застрял в горле. Встретился взглядом с широко раскрытыми глазами Фёдора и слегка приподнятыми бровями. На стоическом лице лиса медленно проступали удивление, недоумение и осознание.       — Потому что… — Теперь голос слабее, тише. — Потому что я волнуюсь, — Теперь слёзы градом катились из серых глаз, губы Сигмы дрожали, и его слова были больше похожи на сдавленные рыдания, чем на приглушённый плач, но юноша не мог остановиться. — Потому что Вы пострадали из-за меня, и меня это не устраивает! И… и потому что Вы всегда такой… вот такой!       — Сиг…       — Вы всегда заботитесь обо мне, когда думаете, что я этого не вижу, и всегда помогаете, ничего не говоря, и никогда не просите меня о помощи или о чëм-то взамен, и я… и…       Ощущение тепла на щеке заставило Сигму остановиться, мягкий мех, смахивающий слёзы, заставил глаза Сигмы расшириться, а дыхание участиться после волны эмоций, которая только что захлестнула его тело.       — Хватит. — Глаза Фёдора потеплели на фоне почти болезненно бледной кожи, на губах расцвела нежная улыбка. — Я понимаю.       И тут произошло невозможное.       — Прости, — лис прошептал едва слышно.       Но Сигма услышал его. На секунду рот юноши приоткрылся, но не вырывалось ни звука. Затем он сжал губы и шмыгнул носом, чувствуя, как напряжение покидает его тело.       — …Угу, — пробормотал юноша, сосредотачиваясь на перевязке рук Фёдора, в то время как хвосты лиса нежно и ободряюще поглаживали его спину.       (И, если в нескольких шагах от них, на футоне, губы Николая растянулись в облегчённой улыбке, никто из них этого не заметил. «Наконец-то», — вот, что хотел бы сказать кот, но он предпочёл ещё немного подержать это в своих мыслях…)

***

      Семья, да?       Он прислонился спиной к холодному дереву, а голова Сигмы покоилась у него на бедре, пока юноша спал, отключившись от всех эмоций и событий дня. Хвосты лиса защищали человека от холода, когда Фёдор позволил этому единственному слову проникнуть в его сознание среди тишины комнаты.       Семья. Он никогда не называл их так. Ни Николая, ни Сигму.       Так вот, кто они для него?       Неужели именно так и должна чувствовать себя семья?       Может быть, но… Фёдор не знал. Прошло так много времени с тех пор, как ему в последний раз было, кого так называть, с тех пор, как он «потерял» единственного человека, который когда-либо заботился о нём. Иногда он задавался вопросом, как бы всë обернулось, если бы этого дня никогда не случилось. Это бессмысленные размышления и давно упущенные возможности, но они так часто соблазняют его песней, которую сердце не пело уже целую вечность. Семья — когда-то он знал, что это значит, но после столетий скитаний по миру в одиночестве, забыл об этом и оставил в прошлом вместе с призраками своей прежней жизни.       …До сих пор.       Он встретил Николая несколько десятилетий назад, и после того, как лис сказал, что ему всё равно, кот остался рядом по причине, которую Фёдор не мог понять. Долгие годы они были только вдвоём; незнакомцы превратились в знакомых, потом во что-то другое, а потом появился Сигма, пригласив себя в их жизнь без единой искры страха. Мягкий смех наполнял хаотичные дни, звук нежного сердцебиения — тихие.       Может быть, они и его семья, но это отличается от того, что помнил Фёдор.       Его рука покоилась на голове Сигмы, пальцы запутались в длинных волосах, а взгляд был устремлён на бакэнэко, спящего на футоне.       Где-то в глубине души это причиняло боль. Николай не должен был получить такую серьёзную травму, Сигма не должен был чувствовать себя виноватым и доведённым до предела. Фёдор сказал, что защитит их, и… потерпел неудачу.       И в этом виноват только он один.       Не Дазай, не его слуги — Фёдор не такой уж неразумный или глупый. Он знал, что захват мужа Дазая приведёт лиса в ярость, и это было справедливо. Он знал, что дело дойдёт до драки, и что Дазай не сделает ничего, чтобы победить. Фёдор понимал его, потому что сам поступил бы так же.       Поэтому нет.       