Мы

Он просыпается из-за того, что Бакуго пинает его в голень. Тодороки уже не совсем спал к тому моменту, скорее просто дремал, словно время проходило сквозь него, задерживаясь и накапливаясь, прежде чем вытечь наружу. Будто губка, прислоненная к крану с холодной водой. Несмотря на то, что он уже не совсем спал, он подрывается с места, испуганно смотрит на бодрого Бакуго и взмахивает правой рукой, запутанной в одеяле. Нужно отдать однокласснику должное — тот пригибается и ныряет влево, в сторону стола, хмуро и напряженно разглядывая подскочившего Тодороки. Бакуго хватает его за запястье левой рукой, отводит ее в сторону и грубо отдирает примерзшее одеяло от его ладони, так резко, что оно рвется в этом месте с непонятным звуком. Тодороки даже не успевает думать о чем-либо, потому что еще десять секунд назад он почти спал, а теперь массивное тело Бакуго, состоящее из сплошных мышц, давит на него и прижимает его к футону. Бакуго упирается коленом и голенью в оба его бедра поперек, а левой рукой давит на его запястье, покрывшееся инеем. Предплечье его правой руки буквально пригвоздило Тодороки к полу, мешая даже дернуться, и Тодороки не знал, из-за чего ему не хватало воздуха и почему он не мог дышать — из-за того, что он до сих пор был напуган, или из-за того, что на него всем весом навалился его невероятно сильный одноклассник? Ради всего святого, там было столько мышц. Тодороки уже не вырывался, но Бакуго не обращал на это внимания, пристально разглядывая, как иней медленно тает на его правой руке. Тодороки решил, что будет справедливо, если он будет смотреть на сильную шею Бакуго прямо перед его глазами и на его напряженные плечи. Рельефные и бугристые, они перекатывались под его влажной от пота черной майкой, плотные и твердые. Тодороки думает, что их было бы достаточно просто укусить. Просто вцепиться зубами в пространство между шеей и плечом и вгрызаться до тех пор, пока Бакуго не зарычит. Эта мысль была настолько же правильной, насколько и пугающей — она так спокойно и комфортно улеглась в его голове, будто властная кошка. Это желание, очевидно, было чем-то обыденным, потому что Тодороки был уверен, что оно возникало у всех, кто находился так близко к Бакуго. Который сосредоточенно придавливал его к полу, как какую-то безвольную куклу, который глубоко, но очень тяжело дышал, который пах чем-то сладким и приятным, несмотря на подсохший пот на его висках и шее. Тодороки, вероятно, мог бы просто провести языком по его шее, и это… Но Бакуго снисходительно хмыкает, будто слышит его грязные мысли, которые, очевидно, возникают у всех, а потом отстраняется и садится на колени, как будто ничего не случилось. В его взгляде нет ни раздражения, ни злости, только недовольство ситуацией. Тодороки моргает пару раз быстрее обычного, а затем медленно поднимается, опираясь руками об пол. Отсутствие чужого веса ощущается так отчетливо, что ему сразу становится тоскливо. Ладони Бакуго упираются чуть выше коленей в плотные и крепкие бедра, на которые тяжело не смотреть. Тодороки даже не пытается это исправить, завороженный тем, как ткань его штанов натянулась в этом месте и правильно обхватила все то, что должна была. Бакуго, очевидно, оценивает его опущенный взгляд совершенно иначе, потому что толкает его в плечо. Тодороки не знает, радоваться ли, что это сошло ему с рук, или расстраиваться. — Кончай с этим, придурок, намотай уже сопли на кулак, — Бакуго фыркает и поднимается, и Тодороки продолжает следить за ним. Одноклассник останавливается у его ног и снова пинает его в голень. Тодороки уже не пугается этого, но не может отделаться от мысли, что ему снова хочется рефлекторно вскинуть руку, чтобы Бакуго снова прижал его к футону и обездвижил. — Поднимай свою задницу и иди искать очкастого. Он введет тебя в курс дела. Тодороки, наконец, вскидывает голову. Легкое сожаление ложится на его плечи тонкой вуалью, потому что ему действительно не хочется отрывать