О том, как опадают лепестки

      Снова.       Это случилось снова.       Нет…       Вышло хуже, чем в прошлый раз, когда Дазай оказался в подобной ситуации, намного хуже.       Как будто время вокруг него замедлилось, всë казалось таким до боли ясным, каждая мельчайшая деталь запечатлевалась в памяти Дазая. Как капли воды разносились ветром, как волна отражённого света пробежала по земле, прежде чем исчезнуть в его объятиях. Тень, отбрасываемая деревом, тёмные узоры, танцующие на зелёной траве…       Как здесь тихо.       Как умиротворяюще.       Как неправильно…       Приоткрыв губы, чтобы произнести имя, которое навсегда застряло у него в горле, Дазай даже не дышал. Рука застыла, протянутая туда, где его никто не ждал. Туда, где секунду назад был Чуя.       Похоже на то, как ночной кошмар становится реальностью. Дежавю его худших страхов вернулось, чтобы преследовать лиса, только на этот раз…       Он не опоздал.       Когда взгляд упал на его ладонь, Дазай всë ещё чувствовал руку Чуи под своими пальцами, лёгкую дрожь его тела. Юноша был здесь, и Дазай вовремя добрался до него. Лис мог бы защитить его, должен был быть в состоянии, так почему…       Почему он отпустил Чую?       Почему его муж ушёл? Кто-то снова похитил чиби, в то время как Дазай мог только стоять там, и воспоминание о голубых глазах, ищущих его помощи, врезалось в сознание лиса.       О тех же голубых глазах, которые смотрели на него с такой надеждой, с таким доверием, когда лис говорил, что Чуе больше не о чем беспокоиться, потому что Дазай защитит его, несмотря ни на что.       Сколько раз он клялся в этом?       Дазай обещал никогда не отпускать Чую и потерпел неудачу.       Последние капли, упавшие на землю, были окончательным приговором об его поражении, последними следами Чуи, исчезнувшими вместе с юношей.       …Капли Шибусавы.       …На земле Дазая, в их саду.       Прямо перед тем как гнев пустил корни в чувстве вины в сердце Дазая, последняя мысль, которая пронеслась в его голове, заставила лиса ненавидеть себя больше всего на свете, потому что…       Как он мог проигнорировать знаки?       Единственный человек, достаточно сумасшедший, чтобы совершить невозможное и найти сущность мёртвого бога, разбросанную по всем измерениям. Единственный человек, которому Фёдор никогда бы не отказался помочь. Единственный человек, который…       Который должен быть мёртв.       Которого Дазай считал мёртвым, после всего, что произошло.       Он должен был знать, должен был ожидать этого, и, возможно, какая-то часть него знала — глубокая, старая часть, которая боялась, что всë это дело рук дракона. Но Дазай всегда отмахивался от этого, считая, что тени прошлого преследуют его и без того беспокойный и измученный разум, что старые ошибки и их последствия просто гремят в своих клетках.       И было ошибкой игнорировать это чувство.       Но как он мог не догадаться?       Этот запах, это присутствие, этот мужчина — прошло так много времени с тех пор, как Дазай чувствовал, что он ходит по земле, с тех пор, как Шибусава в последний раз был самим собой, и земля приветствовала его, как своего. То, что случилось с ним после этого, — это то, после чего никто долго не выживает, даже в легендах. Оно всегда заканчивается одинаково, рано или поздно…       И всë же, он был здесь только что.       Ещё одна легенда, ступающая по осколкам невозможного.       Кровь и плоть, и живой, и с Чуей…       Низкий рык вырвался из глубины груди Дазая, его руки сжались в кулаки, а в глазах вспыхнула жажда крови. Летнее тепло не достигало кицунэ, существовала только холодная пустота от того, что прямо на глазах отняли его любовь. Прямо из его рук.       И ещё огонь.       Ярость проникла в сердце лиса, а затем и во всë, что его окружало. Голубое пламя поглощало землю, его пальцы поджигали мокрую траву и землю под ней, пока после Шибусавы ничего не осталось.       Везде, где он стоял, оставался только выжженный след.       Каждый цветок, омытый водой дракона, превратился в пепел.       Раны на его хвосте саднили, и он всё ещё чувствовал вкус крови на языке. Боль в боку напоминала о том, как тверда драконья чешуя и как неприятно чувствовать сломанные кости, но всë это не имело значения. Ничто из этого не могло даже сравниться с болью, которую приносило то, что у него забрали Чую. С безумной яростью.       Клыки ныли от желания впиться в горло Шибусавы, когти впивались в ладони от желания разорвать всë на куски и убить любого, кто встанет у него на пути.       Всë это так знакомо, как будто чувство, оставшееся с прошлого похищения Чуи, не покидало его. Однако, в отличие от Фёдора, на этот раз Дазаю не нужно искать, не нужно мчаться навстречу неизвестности…       Он знал, где находится Чуя.       Связь могла быть слабым намёком на то, какой она была, но стала после того, как присутствие Арахабаки начало вмешиваться, однако была достаточно сильна, чтобы прийти по её следу прямо туда, где находится Чуя.       Прямо туда, где Дазай лишит дракона жизни, даже если это будет последнее, что он сделает.

