О том, как опадают лепестки

      Когда знакомый запах их леса сменил слабый аромат благовоний во дворце бога, а полы их дома заскрипели под его ногами, Чуя испустил вздох, который, как он сам не осознавал, сдерживал. Слишком много информации обрушилось на него одновременно, слишком много эмоций бушевало в голове: страх, надежда, разочарование, гнев. В висках пульсировало, кожа зудела по всему телу, и что-то внутри него хотело закричать…       — Чуя? — Наклонив голову, Дазай наблюдал, как тот отходит от него и, не говоря ни слова, направляется в их спальню.       Юноша только нахмурился, не оборачиваясь.       — Я устал, — как и всегда в последнее время. — Мне нужна минута, — или час. Или день.       Или целая жизнь вдали от этого бардака.       И даже тогда этого, вероятно, было бы недостаточно.       Обеспокоенный, Дазай молча последовал за ним в нескольких шагах, пытаясь дать Чуе пространство, в котором тот нуждался, но это не сработало. Юноша чувствовал пристальный взгляд на своей спине, как напряжён воздух вокруг него от ожидания, как он задыхается. И дело не только в этом, связь между ними ощущалась по-прежнему. Неважно, насколько приглушённой она стала, или как сильно Чуя старался не прислушиваться, — мысли Дазая всегда совпадали с его собственными, чувства лиса всегда были рядом, и он мог в них заглянуть.       Это пробуждало тьму, таящуюся глубоко внутри него, заставляя тело Чуи напрягаться, когда пытался бороться с ней. Его хватка на двери, когда юноша открыл её, не должна была быть такой сильной, шаги — не такими тяжелыми. Ему нужно прилечь, отдохнуть, ему не нужно так расхаживать по комнате…       — Чуя, — осторожно произнёс Дазай, стоя в дверях, — это наш единственный шанс.       И Дазай не должен усугублять ситуацию.       Чуя замер от этих слов, их звук растворился в воздухе, но всë ещё отдавался эхом в его голове. Несмотря на то, что вечера сейчас жаркие, рыжий почувствовал, как холодный пот выступает на теле, когда до него дошёл смысл того, что сейчас сказал лис.       Он обернулся и увидел Дазая, стоящего рядом с дверью в их спальню, но не осмелился произнести ни слова. Что он вообще должен на это сказать? Что он счастлив? Взволнован?       Что ему не терпится позволить какому-то богу расчленить его и, возможно, убить?

Что он хочет подождать и позволить Арахабаки взять верх?

      — Ты должен позволить господину Мори помочь тебе.       О, как просто это звучит.       Как обманчиво.       — Дазай, — Чуя нахмурился, его пальцы подёргивались от желания ухватиться за что-нибудь, за кого-нибудь, за себя. От желания вонзить ногти в живую плоть, пока кровь не прочертит перед ним длинные дорожки…       Нет.       Он этого не хочет. Он не будет хотеть.       — Ты слышал, что он сказал? — тихо спросил юноша, почти шёпотом.       Если он не будет вести себя тихо, то будет кричать во всю глотку, пока в лёгких не останется воздуха. Крики разочарования сеяли хаос в сердце Чуи, подавляемые огромной силой воли, но борющиеся со своими ограничениями с неистовой силой. Мори был прав, он — переполненный ненавистью сосуд и…       Что это, — ярость, разрывающая его рассудок в клочья, или бессилие?       — Да, — сказал лис, медленно подходя ближе, но остановился, когда увидел, что юноша отступил на шаг. — Но у нас нет выбора.       — Нет, — Иногда не так-то просто отличить сдерживаемый крик от рыдания. — У меня нет.       — Чуя…       — Нет, Дазай. Я…

Держись подальше. Держи всех подальше. Заставь их уйти.

      Слова Чуи прозвучали как шипение.       — Ты просишь позволить ему убить меня!       Одно ухо лиса дёрнулось, но его самообладание не дало трещин под обвиняющим тоном.       — Нет, я прошу тебя позволить ему помочь.

