Проявления и суть любви

Рома никогда бы не подумал, что на самом деле он настолько сентиментальный и ранимый. Не на людях, конечно, в пределах своей комнаты, уединения и головы, но все же. Сейчас он сидел прямо на промерзшей земле у реки и смотрел на начавшую таять реку. Если бы ему было не тринадцать, а побольше, то он наверняка купил бы водки и напился бы до беспамятства. Но приходилось довольствоваться только одной бутылкой пива, своими слезами и сигаретами, которые добывались еще сложнее, чем алкоголь. Первое в жизни расставание случилось неожиданно и ударило отбойным молотком по затылку. Ромка до сих пор слышал на подкорке сознания слова: «Прости, Ром, я тут подумала… Мы все-таки слишком разные». Он в очередной раз всхлипнул и отхлебнул еще хмельного, проливая пару капель мимо. Пятифан вытер подбородок скользким рукавом кожанки и прикрыл распухшие от слез веки. Основной поток рыданий уже прошел — Рома успел и пореветь вслух, и поотбивать кулаки о колонну моста, и покричать на реку все известные ему маты, и просто посидеть в ступоре. Его мозг не выдерживал всех тех эмоций, которые навалились разом. Это была и обида за то, что Полинка так просто кинула его спустя почти год отношений, и злоба на собственную глупость, что не позволила понять раньше, что девушка просто жалела хулигана, от того с ним и водилась, и страх того, что теперь он снова одинок на романтическом поприще, и ошеломление от собственной реакции организма. Рома всегда выпускал эмоции так, чтобы это походило на стихийное бедствие, но сейчас сам себя испугался. Он сильно втрескался в Полину, но не думал, что настолько тяжело отреагирует на разрыв. Наверное, удар пришелся с двойной силой из-за неожиданности произошедшего. Пятифан был ослеплен любовью и магией своих первых отношений, слишком сильно привязался, отчего не заметил, как охладела Полина. Если она вообще хоть когда-то испытывала к Роме теплые чувства, а не сострадание. Спустя три часа, проведенных у реки, Ромка не только замерз телом, но и остыл головой. Он сидел на корточках, покачиваясь взад-вперед, сжимал сигарету ледяными пальцами и думал, анализировал. Всматривался в свои воспоминания и замечал для себя детали, которые могли бы подсказать, что скоро все закончится. Только вот он сам их игнорировал, окрыленный чувством «пришел-завоевал» и безмерным счастьем. Боль от расставания перерастала в агрессию, с каждой секундой вена на лбу пульсировала все яростнее, а челюсти сжимались все сильнее. Обида — сильная, сравнимая с капризно-детской — поселилась под ребрами, опутала легкие, желудок и горло, заставила кровь почти бурлить. Ромка резко встал, сунул руки в карманы и огладил рукоятку ножа. Это его успокаивало. Он начал ходить взад-вперед, от одной колонны моста к другой, громко топал и фыркал, бормоча что-то бессвязное и явно матерное. Пятифан провел в таком состоянии еще около десяти минут, а потом пришел к выводу, который сделал клятвой на всю свою последующую жизнь: «Никогда и никому не доверяй, никто не полюбит тебя по-настоящему». Что-то в духе «Любви достойна только мать». Ну и кент, Бяша ни в чем не виноват — наоборот, хотел помочь, но вовремя ретировался, решив прийти с поддержкой, когда Ромка остынет. Как бы близок с Игорем Пятифан не был, настолько слабую сторону себя — слезы, крики и всхлипы — он показать не решался. Рома вздохнул, нахмурил брови и решительно кивнул сам себе, закрепляя мысленное обещание. В ту секунду он был уверен, что проживет счастливую жизнь, больше ни разу не вступив на дорожку любви и романтики. Ни разу. Эта мысль приободрила Пятифана, он даже скромно улыбнулся и поймал себя на мысли, что так будет только лучше. Сверху послышался рев мотора и скрип колес, Ромка отклонился в сторону и выглянул из-под моста, задрав голову. По мосту, в сторону одинокого и пустующего домика на небольшом поле среди леса двигался автомобиль. Пятифан лишь хмыкнул, подумав, что это новые жильцы. Если бы он знал, что в машине сидит человек, который в последствии подвергнет данное пару секунд назад обещание сомнению, то упал бы на колени и схватился за волосы. Антон Петров появился в школе уже в следующий понедельник — скромный, тихий и неприветливый, если не сказать — зашуганный. Тем не менее, он успел всех удивить, когда дал отпор Бабурину в коридоре перед классом, а потом поразил Рому, снова заехав кулаком по Семеновскому лицу уже на лесной тропе. Пятифан — «так уж и быть» — взял парня в свою банду заместо Семы, но сразу подумал, что Антон надолго не задержится. Они с Бяшей даже втайне поспорили — Будаев ставил три пачки сигарет на то, что Тоха отвалится через полгода, Ромка — что через четыре месяца. Проиграли оба, так как Тоша плотно закрепился в новом составе команды Вольтрона. Да и сами парни к нему прикипели. Когда