***

      — Гин!       В тот момент, когда Рюноске увидел свою сестру, лежащую на земле за домом, он бросился вперёд и упал на колени рядом с ней. Осторожно перевернул девушку на спину, пытаясь найти кровь, которую чувствует на ней по запаху…       — Гин…       Его глаза расширились, когда оками увидел перед её кимоно, пропитанный кровью. Глаза Гин изо всех сил пытались оставаться открытыми, пока девушка старалась сосредоточиться на своем брате. Это зрелище открыло в Рюноске всë, что он всегда держал взаперти, в самых потаённых уголках своего сознания.       Шок. Неверие. Ненависть.       Ярость.       Кто-то причинил боль его сестре и держал Рюноске подальше, когда он был нужен Гин.       — Р… ю…       Подавив свой гнев, юноша покачал головой, одаривая её самой успокаивающей улыбкой, на какую только способен в данный момент.       — Не разговаривай, — Он не был врачом и не знал, насколько всё плохо, но ей не следует сейчас себя переутомлять. Сейчас не время упрямиться или ослепляться ненавистью, они должны доставить её к Йосано…       …Запах яда?       — …Пр… ости…       Снова качая головой, Рюноске убрал длинные пряди волос с лица Гин.       — Сначала мы должны помочь тебе, хорошо? Как думаешь, ты сможешь…       Внезапно перед ними вспыхнуло голубое пламя, ярче и жарче, чем они когда-либо помнили.       — Держи.       И прежде чем маленький свёрток успел упасть на землю, Дазай снова исчез, не сказав больше ни слова.       Озадаченный юноша секунду смотрел на предмет, завёрнутый в голубую с золотом ткань. Похоже, это принадлежало Йосано — одна из вещей, которые она отдала Дазаю после инцидента с Фёдором, на случай, если Чуе это понадобится…       Но потом он пришёл в себя. Гин нужно, чтобы он сосредоточился.       Только… когда он взял его, Рюноске не мог не волноваться — о своей сестре, о Дазае и о том, что лис больше ничего не сказал, просто исчез в спешке. Оставил их, даже не взглянув. Если подумать, это трудно уловить из-за запаха крови, который наполнял его лёгкие, но…       Где?..       — …рали…       Рюноске, моргая, посмотрел на свою сестру, медленно осознавая, что, кроме её крови и слабого запаха дыма, доносящегося со всех сторон дома…       — Чу… ю…       Вокруг не было никаких других свежих запахов.       — …забрали.

***

      Дазай мог чувствовать его на другой стороне, чувствовать притяжение души Чуи, ищущей его, но… Он не мог дотянуться до неё. Не мог добраться туда, не совсем. Что-то преграждало путь, мешало сделать последний шаг туда, где он должен быть.       Когда пламя рассеялось, Дазай увидел вокруг себя не человека, а… всë белое. Более густое, чем туман, но не такое обволакивающее, как сам туман, и оно повсюду, простираясь так далеко, насколько мог видеть лис.       Оно не причиняло вреда его коже, он не задыхался. Капли, парящие в воздухе, деликатно оседали на теле, одежде и мехе, охлаждая их… Но это мешало. Дазай ничего не видел, не слышал ничего, доносящегося ни с какой стороны. Это блокировало всë, заглушало его чувства…       Так что это должно исчезнуть.       Выпуская пламя во все стороны, лис сосредоточился на разрушении заклинания, наложенного на воздух вокруг. Если не сможет сжечь его дотла, — сдует его прочь. Если не сможет развеять его, — разорвёт на куски каждый сантиметр этого измерения, пока не найдёт Чую. Пламя могло дотянуться только до этого места, лишь столько оно могло поглотить, но ничто не остановит лиса, пока он не найдёт то, что ищет.       Пока он не найдёт Чую. Ворота.       Пока он…       Дазай повернул голову в сторону, когда почувствовал, как что-то ещё стоит на пути его пламени, и исходило оно только с одной стороны. Голубые огненные когти разорвали белый туман на пути, когда лис направился туда, где его ждал проход в мир Шибусавы, и когда кицунэ, наконец, увидел его — закрыто.       Барьер, стена воды, простирающаяся дальше и выше, чем мог видеть глаз. На первый взгляд, она неподвижна, на её спокойной поверхности нет ни единой ряби, но с другой стороны ничего не доносится, нет никакого представления о том, что скрывают воды, только бескрайняя синева. Казалось, что она может поглотить Дазая от малейшего прикосновения, как будто было бы так легко войти в неё и позволить воде унести себя туда, куда он должен идти.       …Но это не могло быть более обманчивым.       