Если он просто согласится. Если он просто позволит всему идти своим чередом. Если только он отдаст своё тело, всë будет кончено.

      Он так, так устал от всего этого.       — Да, — Юноша стиснул зубы. — Ты просишь сделать что-то, что, скорее всего, убьёт меня, — Мрачный смех вырвался из груди Чуи. — Или превратив меня в кого-то другого, что, по сути, одно и то же!       Чего Дазай не понимает?       Или его это просто не волнует?

Не волнует Чуя?

      — Мы не можем быть уверены…       — Вот именно!

Заткни его. Заткни его. Заткни его.

      Прижав ладони к вискам, Чуя зажмурился, тяжело дыша, пытаясь успокоиться. Но когда он снова заговорил, голос дрожал от всего, что он сдерживал, с рычанием, которое ему не принадлежало.       — Ты… даже он не был уверен, что это сработает! И ты просишь меня доверять ему? — Он посмотрел на лиса, втайне надеясь, что увидит то, о чём мечтает…       — Ты доверяешь ему?       Но этого не произошло.       Вместо ответа, вместо того, чтобы уверить Чую, что он знает, о чём просит, Дазай продолжал молчать. И этого ответа было достаточно. Более чем достаточно.       — Так я и думал.       Там, в резиденции Мори, было легче сохранять спокойствие. В воздухе было что-то такое, что успокаивало гнев, заставляло умолкать перешёптывания. Но как только они вернулись домой…       Арахабаки вышел из спячки, и его когти вонзились глубже, чем когда-либо. Словно для того, чтобы убедиться, что Чуя никогда не вернётся туда, где осталась его надежда, — к другому богу.       К угрозе тому, кем он являлся.       — Чуя, — Дазай смягчил свой голос до тона, который всегда использовал, чтобы успокоить его, — если ты просто доверишься мне на секунду…       — Зачем?       Но он же доверяет? …верно?

Раньше он не доверял. …или доверял?

      — Я доверял тебе, а ты оттолкнул меня. Я доверял тебе и твоим свиткам, и всë это было напрасно!       Но Дазай пытался. Он не сдавался.

Как и должен был.

      — Я знаю, и мне жаль, — Дазай подошёл ещё на шаг ближе, выражение его лица смягчилось, и на нём появилось страдальческое извинение, когда он попытался справиться с паникой и гневом, кипящими под кожей Чуи. — Но всë получится. Всë будет хорошо.       — ПЕРЕСТАНЬ ТАК ГОВОРИТЬ!       Прекрати сладкую ложь.       Перестань давать Чуе надежду.       Это причиняет только боль.       Глаза Дазая слегка расширились от удивления, когда Чуя повысил голос до крика, в котором звучали резкие и незнакомые нотки.       — Перестань говорить так, будто ты это знаешь! — повторил юноша, больше не пытаясь сдерживать свой голос. — Это НЕ нормально. НИЧЕГО не в порядке, и ты НЕ ЗНАЕШЬ, будет ли вообще что-нибудь хорошо!       От этих обещаний Чую только тошнило.

Они делали его кошмар сладким на вкус.