Дазай ни в чëм не виноват, как бы ярко ни горела ненависть в груди тёмного лиса при виде того, как он бросился на Сигму и Николая. Фёдор мог бы сказать, что это из-за того проклятого кристалла и сущности древнего бога — чего-то, чему нет места в мире, — что это «из-за человека и его долга перед ним», но…       Очень сложно сваливать вину за это… Фёдор не знал, сможет ли он.       Это история и потускневшие, но не забытые раны.       Старые связи и обещания, запечатлённые во времени.       Трудно винить в этом человека, который никогда не был вынужден платить, но чувствовал, что это его обязанность после всего случившегося. После столетий жизни в чувстве вины и надежде, что он сможет вернуться и всë исправить, хотя и знал, что это невозможно. После того, как его никогда не обвиняли в том, что произошло тогда, несмотря на то, что это была его вина. После того, как увидел, как всë, что для него что-то значило, рушится у него на глазах. Из-за него.       Трудно винить этого человека за то, что произошло сегодня, когда…       Раздался звон.       Закрыв глаза, Фёдор устало вздохнул.       — Вы быстро. — Его хвосты ещё больше прикрыли Сигму, словно защищая его. Юноша перевернулся во сне, но не проснулся. — Его здесь нет.       — Мы знаем, — сказала одна из фигур, стоящих у открытой двери.       — Мы здесь не из-за судна, — сообщила другая. — Хозяин хотел, чтобы мы убедились, что Вы и Ваши… — Пауза, полная нерешительности и невысказанных вопросов, — компаньоны в безопасности.       — Не обязательно называть его «хозяин», — когда Фёдор произнёс это, в его голосе зазвучала меланхолия давно прошедших дней. — Вам никогда не приходилось.       Его глаза медленно открылись, взгляд скользнул от пола к двум фигурам…       — Сайгику. Тэттë.       Двое мужчин не пошевелились, когда взгляд лиса упал на них. Даже не вздрогнули.       В каком-то смысле, они выглядели именно так, как запомнилось Фёдору. Дзëно Сайгику — с такими же белыми волосами, переходящими в кроваво-малиновые, с длинной серьгой с маленьким колокольчиком на конце, свисающей с правого уха, и закрытыми глазами. Но его улыбка — более приветливой, чем у Фёдора, на которую он когда-либо был способен. На нём было кроваво-красное монцуки с белой вышивкой мягко падающего снега или нежного дождя поздней осенней ночью.       В отличие от Дзëно, одежда Суэхиро Тэттë была, в основном, белой, и только тëмно-розовые лепестки, которые разносил невидимый ветер, образовывали длинные неровные линии на ткани. Его тёмные волосы свободно падали на лицо и плечи, а отметины под левым глазом, казалось, блестели, когда на них падал свет.       Тёмный волк рядом с белым.       Они не прятали свои уши или хвосты, никогда этого не делали. Уши Дзëно всегда были повёрнуты в стороны, а хвост медленно покачивался за спиной, в то время как Тэттë по своей природе всегда насторожен и неподвижен.       Это как ожившее воспоминание, за исключением…       Они выглядели так же, но Фёдор знал, что это уже не те щенки, которых когда-то знал и дрессировал. Он чувствовал, насколько они стали сильнее, насколько мудрее, даже если продолжают придерживаться правил, которых никогда не существовало. Чувствовал их беспокойство и… их усталость. Измотанность.       Даже если они сами этого не осознают.       — Это проявление нашего уважения, — сказал Тэттë, и его лицо казалось бесстрастным для тех, кто его не знает.       Уважение, — говорит он.       Но Фёдор знал, что это ещё не всë. Всë начиналось не так.       Это воспоминание о тех временах, когда они вдвоём служили высшему демону, который не мог смириться с тем, что не был рождён богом. О человеке, который отказался от своего настоящего имени и назвался Камуи, добиваясь божественности обманом и игнорируя любые планы, которые могла уготовить ему Судьба. Но когда ни один человек или демон не поверил ему — не стал поклоняться ему, — когда никто не захотел подчиняться безбожному правлению, Камуи обратился к тем, кто не знал ничего лучшего. К тем, кто не стал бы подвергать сомнению его слова, потому что не мог…       К молодым демонам.       Он собрал четырёх волчат, уничтожив дома и прошлое, которые у них были, и рассказал истории о своём выдуманном величии, сделав своими слугами. Тогда они не знали ничего лучшего, ничего не знали о мире, когда Камуи стал их «богом». Затем, охваченный жадностью, Камуи попытался бросить вызов этому человеку и…       Потерпел поражение.       