Когда рука лиса прижалась к неподвижной поверхности, от пальцев разошлись небольшие волны, но прорваться сквозь неё не вышло. Чем сильнее Дазай давил, тем сильнее становились волны и рябь, образовывающиеся вокруг его руки. Каждый удар о барьер оставлял на кулаках и хвосте только синяки, вода заливала его одежду и такую же неподвижную поверхность воды под ногами лиса.       Обнажив клыки в громком рычании, Дазай отступил от стены воды, разочарование смешалось с решимостью в его сердце, в то время как разум всë больше и больше затуманивался яростью.       Затем атаковали не хвосты, а когти, сила, которая пришла с его лисьей формой, когда Дазай освободился от оков человека и прыгнул вперëд…       Только для того, чтобы снова упасть на землю, ничего не добившись.       И снова, и снова, и снова, и снова…       Каждый раз происходило одно и то же.       Каждый раз поверхность воды колыхалась и дразнила Дазая надеждой, прежде чем снова успокоиться прямо у него на глазах. Попытки лиса были бесполезны, огонь — бесполезен, и это только отнимало у него время, в то время как Чуя был в опасности, один на один с драконом.       Тяжело дыша из-за смеси жгучего разочарования и того, что его тело вынуждено бороться, в то время как из-за травмы ему трудно удерживать воздух в лёгких, Дазай снова встал перед водой в своем обычном облике.       Он видел своё отражение: покрасневший глаз, тёмные волосы, прилипшие к коже, окровавленный мех. Смехотворный образ отчаявшегося и побеждённого впервые за много столетий. Ни одна из его атак ничего не дала, силы было недостаточно, чтобы разрушить заклинание, защищающее логово дракона. Видимых врат в нём тоже нет; поверхность барьера оставалась одинаково неподвижной везде, куда падал взгляд.       …Может быть, он сможет открыть его?       Если сосредоточится на основной структуре заклинания, а не на том, чтобы пробиться сквозь него, возможно, лис найдёт замок, способ проникнуть внутрь.       Разобраться в потоках чьих-то заклинаний всегда непросто, особенно в заклинаниях Шибусавы, но Дазай должен хотя бы попытаться. А это значит, что ему нужно успокоиться и сосредоточиться, потому что как он может пытаться разгадать мысли дракона, не разбираясь в своих собственных эмоциях?       Им должен руководить не гнев, а его чувства к Чуе.       Не жажда крови, а желание защитить своего человека.       И снова ладонь Дазая легла на поверхность воды, но на этот раз он не попытался её сдвинуть…       Лис попытался ощутить её под своей ладонью. Понять потоки энергии, увидеть, где находятся замки, а где — слабые места, скручивающие конструкцию в беспорядочные узлы. Ему нужен только один шанс, одно верное движение, чтобы соединить вход и выход. Это лабиринт, бесконечные тропинки, ведущие в никуда, хорошо охраняемые секреты, исчезающие прежде, чем Дазай успел их раскрыть. Затем, как только лис подумал, что наконец-то увидел…       Неправильно?       Дазай нахмурился, ещё больше сосредотачиваясь на тропинках и поворотах, по которым он шёл.       А сейчас? Нет?       Оно… изменилось само по себе? Без причины?       Лис ещё ничего не сделал, заклинание не могло само по себе отразить атаку, прежде чем он попытается вмешаться в его структуру, так почему…       Снова. Ещё один путь, который внезапно оборвался.       Снова. Ещё один узел, который распутался, прежде чем превратиться в более сложный.       Отдёргивая руку от воды, Дазай почувствовал, как им снова овладевает разочарование, которое стало даже сильнее сожаления. Он не мог открыть врата или даже увидеть, где можно попытаться сделать надрез, потому что…       Это заклинание безумца.       Простое, но изощрённое.       Мелкое, но глубокое.       Суть его меняется по своему усмотрению.       За свою жизнь лис повидал тысячи разных заклинаний, разгадал бесчисленное множество из них, какими бы сложными те ни были, но это совсем другое. Оно не было создано с безупречной точностью, чтобы никого не пускать, не было задумано как лабиринт, где только один путь ведёт на другую сторону, а все остальные заканчиваются гибелью, — похоже, будто сам заклинатель не знал, что делать, меняя каждую деталь снова и снова, пока не появится нужная. От первоначальной основы ни осталось и следа.       Его невозможно пересечь, не зная, как это сделать, без того, чтобы ему не показали, куда идти и в какие повороты сворачивать, а Дазай этого не знал…       — Это меня не остановит, Шибусава, — Из его груди вырвалось низкое рычание, и лис знал, что дракон может услышать его даже отсюда. — Ты не сможешь меня остановить.       Но он знал, кто сможет.