      — Йосано, и не один, а целых ДВА бога сказали тебе, что я уже почти мёртв! Так что перестань ЛГАТЬ, чтобы почувствовать себя лучше, и… и просто прекрати, чëрт возьми!       Шок в глазах Дазая был очевиден, так же, как и боль, скрывающаяся в них. Чуя знал, что его слова задели не те струны, знал, что лис задет, но ярость внутри него не утихла. Она душила его, делая ядовитый привкус на языке приятным, а шипящий шёпот — музыкой.       Тишина длилась секунду.       И в этот краткий миг что-то в Дазае изменилось. Вина спряталась за завесой принятия, печаль надела маску, которая не показывает эмоций, — маску, которая выглядела спокойной, но на самом деле ничего не чувствовала.       Как будто он сдался.       …Как будто он сделал именно то, о чём его просил Чуя: перестал надеяться.       — Хорошо.       Даже его голосу не хватало нежности, которая всегда была в нём. Теперь он стал нейтральным, не сердитым и не извиняющимся. Это тот самый тон, который использовал Дазай, когда всё остальное терпит неудачу, когда у него не было выбора, кроме как вернуться к тому, каким он был раньше…       Каким должен быть кицунэ, демон.       (Поскольку Чуя не единственный, кто был измотан этим, Дазай уже некоторое время находился на пределе своих сил, вглядываясь в безнадёжную пропасть, расстилающуюся перед ним. Но он знал, что лучше не переступать эту черту. Он знал, что лучше не терять себя из виду.       Но он демон, и жестокость — это часть его натуры, и когда кто-то просит, она выходит наружу… Это то, что они получат.       Как они пожелают).       — Если Чуя не хочет, чтобы я лгал, я не буду.       По причине, которую Чуя не совсем понял, это заявление только усилило пламя в его груди, как будто он был загнан в угол внезапной переменой в поведении Дазая. Когда лис сделал шаг вперёд, что-то в сердце Чуи зарычало, защищаясь, заставляя его отступить на шаг.       — Что ты…       — Ты умираешь, Чуя, — спокойно. Выражение его лица непроницаемо, и только один глаз горел ярко-красный. Он не пытался сделать это менее пугающим, никакое заверение не смягчало нависшую угрозу. — Тебе становится хуже с каждым днём, и пройдёт совсем немного времени, прежде чем боль, которую ты когда-то испытывал, вернётся.       От этого по спине Чуи пробежала холодная дрожь, а кровь закипела.

Что-то внутри него ликовало. Что-то жаждет этого времени.

      — Ты думаешь, я этого не знаю? — зашипел юноша, до боли впиваясь ногтями в ладони. — Я чувствую это…       Дазай не остановился, становясь ближе с каждой секундой.       — И всë же, ты ничего не понимаешь.       Его шрам зудел.       Его раны зудели.

Его сердце разрывалось от желания сражаться, разрушать.

      — Как ТЫ СМЕЕШЬ…       — Ты говоришь, что тебе не нужна помощь господина Мори, но ты действительно готов пройти через это снова, Чуя? Через несколько месяцев? — Взгляд Дазая был холодный, отстранённый, пронзающий душу Чуи, как меч. — Потому что это произойдёт не через день и не через неделю.       Дазай пытался запугать его, чтобы он согласился? Использует все те грязные трюки, которые лисы используют против своих жертв?       Он говорит всё это так, как будто знает, каково это, — быть во власти всех остальных, быть объектом, которого другие могут только пожалеть.       — Ты даже не представляешь…       — В прошлый раз ты умолял меня убить тебя.       Только сейчас Чуя осознал, что отдалился от лиса. Он наткнулся спиной на стену позади себя, пугаясь, — или, может быть, это слова лишили его дара речи? — и в его сознании расцвело разочарование.       Он вспомнил.       — Но я этого не сделаю, — Дазай остановился, только когда оказывался в шаге от Чуи, и уставился на юношу леденящим кровь взглядом, — пока у меня будет возможность сохранить тебе жизнь.       Его тон, выражение лица, напоминание о том времени — всë это сильнее сдавливало горло Чуи, заставляя его проглотить свои слова, прежде чем они успели вырваться наружу.

Он не против пройти через это.

      Он не хотел испытывать это снова.

Хотел.

      — Даже если ты будешь умолять меня прекратить твои страдания, — Хвосты и волосы Дазая отбрасывали тёмные тени на его лицо, — я не исполню твоё желание.

Это послужит своей цели.

      Это сломает его.

Это, наконец, будет сделано.

      — Я не убью тебя, Чуя.       Гнев вспыхнул в сердце рыжего, окутывая все его самые сокровенные страхи и придавая им голос, который звучал, как голос демона.       — Это не твой выбор! — Он вцепился в монцуки Дазая, за складки на груди, сминая ткань в кулаке. — Не тебе распоряжаться МОЕЙ жизнью, Дазай!       — Да, не мой, — Длинные пальцы обхватили запястье Чуи. — Но это мой выбор, кого я решу убить, — Он не отталкивал руку Чуи, только крепко сжимал его запястье, — а кого — спасти. Даже если придётся спасать от тебя самого.