Антон раскрылся чуть лучше, то показал себя добрым, иногда дерзким, но в меру — например, в отличие от Бабурина, Тоша знал, как не перейти границу в дружеских подколах, в то время как Сема часто шутил тупо, неуместно и слишком пошло — и, в общем-то, пацаном «ровным». А уж когда парни познакомились с Олей и увидели ее взаимоотношения с братом, то внутри совсем растаяли, просто не подали виду. После первого лета втроем, состав укомплектовался, и потянулась обычная подростковая жизнь, наполненная учебой, весельем и совместными авантюрами. Рома окончательно отошел от расставания только к наступлению своего четырнадцатилетия. Ситуацию осложняло и то, что Полина то и дело мелькала перед глазами — неудивительно, одноклассники же — но Пятифанов мужественно делал вид, что ему на нее плевать. Потом и делать вид не пришлось. Время залечило, ему действительно больше не было дела до Морозовой, но обещание, данное себе под мостом, Ромка не забывал. Ему было хорошо в роли «одинокого волка». К пятнадцати годам товарищество между членами команды Вольтрона крепло, парни стали исключением из правил о том, что дружить втроем невозможно. Они могли как проводить время парами, так и собираться все вместе — никто не был обделен вниманием. Только вот Ромка чувствовал что-то странное. В какой-то момент он начал понимать, что запланированные встречи с Антоном наедине ждет с огромным трепетом и нетерпением, иногда волнуется в его присутствии, вздрагивает от прикосновения рук при рукопожатии, а сердце разгоняет ритм от взора его ясных глаз. Пятифан думал, что он свихнулся или все надумал, старался не обращать на внутренние изменения внимания и продолжал общаться с Тошей, как с другом. Но когда чувства набрали обороты до максимума, Ромка уже не мог не признать, что его отношение к Антону подозрительно смахивает на влюбленность, которую он уже ощущал в двенадцать-тринадцать лет. Пятифан задумывался об этом, но оставлял мысль на задворках разума, пытаясь растворить ее в других делах и думах, но с наступлением ночи начиналась рефлексия, остановить которую Ромка был не в силах. Тот отрезок времени, в который Рома пытался принять свою тягу к Антону, пытался признать ее не-дружеский характер, выпал из памяти. Не полностью — какие-то отрывки самобичевания и отвращения к себе все еще сохранялись в глубине души и давили на грудь — но остальное Пятифан почти не помнил. Ходил в амебном состоянии из-за переживаний, которые испытывал каждую ночь в попытке не отрицать очевидное. Влюбился. Влип по полной. Бяша с Антоном тогда пытались выведать, что случилось, но Ромка отмахивался и списывал все то на болезнь, то на проблемы с родителями. Он немного ожил к весне и с горем пополам принял свою влюбленность в Тошу. Ему стало легче, ибо принятие показалось долгой тернистой дорогой через болото, когда вязкая грязь и тина затягивает тебя по пояс, не дает передвигать ногами, потом утаскивает по грудь, и вот ты уже не можешь даже вздохнуть. А потом захлебываешься. Но кто-то вытаскивает тебя наверх, и первый глоток свежего воздуха кажется блаженством и растекается по твоему телу приятной дрожью. Именно так Ромка себя почувствовал, когда после долгих душевных терзаний просто посмотрел на Антона с любовью и нежностью, не упрекая себя за это. Находиться рядом с Тошей, ловить его мимолетные взгляды, разговаривать часами на ночевках, толкаться локтями при ходьбе стало в три раза приятней. В день Ромкиного шестнадцатилетия пришла новая беда. Антон подарил Пятифану нож, который тот давно хотел, да не просто нож, а с выгравированным Ромкиным именем на лезвии! Рома чуть не расплакался на месте, притянул Тошу в объятия и едва ли не сполз на пол от той любви, что подкосила ему ноги. Он чувствовал себя спокойно, прижимаясь к чужой теплой груди, ощущая мягкие локоны своей щекой и улавливая такой родной запах. Этот человек хорошо знает Рому, он ему близок, он для него словно семья. Неконтролируемая мысль пролетела в Ромкиной голове. «А что, если бы мы встречались?» — зазвучало эхом. Пятифан тогда пропустил эту мысль мимо, но вернулся к ней перед сном, и у него внутри все заныло. Словно наяву перед ним встал зареванный тринадцатилетний Ромка и с сжатыми в кулаки руками начал выкрикивать оскорбления своей взрослой версии. «Ты же обещал! Помнишь, никому нельзя доверять! Ты привяжешься, как дворняга, тобой опять воспользуются и бросят. Снова сядешь под мост и будешь рыдать, пока сердце не остановится», — кричал внутренний голос молодого Пятифанова. Рома сел на кровати и подпер подбородок рукой. Закусил губу и печально согласился сам с собой. Все осложнялось не просто вероятностью плохого исхода отношений, а еще и тем, что Рома с Антоном вообще-то оба парни. Пятифанов зарылся носом в одеяло и попытался вдолбить себе в голову, что ему