Это была даже не битва, а просто борьба, прежде чем Камуи неизбежно пал в последний раз.       Для четырёх щенков открытие правды было ужасным — весь их мир рухнул за считанные минуты.       В намерения этого человека никогда не входило приютить их, но он это сделал, взяв на себя ответственность за чужую жестокость и надеясь исправить положение детей. И по сей день, даже после того, как щенки превратились в волков, они всë ещё не могли отказаться от иерархии, которой их приучили следовать.       Время не смогло изменить этого в них, как и предложенная свобода.       — Неужели?       Секунду он смотрел на них, и перед глазами проносился образ двух мальчиков гораздо меньшего роста — испуганных и голодных, дрожащих, держащих друг друга за руки…       Фёдор вздохнул.       — Вам не обязательно стоять в дверях. Вы же знаете это, верно?       — Мы здесь только для того, чтобы…       — Спасибо! — Дзëно с улыбкой перебил спутника. Он схватил Тэттë за руку и втащил его внутрь. Оба уселись на пол неподалеку от лиса, когда дверь закрылась сама по себе. Уши Тэттë были слегка опущены, хвост обвился вокруг ног, а глаза смотрели в сторону, избегая Дзëно, пока потирал свою руку, которую всего секунду назад сжимали, в то время как сам второй не выказывал никаких признаков беспокойства.       «Какая ностальгия,» — поймал себя на мысли Фёдор.       Несмотря на всю свою стоическую бесстрастность, Тэттë всë ещё вёл себя, как маленький щенок, которым когда-то занимался Фёдор: застенчивый и устремлённый только на одного человека, в то время как мрачный характер Дзëно не смягчала даже улыбка.       Всë… как раньше.       — Вы ранены, — Серьга Дзëно зазвенела, когда он повернул голову к Николаю. Кот не шевелился во сне. — …Нам жаль, — Ему не нужно было видеть раны, достаточно было почувствовать запах крови.       При взгляде на руки Фёдора и бинты плечи Тэттë слегка опустились.       — Мы можем…       — Не волнуйтесь, — лис заговорил гораздо мягче, чем намеревался.       …От некоторых привычек действительно трудно избавиться, не так ли?       — Гоголь будет жить, а человек невредим, — по крайней мере, в основном.       — Но Ваши руки… — Тэттë попытался ещё раз, но замолк, когда Фёдор одарил его лёгкой, немного печальной улыбкой в ответ.       — Они уже начали заживать, — потому что кое-кто помог ему. — Это не займёт много времени.       — Что нам передать Хозяину? — Дзëно старался вести себя непринужденно, но даже самые незначительные детали выдавали, насколько он разделял волнение Тэттë. Подёргивание его левого уха, голос, который звучал тише, чем раньше, то, как его белоснежный мех, казалось, теряет свой блеск.…       — Что я жив, — ответил лис, и слова, отягощенные воспоминаниями, завертелись у него на языке. — И что я выполнил свою часть работы.       — Господин Фёдор, я же сказал, мы здесь не для того, чтобы…       — Я знаю, Сайгику.       Они здесь не для того, чтобы говорить об этом. Они здесь не для того, чтобы проверить, выполнил ли лис своё обещание или нет, добился ли успеха или провалил план. Они здесь потому что нужно убедиться, что с Фёдором всë будет в порядке после того, как дело будет сделано. Но лис предпочитал не думать об этом. Это то, чего ему больше не следует делать, то, что принесёт больше горя, чем что-либо другое.       Прошлое должно оставаться в прошлом, а не омрачать настоящее.       Старые раны не должны бередиться снова.       В воздухе повисла тишина. Никто из них не произнёс ни слова, но оба волка также не пытались отодвинуться. Теперь они оба выглядели нерешительно, такими молодыми, — почти такими же, как тогда, когда Фёдор встретил их в первый раз, пусть даже только мысленно. Лис знал, что это не должно иметь значения, что здесь больше нечего сказать или сделать, но…       Но в его представлении они всë те же щенки.       Неуверенные в своих словах и борющиеся с чувствами.       И, может быть, — только может быть, — отчасти лис виноват в том, что цепляется за эти поблекшие воспоминания, когда у него нет на то причин.       