***

      Что бы ни случилось сейчас, это не должно его волновать, это не должно иметь значения. Лис уже выполнил свою часть работы, и всë же…       И всë же Фёдор не мог избавиться от чувства неловкости.       За последние несколько недель Николай полностью восстановился, за исключением зрения на правый глаз, которое было потеряно навсегда. Он вернулся к своему обычному, хаотичному и игривому состоянию, как будто травма ничего для него не значила, в то время как Сигма… юноша, должно быть, испытывал противоречивые чувства, даже если он пытался это скрыть и делал это на удивление хорошо.       Поначалу было трудно сказать, что повлияло на него сильнее — предательство друга, которого приобрёл, погоня волков за ним и Николаем, травмы Фёдора и кота или необходимость переехать в новый дом, в другую часть леса, где они втроём жили до того, до последних событий.       Всë это, должно быть, скопилось у него в голове, не покидая юношу, как тень, порождённая чувством вины. Но сейчас ему было лучше, Сигма улыбался, как раньше, когда Николай ловил того, чтобы присоединиться ко своим играм. Отсутствующий взгляд из его глаз не исчез полностью, но теперь он проявлялся не так часто и никогда не задерживался надолго, когда кто-то из них находится рядом с юношей.       Для Фёдора это было облегчение.       После этого инцидента лис начал сожалеть о том, что вообще вовлёк Сигму в свой план, — он знал, что человеку будет тяжело, что это подвергнет его риску как физическому, так и психическому. Ему не следовало просить юношу о помощи, это избавило бы Сигму от стольких волнений, сожалений и чувства вины, которые терзают его сердце.       Но это уже случилось, и прошлого не изменить.       Всë, что может сделать Фёдор, надеясь, что ещё не слишком поздно, — это никогда больше не заставлять юношу проходить через это. Беречь его улыбку так долго, как сможет, или ему позволят, до того дня, когда человек возненавидит лиса, если это случится. Однако, как бы лис ни старался сосредоточиться на том, чтобы всë исправить, его мысли всегда возвращаются к ним…       К волкам, которые могли быть в опасности прямо сейчас.       К молодому человеческому сосуду, к Дазаю.       К Шибусаве.       Это его больше не касалось, это не его битва, в которой лис должен сражаться, не его кошмар, который должен переживать снова…       И всë же Фёдор беспокоился.       Знак чёрного дракона на запястье, слабые волны энергии, пульсирующие через него, и промежутки между ними, которые с каждым днём становились всë длиннее… Лис не мог заставить себя игнорировать это. На самом деле, он никогда этого не делал. Неважно, сколько десятилетий или столетий пройдёт, и неважно, насколько слабым будет это чувство…       Оно всегда с ним.       Постоянно напоминает Фёдору, что Шибусава не умер, что он жив, и, даже если он не совсем здоров, никуда не делся. И думать об этом всегда не так просто, как хотелось бы лису. Это всегда сопровождалось противоречивыми мыслями, которые вели войну друг с другом в голове, две его стороны разрывали сердце пополам, в то время как лис был не в силах выбрать, какую из них он предпочитает.       Но в последнее время всë стало ещё хуже, потому что Фёдор знал, что пытается сделать Шибусава, и что Дазай так просто этого не допустит, и всякий раз, когда в этом замешан лис Мори, это плохо.       Когда в дело вмешивается этот кицунэ, потому что его муж в опасности… Было так много вариантов, так много возможностей. И Фёдор, разрываясь между выбором, который давненько терзал его сердце, не знал, какой исход предпочёл был. Не знал, какой из них принёс бы ему облегчение, а какой — умиротворение.       Он беспокоился о Шибусаве, о Тэттë и остальных, о том, что Дазай может с ними сделать. Он беспокоился о том, что будет чувствовать Сигма, если человеческое тело погибнет от руки дракона.       Он не был вправе чего-то желать, — ведь у него больше нет на это права, а даже если бы и было, не знал бы, как это сделать. Потому что после стольких лет, после всех надежд, вины и боли, с которыми он жил веками…       Фёдор просто устал.       Каждую бурю, с которой знал, как справиться, он уже преодолел, преодолевал все трудности, пока больше не смог этого выносить. Пока не стало невыносимо видеть всë это снова. Он примет любой план, уготованный ему Судьбой, и чувствовал, что всë это так или иначе скоро закончится.       …Но чего он не осознавал, так это того, что он слишком устал.       Слишком рассеян.       А когда заботишься не только о себе, но и о людях, которые небезразличны, малейшая рассеянность может привести к фатальным последствиям…       Как сейчас.       Слишком сосредоточенный на странном ощущении, пульсирующем в метке тёмного дракона, Фёдор не заметил хорошо замаскированной бреши в барьере, который он воздвиг вокруг этого места, пока новое присутствие не стало ближе, пока не стало слишком поздно…       (Ирония судьбы, не правда ли?)       В одну секунду глаза Фёдора широко распахнулись, шерсть встала дыбом, уши — торчком, а по спине пробежала холодная дрожь.       (Какими долгими могут быть две секунды).       В следующее мгновение он оказался в другой комнате, лицом к лицу с тем, чего поклялся никогда не допускать…       — Не пытайся ничего предпринять, Достоевский.       