Что, если он не хочет, чтобы его спасали? Ему это не нужно.

      БАХ!       Его эмоции зашкаливали, когда Чуя оттолкнул руку Дазая в сторону, вырываясь из хватки лиса; его кулак с громким стуком ударился о стену.       — Ты отлично справляешься с этим, не так ли? — Он стиснул зубы, его глаза слегка покраснели. — Посылаешь меня на вероятную смерть, вместо того чтобы ждать верной!       Не обращая внимания на удар, Дазай медленно спрятал руку обратно в рукав.       — Есть ли шанс, что это спасёт тебя? Да.       — Я не игрушка, с которой ты можешь играть!       — Что ты тогда будешь делать, человек? — Терпение Дазая начало иссякать, когда лис наклонил голову, насмехаясь над Чуей своим неизменным тоном. — Позволишь ему проглотить тебя?       — Это лучше, чем…       — Позволишь своей семье увидеть тебя таким?       Глаза Чуи расширились, когда вопрос Дазая выбил воздух из его лёгких. У юноши возникло чувство, будто его бросили в бездонное ледяное озеро, будто его потащили в бесконечную яму.       — Не надо… — Чуя покачал головой, обнажая зубы. — НЕ втягивай их в это!       Но Дазай не слушал, а может, ему уже было всё равно.       — Как ты думаешь, что они почувствуют, когда увидят тебя таким? Весь в крови и с незаживающими порезами?       — Даз…       — Что почувствуют твои дяди, когда будут вынуждены наблюдать, как ты умираешь медленно и мучительно? В течение нескольких недель?       БАХ!       Кулак Чуи снова с громким стуком ударился о стену позади него, но ему было плевать на боль.       — ПРЕКРАТИ!       — Не прекращу, — Глаза Дазая вспыхнули угрожающим багровым светом, чего юноша не видел уже долгое время, но Чуя отказывался сдаваться под его взглядом. — Пока ты не поймёшь свою ситуацию.       Лис наклонился, кладя руку на стену рядом с головой Чуи, отрезая тому путь к отступлению.       Как знакомо.       Как ностальгично, во всех отношениях.       — Пока что ты — всë ещё ты, но это изменится, и когда это произойдёт…

Он будет свободен. Он станет самим собой.

      — …Кто сказал, что ты не причинишь вреда одному из своих дядей?       Он… никогда бы этого не сделал.       — Или обоим?       НИКОГДА!       Но… в своих мечтах он уже это делал.

И сделает это ещё раз. Снова и снова.