Позволив улыбке появиться на его губах, Фёдор заговорил первым.       — Как дела у остальных? — и он возненавидел голос в своём сердце, который искренне интересовался этим. — Тэруко и Мичизо?       Напряжение немного спало с тел волков, их уши приподнялись, прежде чем снова слегка опуститься.       — Они… в порядке. — сказал Тэттë, поводя хвостом.       — Мичизо ушёл некоторое время назад, — добавил Дзëно. — Я слышал, он теперь служит другому богу.       Приподняв бровь, Фёдор посмотрел на Дзëно.       — Слышал? — но не знал?       Его улыбка стала ещё шире.       — С тех пор мы не разговаривали.       — Дзëно пообещал, что ударит его в спину за то, что тот ушёл, если он когда-нибудь вернётся.       Ах… точно.       Дзëно никогда не был человеком, которого легко переубедить, особенно когда уже принял решение. Обычно он не бывал безрассудным, но когда чувствовал, что это необходимо, заходил слишком далеко.       — Сайгику…       Как бы то ни было, Фёдор почти был уверен, что это несколько необычное обещание было дано не из ненависти — волк, должно быть, был задет тем фактом, что друг, с которым он вырос, решил… ну, уйти. Уйти от жизни, которую, как все думали, они будут вести до конца своих дней.       — Никого из вас не удерживают силой или какой-либо клятвой, — лис видел, как Дзëно нервно подëргивает хвостом. — Решение Мичизо не было преступлением, за которое следует наказывать. Это не было предательством.       — …Я знаю, — пробормотал Дзëно.       — Он бы заколол его прямо там и тогда, если бы Окура не остановила его.       — Суэхиро.       Наблюдая за перепалкой двух волков, в сердце Фёдора зародился смех, который он оставил в себе и не дал вырваться наружу. Сейчас неподходящее время. Неподходящие обстоятельства.       — Вы не должны создавать проблем Тэруко, — сказал он вместо этого.       Она самая старшая из четверых, и, с уходом Фёдора, именно она присматривала за ними и выпрямляла спины, когда это необходимо. Так и должно быть, но… Почему-то эта мысль отзывалась сожалением глубоко в груди лиса.       Вина, что ли?..       Ещё одно чувство, которое нужно отбросить в сторону и заглушить.       Ещё одна долгая секунда молчания повисла вокруг них, как будто все трое думали об одном и том же: о том, что когда-то давно за ними присматривала не Тэруко, а Фёдор. Как будто это было чем-то, что двое молодых людей никогда по-настоящему не забудут.       — Господин Фёдор, — Дзëно снова заговорил, не так уверенно, как раньше, но так же честно, — почему Вы не возвращаетесь?       Ах, сколько раз лис задавал себе этот самый вопрос?       Он знал: слишком часто.       — Не могу.       — Даже если это всего лишь визит? — попробовал Дзëно. Тэттë, сидящий рядом с ним, пристально смотрел на кицунэ, его уши развернулись, чтобы слышать каждое слово, — с любопытством. Возможно, с надеждой. — Просто, чтобы Хозяин увидел…       — Не могу. — повторил Фёдор уже твёрже. Но вскоре пожалел об этом, когда увидел, как два волка вздрагивают от звука его голоса. — …И не буду, — добавил мягче и как бы извиняясь, чтобы разрядить неловкость, повисшую в воздухе.       Часть его хотела этого, но другая его часть — более мудрая, лучше понимающая устройство мира — знала, что он не должен этого делать.       Иногда люди уходят по какой-то причине. Иногда не возвращаться — это правильный выбор, если хочется двигаться вперед и прожить жизнь, ради которой кто-то из дорогих людей пожертвовал всем, чтобы дать шанс.       Даже если это нелегко.       Даже если пришлось оставить так много позади.       — Но я жив, — Фёдор почувствовал лёгкое покалывание в запястье, как будто кто-то ободряюще сжимает его. — И я скоро поправлюсь. И мои товарищи тоже.       — …Хорошо.       Тэттë перевёл взгляд на Дзëно, затем на Николая, Сигму, Фёдора…       — Нам, наверное, пора возвращаться. — сказал он. — Мы пришли сюда только для того, чтобы…       — Проведать меня. — лис закончил за него. — И вы это сделали.       Кивнув, Дзëно встал, и Тэттë сразу же последовал за ним.       Но затем первый остановился прямо у двери. Серьга снова звякнула, когда он повернул голову к лису через плечо. Оставался в таком положении на мгновение в тишине, на долю секунды в нерешительности, а затем…       — Вы счастливы?       «С ними» осталось невысказанным, но Фёдор знал. То же самое сделал Тэттë, который тоже оглянулся на лиса, и его глаза полны подавляемой надежды. Но лис не дал им ответа — будь то тот, который они ищут, или тот, который они возненавидят, — потому что он пока не был уверен, сможет ли высказать это миру.       Если он того заслуживает.       Вместо этого заговорил с ними так, как говорил бы, когда они были маленькими и не могли заснуть, с искренностью, которую он редко кому показывает.       — …Я рад снова вас видеть. И я рад, что с вами всë в порядке. Со всеми вами.       Волки больше ничего не сказали, только вежливо кивнули, прежде чем исчезнуть за закрывающимися дверями и снова оставить Фёдора наедине с Николаем и Сигмой. Юноша всë ещё спал, положив голову на колени лиса, в то время как кот…       — Это было ужасно тактично с твоей стороны, — сказал Фёдор, бросая взгляд на футон, — что мы смогли поговорить в тишине и спокойствии.       — Обижаешь, — прощебетал Николай, не потрудившись посмотреть на него или даже открыть тот глаз, который не закрыт повязкой. Или, может быть, он слишком устал для этого. — Разве я не всегда такой внимательный и заботливый?       Лис усмехнулся, но не ответил.       Поскольку ответа не было, игривость Николая немного поутихла, и его следующий вопрос стал более серьёзным, и в нём звучало искреннее любопытство, а не насмешка.       — Как думаешь, сработало?       План.       Что бы ни случилось дальше.       — Я бы предположил, что да. По крайней мере, на данный момент.       — Откуда ты знаешь?       Лицо Фёдора само по себе исказилось гримасой. Его губы и уши дëрнулись.       — Потому что он ещё не пришёл нас прикончить, — и если бы Чуя умер, ни в одном из измерений они втроём не смогли бы спрятаться от гнева Дазая, так что юноша, должно быть, жив. На данный момент.       И если он жив, то… это сработало. Как-то.       — Ах… — Для кота это, кажется, достаточное доказательство. — Так, ты думаешь, остальное тоже сработает? — спросил он вместо этого. — Или Дазай-лисичка найдёт способ спасти своего милого человечка?       …Дазай-лисичка?       Неважно.       Не стоит зацикливаться на этом. Николай никогда не был в здравом уме, а Фёдор просто смирился с этим фактом в отношении бакэнэко.       — Я не знаю, — это честный ответ. Потому что Фёдор действительно не знал, чем всë это закончится.       Он был почти уверен, что человек не будет пытаться что-то предпринять, пока Дазай рядом, и был уверен, что лис не отойдёт от него ни на секунду после того, что и произошло, по крайней мере, в течение нескольких дней. Сила и скорость Дазая, барьер вокруг его резиденции… Есть препятствия, которые нужно преодолеть, и не из лёгких. Это даст лису время, чтобы попытаться найти способ спасти своего мужа или вытащить эту тварь, если это возможно…       Если только безумие этого человека не усилилось и он не выкинет какую-нибудь глупость, но…       — Нас это больше не касается, — вот и всë, что Фёдор мог сказать по этому поводу.       Николай, однако, не казался удовлетворённым ответом.       — И какой исход ты бы предпочёл?       …Какой, в самом деле?       Никакой? И то, и другое?       Он предпочёл бы не думать об этом никогда.       Фёдор хотел бы, чтобы у него никогда не было выбора, никогда не было возможности, надежды. Потому что это самое жестокое, что можно сделать с тем, кто думал, что пошёл дальше. Это надежда, за которую он отчаянно цеплялся давным-давно, до того, как научился отпускать то, чего уже не вернуть.       За эту надежду приходится платить.       …Цену, которая лису не принадлежит, поэтому его мнение не должно иметь значения.       И всë же, — это так.       Его пальцы перебирали шелковистые пряди Сигмы, пока лис наблюдал, как юноша мирно спит. Краснота вокруг его глаз начала спадать.       — Я не имею права говорить это…       Когда он наблюдал за юношей, который предал друга ради него, мысли возвращались к человеку, который спас того.       — …Но я бы не хотел видеть, как Сигма плачет ещё больше, чем уже.       По крайней мере, это не ложь.