Сигма, с пальцами Дазая на шее, изо всех сил пытающийся сделать хоть один вдох. Его пальцы сжимали вытянутую руку кицунэ, отчаянно пытаясь ослабить хватку на горле. Но, несмотря на бесполезные попытки, болезненные вздохи или слёзы, навёртывающиеся на глаза Сигмы, когда он посмотрел на Фёдора, Дазай не отпустил юношу. Он ни на йоту не облегчил ему задачу, потому что ему всё равно.       — Или я задушу его.       Потому что, по его мнению, в своей ярости, человек не заслуживает его милосердия, а Дазай никогда не был снисходительным, ни разу за всю свою жизнь.       Его хвосты удерживали бакэнэко в заложниках, обвиваясь вокруг конечностей, хвоста и рта, в то время как его левая рука удерживала Сигму за шею чуть выше пола, не давая тому возможности опереться на что-либо.       — Обоих.       Его глаза горели яростью, но слова были холодны как лёд, заставляя Фёдора застыть на месте, словно к его шее был приставлен меч. Единственная разница в том, что…       Если бы это касалось только него, Фёдор не возражал бы.       Но от этого зависит не его собственная жизнь, а жизнь Николая и Сигмы. Если Дазай здесь, это означает, что Шибусава уже предпринял шаги и преуспел, по крайней мере, на данный момент, и если это так… ничто не удерживает белого лиса от возвращения к старым привычкам.       — Даз…       — Я сказал: ничего не делай, Достоевский, — Пальцы Дазая ещё сильнее сжали горло Сигмы, и лицо юноши исказилось от боли, а по щекам потекли слёзы. — У меня нет времени на твои мольбы, да меня они и не волнуют.       Хвосты лиса двинулись так, что тело Николая, подвешенное на них в воздухе, стало более заметным, и обвили его руки, вызывая у кота приглушённое шипение, когда боль пронзила его тело.       — Мне от тебя нужны только ответы. Понятно?       Он ничем не мог им помочь. Если Фёдор хотя бы дрогнет, — Дазай свернёт им шеи или оторвёт конечности — лис видел это по его глазам. Он ослеплён гневом и теми же тенями, которые живут в нём много лет, и у Фёдора оставался только один выход:       Подчиниться.       И молиться, чтобы этого было достаточно.       Но кому он может молиться, лис не был уверен?       Довольный тишиной, которую получил в ответ, или, может быть, слишком нетерпеливый, чтобы проверить границы Фёдора, голос Дазая зазвучал холодной угрозой, пронзающая воздух.       — Барьер Шибусавы. Как мне преодолеть заклинание?       И снова по спине Фёдора пробежала холодная дрожь, а сердце замерло. Он должен спасти Сигму, должен помочь Николаю, но…       — Я… не знаю.       Но что, если он не сможет?       — Ответ неверный.       Как только Дазай произнёс это, его хвосты обвили тело бакэнэко ещё сильнее, и приглушённый крик сопроводил сдавленное молчание Сигмы. Пальцы юноши сжались вокруг руки белого лиса, а ноги отчаянно замолотили воздух.       — Попробуй ещё раз.       — Дазай, слушай… — От очередного шипения Николая слова застряли у Фёдора в горле, а клыки больно впились во внутреннюю сторону щеки.       — Я сказал, что не нуждаюсь в твоих мольбах. Отвечай на вопрос.       Стиснув зубы и сжав руки в дрожащие кулаки, Фёдор встретил пристальный взгляд Дазая, чувствуя за ним жажду крови, и то же самое отразилось в его собственном взгляде.       — Я не знаю.       Он видел, что терпение второго на исходе, но прежде чем другой лис снова начнёт угрожать кому–либо из них — или, что ещё хуже, выполнит своё обещание, — поэтому быстро добавил:       — Я ушёл оттуда много веков назад. Сейчас всë не так, как было тогда!       Тогда это было сложное заклинание, созданное величайшим из ныне живущих драконов, а сейчас… Это заклинание сумасшедшего. Дазай, должно быть, знал об этом, иначе его бы здесь не было.       …Но не всë ли ему равно?       Склонив голову набок, Дазай растянул губы в ухмылке — злобное лицо демона, который получает удовольствие от страданий других людей, причиняя им боль и оставляя за собой кровавый след из слёз.       — Неужели жизни твоих питомцев ничего для тебя не значат? — Лицо демона, жаждущего мести. — Потому что, если ты не можешь дать то, что мне нужно, я не понимаю, почему я должен давать то, что ты хочешь.       Затем ухмылка снова исчезла, сменяясь леденящей кровь маской, обещающей смерть.       — Последний шанс.       «Или они оба умрут здесь и сейчас», — невысказанным повисло в воздухе.       Это как приговор всей жизни Фёдора, наказание за каждую ошибку, которую он когда-либо совершал, которое преследовало лиса, хотя тот думал, что может оставить всë позади. Такое чувство, что он предаёт своё прошлое, тех, кто ему доверяет, но…       — Я не знаю…       Если это единственный шанс, он должен это сделать.       — …Но есть тот, кто знает. Тот, кто ушёл после меня и знаком с заклинанием в его нынешнем виде.       Взгляд Дазая показывал никаких признаков того, достаточно ли этого, верит ли он словам Фёдора или нет. Его тело неподвижно, он не отпускал своих заложников.       Прежде чем сказать что-нибудь ещё другому лису, Дазай посмотрел на Сигму, в его глазах горело намерение, которое кицунэ едва сдерживал.       — Я имею полное право убить тебя. — Он холоден и полон ненависти. — Ты это заслужил.       И Дазай хотел бы почувствовать, как кости Сигмы ломаются под его пальцами, как бледнеет лицо юноши, и жизнь покидает его глаза. Хотел бы увидеть, как все они падают на землю, окровавленные и…       Затем взгляд лиса вернулся к Фёдору, ярко-красный от ярости, один из свободных хвостов потянулся к нему, кончик прижался прямо к челюсти, пока струйка крови не потекла по шее Фёдора.       — Кто?