      — Итак, позволь мне спросить ещё раз, человек: ты позволишь нам попытаться помочь тебе? — Голос лиса понизился, проникая в сознание Чуи, подобно тени. — Или ты предпочёл бы подождать, пока это произойдёт?       — Я бы предпочёл ЖИТЬ!       — Очень жаль, Чуя. Потому что у тебя внутри мёртвый бог, который не позволит тебе жить до тех пор, пока…       — И КАК ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧЬЯ ЭТО ВИНА?!       Громче, чем его слова, звук сердца, разбивающегося на тысячу кусочков, звучал вокруг них. И чьё это сердце, — Дазая или его собственное, — Чуя не был уверен.       Всë произошло одновременно — глаза Дазая расширились и потеряли свой блеск, в то время как Чуя почувствовал, как его собственные слова застревают у него в горле. Гнев? Он ушёл, оставив после себя только тишину.       И чувство вины.       Жидкий огонь, который сжигал вены Чуи? Застыл в сожалении, поскольку его тело было не в состоянии двигаться под тяжестью того, что он только что сказал.       Губы Дазая приоткрылись, затем снова сжались. Рука, лежащая рядом с головой Чуи, соскользнула со стены, стараясь не касаться юноши, когда лис выпрямил спину и сделал шаг в сторону…       (В конце концов, Дазай знал это с самого начала. Даже если он заставлял свой разум поверить в обратное — перестать ненавидеть себя за то, что произошло.       Но правда может быть только одна).       — …Моя.       Что сделал Чуя?       — Тогда я оставлю тебя в покое, чтобы ты мог спокойно обдумать свой выбор.       Нет.       Этого не может быть, всë должно быть не так. Чуя…       Он не это имел в виду. Это сказал не он. Это были его слова, но это был не он. Он бы никогда…       — Дай мне знать, когда…       — Н-Нет! — Прежде чем лис успел развернуться и уйти прочь от руин их жизни, Чуя схватил его монцуки и, спотыкаясь, шагнул вперёд с широко раскрытыми глазами и дрожащим голосом. — Нет-нет, я…       Его единственная надежда заключалась в том, что Дазай не оттолкнёт его, когда он обхватит щёку лиса другой рукой. В том, что не почувствует ненависти из-за их связи. В том, что Дазай всë ещё любит его.       — Я не это имел в виду, Осаму, — прошептал Чуя, и внезапно всë обрушилось на него. — Прости. Прости, пожалуйста. Это… — Он обхватил лицо Дазая обеими руками, пальцы дрожали, отчаянно пытаясь удержать лиса. — Это не твоя вина.       Одинокая слеза скатилась по его щеке — единственная капля, которая казалась более искренней, чем буря в его сердце. Слеза, которая принадлежала Чуе и никому другому.       — Ты ни в чëм не виноват.       Если когда-то Чуя умолял Дазая всë прекратить, когда-то умолял его положить конец этим страданиям, то сейчас Чуя умолял доверять ему.       Если Дазай сможет.       — Клянусь, это не так, Осаму. Пожалуйста, поверь мне.       Почему он был так зол раньше? С кем боролся Чуя?       С Дазаем, с самим собой?       Или с этим?       Обе руки лиса обхватили запястья Чуи, мягко отводя их в сторону.       — …Всë в порядке.       — Нет!       Качая головой, Чуя не позволил Дазаю оттолкнуть его. Руки юноши снова потянулись к лицу лиса, теперь их хватка стала крепче, когда он заглянул глубоко в тёмные глаза.       — Мне… Мне страшно, — это едва слышный шепот, но этого достаточно, чтобы его услышали в тишине, полной боли, воцарившейся вокруг них. — И злюсь, и… я не знаю, как это остановить, но…       Он попытался улыбнуться, хотя это и печальная улыбка.       Улыбка, в которую даже Чуя не верит.       — Я не сержусь на тебя.       Он не хотел злиться.       Не сейчас. Никогда.       — Я ни в чём тебя не виню, — Его голос сорвался, когда тёмный шёпот его сердца говорил об обратном. — Пожалуйста, Осаму. Я просто…       Он просто так устал.       Он просто разрывался между этими голосами.       Он просто потерялся.       — …Я не хочу умирать, — вот, что, наконец, вырвалось из его горла, когда юноша покачал головой, и новые слёзы потекли по его щекам.       Чуя не хотел умирать, не так скоро. Не сейчас, когда ему ещё столько всего предстояло увидеть, испытать, столько времени он мог бы провести со своей семьёй и послушать истории. У него осталось слишком много сожалений, слишком много желаний.       Он не готов.       Как он мог быть готовым, когда ещё так молод?       Как вообще кто-то может быть готов к чему-то подобному? К тому, что у него вырывают жизнь из рук, когда он только что обрёл счастье, за которое можно держаться?       В глазах Дазая снова загорелись тёплые искорки, беспокойство с тоской и сожалением отражаются во взгляде лиса.       — Я знаю. — Теперь его руки обхватили лицо Чуи, большие пальцы нежно погладили разгорячённую кожу на щеках юноши. — Я тоже не хочу тебя терять, Чуя.       Почувствовав прикосновение Дазая, юноша прерывисто выдохнул. Его руки соскользнули с лица лиса на одежду, вцепившись в ткань, и Чуя поднял голову, чтобы встретиться с ним взглядом.       Столько сострадания всего в одном взгляде.       Столько любви, какой бы глубокой ни была обида.       — Что, если это не сработает? — прошептал Чуя, ненавидя себя за то, как испуганно звучит его голос. — Что, если благословений будет недостаточно?       Дазай смотрел на него, ничего не говоря, и в каждой клеточке его тела скрывалась боль.       — Я не знаю, человечек, — Он притянул Чую ближе, обхватывая того руками и хвостом. — Но если мы не попытаемся…       Это всё равно закончится.       Может, ещё хуже.       Зажмурившись, чтобы остановить ещё больше подступающих слёз, Чуя прижался лицом к груди Дазая, ища утешения, которое он всегда найдёт там. Но этого было недостаточно.       «Будет ли этого когда-нибудь достаточно?» — задался он вопросом.       — Что, если я забуду тебя?       Забуду всех?       — Что, если я возненавижу тебя, когда всë закончится?       Что, если станет кем-то другим? После всего, через что они прошли? После того, как они, наконец, нашли друг друга?       — Тогда… — Губы Дазая коснулись волос Чуи, когда лис поцеловал того в макушку, а его рука крепче сжала Чую, — я заставлю тебя влюбиться в меня ещё раз…       Столько раз, сколько потребуется.       В каждой жизни он счастлив, что встретил его.       Потому что Дазай был не против, если бы однажды Чуя возненавидел его, лишь бы юноша остался жив и здоров. Потому что, если бы он только мог видеть его улыбку, —вблизи или издалека, — этого было бы достаточно.       Сдерживая рыдания, рвущиеся из груди, Чуя чувствовал себя так, словно глотает иголки, словно загоняет огонь обратно в лёгкие.       — …Сколько бы раз это ни потребовалось.       Потому что Дазай — его муж. Потому что он любит Чую настолько, что стал частью его души и готов предложить себя взамен…       Потому что, несмотря ни на что, они доверяют друг другу.       И в хорошие, и в плохие дни.       Так и должно быть.       — …Хорошо, — Если бы только это сделало согласие менее пугающим, менее окончательным. — Я… Я согласен, но…       Чуя запрокинул голову, и когда его глаза распахнулись, чтобы посмотреть на Дазая, по щекам начали течь слёзы, полные страха и смирения.       …И вместе с кровью, которая наполняет их, оставляя красные следы на бледной коже.       — Я хочу сначала поговорить с дядей Адамом и дядей Полем, я… я должен хотя бы увидеть их, прежде чем…       Прежде чем он потеряет их.       Прежде чем они потеряют его.       — Конечно, — Дазай кивнул, наклонился и поцеловал Чую в лоб, и его прикосновение легче, чем прикосновение перышка. — Всë, что тебе нужно, Чуя.       Сегодня они отдохнут, а завтра навестят дядей…       И только тогда будут молиться о лучшем.       (…Или столкнутся с последним испытанием).