никто не нужен, что ему одному нормально и что никогда больше он не доверит свое сердце другому человеку. Думы обо всем этом словно всковырнули старую рану, Ромка вспомнил, как паршиво ему было сидеть под мостом с опухшими глазами и сорванным от крика голосом. Он еще раз утвердил свое решение не высовываться и держаться от своей любви подальше. Сказать и подумать — не значит сделать. Не так это и просто. С каждым днем Ромка мысленно метался из одного угла разума в другой. В одном был Тоша. Такой чудесный, понимающий, нежный и заботливый. В другом — мелкий Пятифанов, который раздавал пощечины за один только маленький порыв довериться, открыть свою душу. Данное себе обещание Рома нес тяжелым грузом на сердце. К лету стало совсем плохо. Рвало на части изнутри, порывало прийти к Тоше и выложить все, как есть, а потом наоборот отталкивало, тянуло за горло подальше от родного человека. Пятифан мучался от любви, перемешанной со страхом снова стать брошенным щенком. Пытался топить переживания в алкоголе, который добыть теперь было не так сложно. Вот и сейчас, сидя на все том же склоне под мостом, Ромка пил третью бутылку пива. Он буквально маялся — ерзал, томно вздыхал и не понимал, что ему делать. «И хочется, и колется», — на ум приходила только эта ассоциация. А что, если рискнуть да и признаться Тоше во всем? Он ведь поймет, да и совесть будет чиста. Нет, нельзя, он подставит, обманет, воткнет нож в спину. Доверять нельзя. — Нельзя, — бездумно и по слогам произнес Рома, рассматривая колышащиеся на противоположном берегу высокие травы. Пятифан был пьян, но не настолько, чтобы лечь и уснуть прям здесь. Это была такая стадия, когда тянуло на безумства. Поэтому на нетвердых ногах Ромка встал и поднялся на лесную тропу. Осмотрел мост, затем объятый сумерками лес, будто сравнил два пути. А потом шагнул на деревянную поверхность, скользнул рукой по перилам и пошел в сторону дома Петровых. Эхом отдавалось в его разуме слово «Нельзя», оно же поселилось беззвучной мантрой на губах, но Рома все равно шел. Сам не знал, что он хочет там найти и сделать, еще и так поздно вечером. Просто зайдет к Антону ненадолго. Очень хочется его увидеть. Просто увидеть, немного поговорить. И ничего более. Опьянение вперемешку с трепетом подкашивало ноги, размывало картинку перед глазами и заставляло руки подрагивать. Рома вышел из леса и засеменил к крыльцу. Солнце совсем скрылось за деревьями, стало чуть прохладней и темней. Пятифан постучал, открыла Карина. — Рома, здравствуй. К Антону? Обычно мама Тоши не спрашивала, зачем к нему приходят друзья, но сейчас Пятифан боялся спалить то, что находится под градусом. Он решил просто кивнуть, не открывая рот, чтобы не опалить женщину перегаром. — Проходи, он у себя. Рома вплыл в помещение, мысленно поблагодарил Карину за то, что она сразу ушла на кухню и не видела то, как пошатывается Пятифан, пока снимает кроссовки. Он как в тумане прошагал наверх, прошел мимо Олиной комнаты, откуда доносился шум телевизора, и встал перед дверью Антона. Облокотился лбом и стал слушать. Тишина. Наверное, снова рисует. Сердце сжало, когда Рома вспомнил, как красиво выглядит задумчивый профиль друга, когда тот творит что-то на бумаге. Поджатые губы, сосредоточенные глаза, иногда смешно нахмуренные брови. Пятифан несколько раз постучал, сделав паузу в определенных местах — стук команды Вольтрона — и вошел, выждав пару мгновений. Как Рома и предполагал, Тоша рисовал, сидя на кровати и подпирая стену спиной. Антон поднял голову, когда Пятифан остановился у стола, неловко спрятав руки в карманы. — Привет. Ты чего? Случилось что-то? — спросил Тоша, откладывая блокнот и улыбаясь. -Да нет. Просто мимо проходил и решил… решил зайти. Ромкин язык заплетался из-за алкоголя, он сильно напрягался, чтобы выговаривать слова. — Пьяный, что-ли? — усмехнулся Тоша, чуть склонив голову вбок. — Нет. — Ну по голосу же слышно. — Не пьяный я, — фыркнул с притворным недовольством Ромка, и облокотился рукой о стол. Точнее, он бы хотел так сделать, только промахнулся, полетел в сторону и шумно стукнулся подбородком об угол стола. Он растянулся на полу, чувствуя, как онемение, а потом и боль, ползут от кончика подбородка к носу, щекам и губам, — Бля-я-я. — Пиздец! — вскрикнул Антон, подлетев к Ромке и упав рядом с ним на колени, — Рассек… Пятифан видел, как Тоша склонился к нему, а потом почувствовал на подбородке касания чужой ладони. Рома плыл разумом и взором еще больше от резкого падения, которое усилило головокружение. — А говорил не пьяный. Лежи, сейчас аптечку принесу, — протянул недовольно Тоша, после чего встал на ноги и ушел в коридор, оставив Пятифана лежать на полу у стола. Рома вытер подбородок тыльной стороной ладони, вытянул руку и вскинул брови, увидев измазанные в крови пальцы.