***

      — …Я бы не хотел, чтобы ты убивал его.       Когда голубое пламя исчезло в яростной вспышке, Фёдор бросился вперёд, подхватил Сигму, прежде чем юноша упал на пол, и медленно помог ему сесть. Он бросил быстрый взгляд на Николая, ища какие-либо видимые повреждения, но кот, похоже, сейчас думал не о себе. Только то, как он прижимал правую руку к боку левой, и лёгкая гримаса боли на его губах выдавали, что ему больно. Но, как только освободился, его взгляд начал искать Сигму.       Может, Дазай и причинил коту боль, но Николай — демон. Он не только привык к этому, но и умел хорошо переносить и не боялся ее. С другой стороны, человек…       Хватая ртом воздух, Сигма отчаянно закашлялся, пытаясь отдышаться. По его щекам текли слёзы, юноша прикрывал руками ушибленную шею. Он весь дрожал от страха. И когда поднял взгляд на кицунэ и бакэнэко, делая глубокие и хриплые вдохи, его губы задрожали.       — Я… — Лицо тут же исказилось от неловкости, из серых глаз скатилась новая слеза.       — Не разговаривай. — прикрикнул на него Федор, поглаживая Сигму по волосам, пока тот пытался успокоиться.       Его хвосты двинулись, помогая Николаю сесть рядом с юношей, и кот тут же обхватил Сигму руками, крепко притягивая того к себе и осторожно касаясь шеи. Лицо Николая — это воплощение безумия. Ярость и страх слились воедино.       И Фёдор знал, что ему придётся присматривать за бакэнэко, по крайней мере, какое-то время, чтобы убедиться, что он не пойдёт за Дазаем и не погибнет невообразимо мучительным способом. Тот факт, что они оба живы после того, что только что произошло, — это ни что иное, как чудо, предупреждение не искушать Судьбу дальше.       Сигма дрожащими пальцами вцепился в одежду Николая, но юноша смотрел на Фёдора, ища глазами лиса…       «Твой друг, — беззвучно произнёс он, — прости меня.»       — Не беспокойся о нём, — Фёдор не знал, пытается ли успокоить Сигму или самого себя. — Дазай не причинит вреда, даже когда доберётся до него.       По крайней мере, он на это надеялся.       Потому что не мог быть уверен. Фёдор никогда не встречался с Мори, он знал о нём только из старых рассказов Шибусавы и слухов, которые ходили вокруг, но…       Считается, что боги защищают своих слуг, не так ли?

***

      Дазай сказал, что вернётся к Чуе, что он возвратит его, пока не стало слишком поздно — вместо этого он стоял перед тёмными вратами тории один. Но на этот раз Хироцу не ждал его там, никто не ждал, и Дазай не собирался дожидаться прибытия приветственной группы.       Он, не задумываясь, пересёк ворота, заглушая восторженный смех, который разнёсся в воздухе, одним-единственным рычанием. Он всегда был терпелив к Юмено, но сейчас лис не был в настроении для игр, и если дух сделает хоть одно неверное движение, без колебаний сотрёт его присутствие. Навсегда.       Не прошло много времени, как все заметили его приход, — он даже не пытался это скрыть. Не успел лис дойти до ворот дворца, как рядом с ним появился Хироцу.       — Даза…       Кицунэ остановился и повернулся к другому демону. Его глаза сияли ярче, чем две луны на тёмном небе, а голос был холоднее, чем любая из ночей.       — Он в своих покоях?       Удивлённый, Хироцу моргнул, глядя на него.       — Господин Мори? Да, но…       И это всë, что было нужно Дазаю. Барьер мешал проникнуть только на территорию дворца без приглашения, — как только лис окажется внутри, пламя сможет унести его куда угодно, к чëрту разрешения.       Лицо Хироцу исчезло из поля зрения Дазая, прежде чем тот успел закончить, и его заменило…       — Дазай?       Слегка сбитый с толку, но пока не встревоженный, Мори поднял взгляд от свитка, который читал. Он наблюдал, как лис подходит ближе, и маленькие огоньки, парящие по комнате, гасли, когда тот проходил мимо них.       Когда их стал разделять лишь широкий стол, Дазай остановился, глядя на бога, сидящего перед ним, с едва сдерживаемой яростью, сквозящей в каждом его слове.       — Тачихара Мичидзо. Где он?       Когда это имя слетело с губ Дазая, удивление на лице Мори сменилось неким раскаянием.       — Так, значит, это всë-таки был дракон.       Лис не пошевелился, но в его глазах вспыхнула злоба, а голос опасно понизился.       — Вы знали?       — Да, я знал, что он жив, — Мори с глубоким вздохом встал из-за стола и встретился взглядом с Дазаем. — Но я не знал, что он несёт за это ответственность.       От слов бога лис внутренне зарычал, и потребовалось всë его мужество, чтобы не пошевелиться, не показать, как сильно он хочет задушить Мори прямо сейчас, ослеплённый яростью. Дазай знал, что не может. Он знал, что сражаться с богами бессмысленно, но, о, хочет ли он этого?..       — Волк. — Вместо этого он стиснул зубы и, прищурившись, посмотрел на Мори. — Где он?       Споры с Мори не помогут ни ему, ни Чуе. Лучший шанс Дазая помочь своему человеку прямо сейчас — вытянуть информацию из этого Тачихары, но для этого ему сначала нужно его найти, а лис его даже его знает. Не знал ни внешности, ни запаха. Он волк, но многие из тех, кто находится под командованием Мори, разбросаны по дворцу и всем другим измерениям.       Бог ответил не сразу, только пристально смотрел на лиса, и тому хотелось закричать, потому что у них нет на это времени…       — Я могу отвести тебя к нему, — в конце концов, сказал он, обходя стол, пока между ним и лисом ничего не осталось. — Но только если ты будешь хорошо себя вести.       — Хорошо себя вести? — Дазай повернул голову к богу, невольно обнажая клыки при каждом слове. — Чую похитили, и Вы хотите, чтобы я «хорошо себя вёл»?       Достаточно того, что лис не перевернул всё вверх дном, чтобы найти этого демона, Мори должен быть благодарен уже за это, а не выдвигать требования.       — Я понимаю, что ты расстроен.       Расстроен? Он жаждет крови…       — И я тоже беспокоюсь о мальчике. Правда, беспокоюсь, — в голосе Мори слышна была искренность, в ровный тон вплетена нотка грусти. — Но Тачихара подчиняется мне на протяжении десятилетий. Я обязан защищать тех, кто служит мне, Дазай. Как и любой уважающий себя бог, каким бы жестоким или всепрощающим он ни был. Ты ведь понимаешь это, не так ли?       Обычно он понимал, но сейчас Дазай был далёк от того, чтобы проявлять понимание и вежливость. Доброта ни к чему его не приведёт, терпение только даст врагам больше времени, чтобы навредить Чуе, а этот разговор с Мори ничего не даст.       Фëдор, должно быть, знал, что это произойдёт, вот, почему он так легко назвал имя. Он сделал это, зная, что Тачихара не пострадает, независимо от того, что он сделает или скажет…       — Я не убью его. — недовольно прошипел лис. Это единственное обещание, которое, как знал Дазай, он мог сдержать, — конечно, только в том случае, если Тачихара будет сотрудничать.       Спасти жизни питомцев Фёдора было гораздо сложнее, чем в случае с незнакомцем, но за последние пару минут его терпение лопнуло. Если волк попытается действовать жёстко, если попытается обмануть его…       Что ж, для всех будет лучше, если он не попробует ничего из этого.       — …Очень хорошо.       Мори протянул руку и положил её на плечо Дазая, а затем всё вокруг них исчезло. В мгновение ока покои бога испарились, и теперь вокруг них простиралось только огромное пространство тренировочных площадок.       Дазай знал эти места, он провёл здесь много лет, и с тех пор мало что изменилось. Тот же холодный воздух, та же тёмная земля и те же звуки притворных боев доносятся до его ушей…       — Тачихара.       Но все эти звуки доносились издалека, и, кроме них, здесь был только один человек.       — У тебя… гость.       Пара чёрных ушей повернулась в их сторону, когда молодой человек оглянулся через плечо на звук голоса Мори, низко опустив хвост. Его чёрный мех на кончиках ушей и хвоста становился тëмно-рыжим — того же цвета, что и волосы. Мантия была перехвачена на бёдрах тёмно-зелёным поясом, верхняя часть тела наполовину обнажена. Неподалеку от того места, где они стояли, находилась деревянная мишень, в которую было воткнуто не менее дюжины ножей.       Парень собирался что-то сказать, его губы уже приоткрылись, но когда янтарные глаза увидели, кто ещё рядом с Мори… Тачихара замер.       Возможно, они никогда не встречались, но волк знал эти истории — их знают все, особенно здесь. Для Дазая это может быть хорошим знаком, знаком того, что Тачихара не будет глупцом и расскажет ему всё, о чём лис попросит, честно и быстро.       Ради них всех.       — Я… я не…       — Шибусава, — при звуке этого имени глаза Тачихары расширились, и Дазай услышал, как сердце волка начинает бешено колотиться в груди, — кое-что у меня отнял, — продолжил лис, подходя ближе. — И я хочу это вернуть.       Тачихара сухо сглотнул, инстинктивно делая шаг назад.       — И ты расскажешь мне, как пересечь барьер. Сейчас.       — Я… — Он перевёл взгляд с Дазая на Мори и снова на Дазая, явно борясь с собой. — Я не знаю…       — Знаешь, — перебил лис, и в его глазу появился бесконечный водоворот тёмной крови.       Это не то же самое, что с Фёдором, Дазай мог сказать, что волк лжёт, он чувствовал это в каждом непроизвольном жесте и каждом неуверенном вздохе. Лис остановился в двух шагах от него, пригвоздив волка к месту одним лишь взглядом, как он обычно поступал со своими жертвами в прошлом.       