***

Несколько часов назад.

      — Они давно не приходили за нами.       Тэттë высказал свои мысли не только для того, чтобы завязать разговор, но и для того, чтобы заполнить тишину, которую они разделяли уже несколько часов, — каждый божий день, в течение последних двух недель. Сам по себе он не возражал против этого, но в сочетании с тем фактом, что не мог слишком много двигаться, чтобы не привлекать ничьего внимания, становился беспокойным. Пальцы дëргались, стремясь дотянуться до меча, хвост держался спокойным и…       — Естественно, — вздохнул Дзëно, сидящий рядом с ним. Он был гораздо спокойнее, чем Тэттë. — Маскирующее заклинание Окуры не имеет себе равных.       До тех пор, пока они не пересекут барьер, окружающий резиденцию лиса. Или не будут двигаться слишком резко.       Глядя на белого волка, Тэттë не мог не восхищаться тем, насколько Дзëно спокоен и сосредоточен. Он прислонился к дереву, положив хвост на колени, и если бы кто-нибудь ещё увидел его, то, вероятно, подумал бы, что он спит, но это не так.       Его уши всё время были навострены и повёрнуты в сторону дома, скрытого в лесу, дыхание глубокое и медленное. Волк не двигался, если не считать того, что отвечает Тэттë, когда ему хочется, — он оставался неподвижным, маленький колокольчик на конце его серьги не прозвенел ни разу с тех пор, как они оказались здесь.       Даже без заклинания Окуры он, вероятно, справился бы с их миссией.       Даже без…       — …Я действительно нужен здесь? — спросил Тэттë.       Потому что ему так не казалось.       Теоретически их задача довольно проста: понаблюдать за «судном» и выяснить, когда оно обычно бывает одно, без лиса или двух волков, следящих за каждым его шагом. Понаблюдать за его распорядком дня, за привычками, за тем, что заставляет остальных троих предоставлять ему больше пространства и что предупреждает их, когда что-то не так. На самом деле, они не могли наблюдать за ними, не отсюда, но…       Это не проблема.       Только не для Дзëно.       Органы чувств белого волка могли учуять запах человека даже отсюда, его уши слышали и точно определяли, где находится человек и что он делает в любой момент времени. Слышать изменения в его сердцебиении, чувствовал боль в его теле. Чувства Дзëно видят больше, чем когда-либо могли видеть глаза, он идеально подходил для этого, в то время как Тэттë…       Он здесь ничего и не делает.       — …Ха? — Бровь Дзëно дёрнулась. — Ты здесь, чтобы защитить меня, разве нет?       Это правда, но…       — Но за нами больше никто не придёт.       — Но они могут прийти.       — Однако мы успеваем убежать вовремя, — что, с объективной точки зрения, хорошо, но в то же время вызывало у Тэттë зуд в пальцах от разочарования. Он терпеть не может убегать, по какой бы причине это ни было сделано, но если таков план…       — Едва успеваем, Суэхиро, — Дзëно шевельнул хвостом, но в остальном мужчина остался неподвижным. — Ты бы предпочёл вернуться и оставить меня здесь одного?       Дзëно, один, так близко к территории лиса и двух волков, которые её охраняют…       Чёрные уши приподнялись, спина Тэттë мгновенно выпрямилась.       — Нет.       Он не станет недооценивать тех, против кого они выступают, он не рискнёт оставить Дзëно наедине с тремя демонами, один из которых — кицунэ, которого не смог победить даже Фёдор. Он предпочёл бы встретиться с ними лицом к лицу сам, убедиться, что его спутник в безопасности, а не…       — Тогда перестань жаловаться, — Дзëно вздохнул. — Ты очень надоедливый.       Склонив голову набок, Тэттë посмотрел на него, слегка опустив плечи.       — Я бы не бросил тебя…       И снова бровь Дзëно дëрнулась.       — Но ты всё равно этого не скажешь, да?       Он не знал, что имел в виду белый волк, — конечно, не знал, ведь что ещё можно было сказать? — так почему же его сердце учащенно бьётся при этом замечании? Почему у него такое чувство, будто что-то внутри него хочет разорваться?       Как будто Дзëно продолжал каждый раз играть один и тот же аккорд. Сознательно?       Добровольно?       — Я…       Но прежде чем Тэттë успел что-либо сказать, Дзëно поднял ладонь и заставил спутника замолчать, сосредоточенно нахмуриться. Он не знал, что происходит, у него не было такого острого чутья, как у Дзëно, — он мог только ждать и быть готовым, когда…       — Они уходят.       Тэттë моргнул, на секунду сбитый с толку.       — Что?       — Чего ты не понимаешь? Они ушли, — Вздохнув, Дзëно снова прислонился к дереву. — Скорее всего, пошли просить у кого-нибудь помощи.       