***

      — Ты ревнуешь? — спросил Тэттë, как только они отошли достаточно далеко от дома. — К этому бакэнэко и человеку? — он не был уверен, почему этот вопрос сорвался у него с языка, просто какая-то его часть не могла смириться с мыслью, что он не знает.       Дзёно не щадил его ни при малейшем движении головы или ушей.       — А ты?       Они ни на секунду не останавливались на своем пути, на тех шагах, которые им не нужны, чтобы вернуться домой, но… каким-то образом они позволили своим ногам нести их вперёд, а их сердцам снова обрести спокойствие.       — Я — нет.       Потому что это было бы несправедливо не только по отношению к коту и человеку, но и по отношению к Фёдору — к человеку, который присматривал, не сделал им ничего плохого. Двое других… Тэттë их не знал, и проще придерживаться этой мысли, чем пытаться понять, что он почувствовал, войдя в дом Фёдора.       Кроме того, у Дзëно всë по-другому.       Из них четверых он был ближе всех к Фёдору.       По крайней мере, так казалось Тэттë все эти годы, пока его глаза следили за белым волком.       — Это не ответ, — Дзёно вздохнул, но не настаивал. — Я не знаю, — С Фёдором всегда было нелегко. — Я думаю… — Впервые его улыбка исчезла. — Думаю, я просто хочу, чтобы они встретились снова. Они оба выглядят такими несчастными.       (И не только они).       — Мне кажется, у них всë в порядке, — может быть, не совсем в порядке, но Тэттë не заметил явных признаков несчастья ни у одного.       Когда собеседник покачал головой, в воздухе раздался тихий звон, сопровождающий раздражённый тон его голоса.       — Потому что ты слишком много внимания уделяешь тому, что видишь, а не тому, что есть на самом деле.       — Хм? — Тэттë нахмурился, чувствуя себя несколько оскорблённым. — Я понятия не имею, о чём ты говоришь…       Но его слова были прерваны другим, который без всякого предупреждения остановился прямо перед ним и обернулся. Их лица оказались в десятке сантиметров друг от друга, так близко, что длинная чёлка Дзëно почти касалась его кожи…       Тэттë отступил назад с широко раскрытыми глазами и чуть более яркими, чем обычно, щеками.       — Что ты…       — Как твоя рука?       (Он сдавил её, когда схватил).       — …Моя рука? А?       (Она и сейчас болела).       — …Как я и сказал. — Ещё раз вздохнув, Дзёно продолжил идти, качая головой и маша рукой другому волку. — Твои глаза делают тебя слепым.       — Хм? — Тэттë растерянно моргнул. — Эй, подожди!       Дзёно не ждал, даже не замедлил шаг, но ощущение того, что его друг идёт рядом, могло ослабить туго стянутые на сердце узлы.       Правда, совсем немного.       Потому что среди невысказанных признаний, чувств, которым так и не дали расцвести, и невидимых цепей, которые они сами для себя соорудили… идти вперёд уже не так легко, как раньше. Точно так же, как никогда не было так трудно не оглядываться назад.