***

— Рана, вроде, не глубокая, — тихо сказал Антон, вытирая подбородок Ромы проспиртованной салфеткой. Последний глупо улыбался, рассматривая лицо друга в непосредственной близости от себя, и послушно сидел на кровати в пол-оборота, свесив ладони меж колен. Вверил себя в руки Тоши, даже не пытаясь отнекиваться от помощи. Антон выглядел слегка встревоженно, пытался касаться аккуратно, чтобы вытереть кровь и при этом не задеть рану. Рома же млел. Слушал дыхание, вдыхал запах и без стеснения впивался глазами в любимые черты лица. Тоша отстранился, окинул взглядом подбородок и слегка кивнул, отложив салфетку в сторону. Теперь взял в руки вату и пропитал ее перекисью водорода. Залюбовавшись Антоном, Рома пропустил тот момент, когда рану зажгло, отчего он вздрогнул, отклонился назад и зашипел сквозь зубы. — Терпи, — усмехнулся Тоша, положив вторую ладонь на затылок и не позволяя Роме уклоняться от ватки. Пятифан выдохнул носом и повиновался. Оба замолчали, позволяя Ромкиным мыслям снова опутать голову. Антон был заботливым, иногда даже слишком — Пятифан полюбил его за это — всегда был внимателен и чуток — за это тоже — не стеснялся своей мягкой натуры, всегда открыто переживал за родных — и за это — и что бы не происходило, относился ко всем с пониманием — и, конечно же, за это. С пониманием. А поймет ли Антон Ромкину любовь к себе? Сможет ли остаться после признания друзьями? Пятифановский взгляд потух под напором мыслей, он ощущал себя куда более чувствительным под градусом, так что его лицо омрачилось вполне заметно для Антона. — Все нормально? — спросил он встревоженно, когда доставал из аптечки пластырь. — Угум, — смазано ответил Ромка, часто заморгав. Он следил за движением Тошиных рук, за тем, как он отрывает бумажки и клеит пластырь на его подбородок. Пятифан приоткрыл губы для вопроса, а на задворках разума звучало: «Нельзя»: — А ты меня не бросишь? Антон снисходительно улыбнулся и приподнял одну бровь, с удивлением посмотрев на друга. — А почему должен? — в ответ спросил Тоша, разглаживая кончиками пальцев края пластыря. Он уже хотел убрать руки от Ромкиного лица, но Пятифан перехватил его запястье и остановил одну ладонь у своих губ. «Нельзя!» — кричал маленький, только что брошенный Рома из прошлого, пока нынешний Рома опалял горячим дыханием бледные пальцы. — Потому что я тебя люблю, — прошептал Пятифан, опустив глаза. Он не смог вынести пристального и ошеломленного Тошиного взгляда. Удары сердца смазывались и смешивались в голове вместе с криками здравого рассудка, что умолял не делать этого, не доверять и не открывать свою душу посторонним, не привязываться. Поздно, Рома уже крепко привязан к Антону невидимыми цепями любви. Рома аккуратно коснулся губами холодных костяшек и прижался щекой к чужой ладони, не в силах больше сдерживать нежные порывы, а потом закрыл глаза. Он уже готовился получить этой же ладонью пощечину, но, к его огромному удивлению, смешанному с радостью, Антон лишь огладил пылающую стыдом кожу и тихо усмехнулся. — Как же я тебя брошу, — Рома почувствовал кончиком носа легкий поцелуй и открыл глаза. Тоша нежно улыбался, заливаясь краской, — если тоже люблю?