Помощи?       Но это может означать, что план провалился, что они потерпели неудачу…       — Перестань волноваться, это отвлекает.       — Но…       — Они, похоже, не были уверены, даже кицунэ, — сказал Дзëно с ленивой уверенностью. — Они скоро вернутся.       С ним невозможно спорить, когда он так говорит, только не для Тэттë.       — …Я не волнуюсь.       На секунду испугался, но если Дзëно говорит, что всë в порядке, значит, он ему верит. Возможно, белый волк делал вещи, которые… по меньшей мере, за пределами понимания Тэттë. Не то чтобы он никогда не сомневался в своих друзьях, иногда это происходило, — например, когда Дзëно хотел побить одного из них за то, что тот решил уйти.       Но бывали моменты, подобные этому, когда спокойствие Дзëно было важнее всего остального. Когда ему невозможно не доверять.       — Я знаю, что ты чувствуешь и когда ты это чувствуешь, — белый волк говорил ровным голосом, почти безразличным, если бы не слабый намёк на раздражение, скрывавшийся за ним. — Всегда.       Ещё один удар сердца оборвался.       Ещё одно чувство застряло у него в горле…       — О, какие вы оба милые, — раздался высокий голос прямо между ними, и в тот же момент Тэттë почувствовал, как что-то опускается ему на спину и плечи.       Но это не что-то. Это кто-то.       Знакомое тепло, не меньше.       — Ещё не заскучали? — прощебетала Тэруко, ухмыляясь им. — Пора переезжать!       В своём естественном, взрослом обличье, а это значит, что на ней нет обычного маскирующего заклинания, как она любила делать в последнее время. Это заставило Тэттë слегка наклониться вперёд, когда она прижалась к нему, а длинные волосы щекотали его шею, рыжий же хвост игриво гладил его собственный.       Рядом с ними пальцы Дзёно сжались.       — Почему?       Тэруко так ярко и пронзительно улыбнулась, что Дзёно почувствовал, как не может пошевелиться. Она старше их, хотя и ненамного, и с ней не стоит ссориться. Когда-либо.       Даже если это из-за шутки, которую она сама затеяла.       Уши Тэруко игриво подёргивались, когда та ухмыльнулась, зная, что Дзëно может почувствовать это, даже не видя.       — Только не говори мне, что думаешь, что Хозяин всë это время сидел сложа руки?       Нет, конечно, нет.       Этот человек не переставал искать выход, не переставал пытаться уже целую вечность. И никто из них никогда не сомневался в нём, никогда бы не усомнился, после всего, что он для них сделал…       Тихий шуршащий звук разнёсся в воздухе, когда Дзёно встал, сряхивая листья и траву со своего монцуки.       — Тогда пошли.       Тэруко тоже встала и похлопала Тэттë по плечу.       — Идём.       В последний раз тёмный волк посмотрел в том направлении, за которым они наблюдали до сих пор, и почувствовал себя… странно. Непохоже на себя обычного. Он обдумывал каждую информацию, которую они собрали, о повседневной жизни людей, об их жизни в целом…       — Окура?       — Хм?       — Ты… — Он вспомнил тот раз, когда они навестили Фёдора, их разговор. — Ты когда-нибудь задавалась вопросом, что мы делаем?       Дзëно повернул голову к Тэттë, нахмурив брови.       — Суэхиро…       — Не-а, — вмешалась Тэруко. Её голос звучал намного легче, чем вес слов, и она улыбнулась. — Я знаю, то, что мы делаем, считается жестоким и несправедливым по отношению к этому человеку.       Она положила руку на макушку Тэттë, поглаживая тёмные волосы с необычной для неё заботой. Это напоминало прикосновение кого–то другого, из тех дней, когда Фёдор ещё был рядом, чтобы заботиться о них, и, хотя не то же самое, но этого было достаточно, чтобы рассеять сомнения Тэттë.       — Но если это поможет моей семье, я не против вести себя плохо.       Когда Тэттë поднял на неё взгляд, Тэруко улыбалась — не угрожающе, не с сомнением или обвинением, а просто… по-доброму. Это та же улыбка, что и раньше, та же, что и дома, даже если…       — А ты?       Даже если сейчас это несколько усталая улыбка.       (Уже очень-очень усталая).       Но именно в её улыбке Тэттë снова нашёл своё желание, среди воспоминаний, которые все они пытались вернуть к жизни. Именно в своём друге он снова нашёл силу, в последний раз избавляясь от сомнений.       Покачав головой, тёмный волк встал.       — Нет.       Потому что, если это нужно для того, чтобы помочь человеку, который спас и вырастил их… никто из них не возражает.       Неважно, насколько это может быть неправильно.