Никто из них не выжил.       Если парень достаточно умён, он не попытается разделить их судьбу.       — Не заставляй меня повторять, Тачихара Мичидзо.       Он видел, как руки волка сжимаются в кулаки и дрожат по бокам, его уши явно пытаются удержаться на месте и не прижаться к рыжей шерсти. Тачихаре требовалось всë мужество, чтобы не убежать, не сломаться под взглядом лиса…       — …Не могу, — это едва слышный шёпот, упрямая мольба человека, хватающегося за последнюю соломинку. — Они мои друзья, я… я не могу помочь тебе убить их.       Дурак.       Храбрец? Может быть. Но всë же глупец, отчаянно верящий, что борьба поможет ему, даже если конец всегда будет один и тот же. Потому что, когда Дазай Осаму хочет получить информацию, он её получает.       Так или иначе.       Взгляд Мори, устремлённый ему в спину, — единственное, что удерживало хвосты Дазая на расстоянии от шеи Тачихары, а его когти — от прокалывания кожи. Неудобно, когда тебя сдерживают, но у лиса было много способов получить то, что он хочет.       Он не мог причинить вреда слуге Мори, бог остановил бы его прежде, чем лис успел бы оставить хоть одну царапину, но…       Но особенностью Дазая всегда был ум.       Насилие? Это просто развлечение, когда его старая сторона скучает, способ скоротать время.       С другой стороны, он играет с сознанием своих жертв. Немногие могут противостоять этому, не говоря уже о том, чтобы бороться, когда лис замечает их.       Склонив голову набок, Дазай понизил голос до низкого гудения, слишком довольный, чтобы скрыть гнев, пылающий в его груди.       — Неужели?       Тачихара выдержал его взгляд, вероятно, скорее из страха быть поглощённым в тот момент, когда отвёл взгляд, чем из храбрости.       — Потому что я найду способ — с твоей помощью или без неё, — и как только я это сделаю, живьём сдеру кожу с твоих друзей, прежде чем убить их.       Мори молчал у него за спиной, но бог не будет молчать долго, если Дазай перейдёт черту. Лис сделал ещё один шаг вперед, и губы Тачихары сжались в тонкую линию, а с ладоней потекла кровь от когтей.       — Тем не менее, я готов предложить тебе сделку. Это последний шанс.       Дазай хотел бы, чтобы ему не приходилось использовать это, особенно в присутствии Мори, потому что обещания, данные в присутствии бога, должны выполняться, но если это ускорит ход событий, лис это сделает.       …Кроме того, в обещаниях обязательно должны быть лазейки, не так ли?       Хрупкие, их разбить легче, чем стекло.       — Скажи мне то, что я хочу знать, и твои друзья-волки будут жить, — но не Шибусава. Дракон умрёт, чего бы это ни стоило. — Или продолжай играть в героя, и я пришлю тебе их шкуры на память.       Секунду Тачихара колебался. Его клыки впились в губу, и буря противоречивых эмоций забушевала в сердце, когда тот почувствовал, как пальцы мерзких трюков Дазая обхватывают его горло.       Это не выбор, который ему предоставили, это приговор. Наказание, из которого нет выхода, жизни его друзей против жизни человека, который когда-то спас их.       Зажмурив глаза, Тачихара глубоко вдохнул — это его последний вздох без чувства вины, душащего всю оставшуюся жизнь.       — Я…

***

      — Я надеюсь, что твой план не предусматривает встречи с Шибусавой в одиночку, Дазай, — голос Мори раздался у лиса за спиной в тот момент, когда Тачихара исчез из виду. На этот раз его беспокойство не так хорошо скрыто, как раньше, что придавало тону бога почти неестественную теплоту.       Это не идёт Мори.       И всë же, это казалось странно знакомым. Странно… подходило.       Но не было смысла зацикливаться на этом, и лис позволил данной мысли исчезнуть, прежде чем он сможет по-настоящему ухватиться за неё.       Оглянувшись через плечо, чтобы встретиться взглядом с богом, Дазай не ответил, только посмотрел на него с намеренной жестокостью.       — Я сделаю всë, что должен.       — Тебе не победить его в одиночку, — В глазах Мори мелькнула тень боли. — Возможно, он утратил свою благодать, но когда-то он был богом.       Слова Мори напомнили о старых временах, о старых ранах.       О том, каким беспомощным можно чувствовать себя, сталкиваясь с жестокостью Судьбы.       — …Он потерял разум, а не силу.       И, о, Дазай знал — раны, разбросанные по всему его телу, и сломанные кости напоминали ему об этом при каждом движении. Даже когда Чуя был у него в руках, Дазай ничего не мог сделать. Даже когда дракон покинул свои владения и вторгся во владения Дазая, лис проиграл ему, не оставив ни единой царапины на теле Шибусавы.       Поэтому, да, Дазай знал, что ему не сравниться с падшим богом.       Этого просто было недостаточно, чтобы остановить его.