взгляд, но смотреть на расслабленное лицо Бакуго так же приятно, как и на его мышцы или талию. В комнате Бакуго была потрепанная груша коричневого цвета, прикрепленная к крючку в потолке. Она наверняка была неудобной, потому что было невозможно перемещаться вокруг нее, но она явно была там исключительно для того, чтобы злой Бакуго не бил другие вещи. Тодороки вдруг представил себе Бакуго, который наносит удары по этой самой груше, и слюна в его рту накопилась, как у голодной собаки, так что он удивился этой реакции. Сумка Бакуго была закинута в угол под столом, на полке над кроватью были только часы и телефон, а на стенах, как и у Тодороки, было пусто. Ни фотографий, ни постеров, ни памятных вещей — совсем ничего, что делало бы эту комнату похожей на комнату подростка. Комнату кого-либо, если честно. Она, обезличенная, как в отеле или гостинице, просто была здесь. Единственное, что указывало на то, что в ней действительно кто-то живет, а не просто существует какое-то время, это странная фигурка над столом. Маленькая, всего десять сантиметров в высоту или около того. Широко улыбающийся мужчина с черными глазами в сине-красной форме упирался руками в желтых наручах в такого же цвета ремень на поясе, его прическа и широкие брови были такими забавными, что Тодороки невольно улыбнулся краешком губ. Это лицо было совершенно незнакомым, но, может, это был любимый персонаж Бакуго из какого-то фильма или комикса. Может, ему тоже стоило бы посмотреть или почитать, чтобы побольше узнать о том, чем интересуется этот человек. Бакуго берет из своего шкафа чистое полотенце, и Тодороки краем глаза успевает заметить кучу черной одежды в его шкафу, затем берет силиконовую бутылку и мочалку со стола, а потом скрывается в туалете, откуда выходит с зубной щеткой и пастой. Тодороки смог опомниться только к тому моменту, когда Бакуго подошел к нему и раздраженно вскинул бровь. — В курс чего? — он оглядывается и немного вытягивается, чтобы посмотреть на часы над кроватью. Время едва доходило до шести. Тодороки почувствовал себя разбитым. Было слишком рано, чтобы куда-то уходить, он мало поспал, и ему так не хотелось покидать комнату Бакуго, что это становилось абсурдным. Судя по всему, Бакуго только вернулся с пробежки и теперь собирался приводить себя в порядок, и Тодороки даже представить не мог, откуда в человеке может быть столько энергии. К тому же, судя по всему, Бакуго проспал меньше него, а вчера целый день был занят какой-то физической и умственной активностью, когда как Тодороки поздно проснулся и поспал вечером. Это заслуживало восхищения, но Тодороки был скорее раздражен и разочарован. — Его консультировали учителя насчет твоей ситуации. Или типа того, — Бакуго сморщил нос — он стал настолько похожим на кота, что настроение улучшилось совсем чуть-чуть. Этого все равно было недостаточно. Тодороки посмотрел на него так мрачно, как только мог, на что Бакуго лишь закатил глаза, а потом поднялся и принялся сворачивать футон. Тонкое и мягкое одеяло молочного цвета с витиеватыми узорами, похожими на изящные лозы, так не подходило стилю Бакуго. Тодороки сделал вывод, что это был чей-то подарок, но он не заметил ни бирки, ни чего-то еще, что намекало бы, что вещь куплена. Он почувствовал себя виноватым за то, что такая красивая вещь была безнадежно испорчена. — Выбрось одеяло, она все равно новое сделает, когда узнает. Уже сегодня, скорее всего, — Бакуго сморщился, и Тодороки нерешительно обернулся, чтобы посмотреть на него. Бакуго снова закатил глаза, что разозлило, но когда Тодороки попытался лягнуть его, тот лишь ухмыльнулся и сделал шаг назад, а затем махнул свободной рукой, как будто это ничего не значило. Бакуго явно не любил много разговаривать, но он старался отвечать на вопросы длинными предложениями, как будто каждый раз вспоминал, что Тодороки не понимает. Может, это был кто-то из одноклассников, раз Бакуго упомянул о скорости, но это все равно ничего не значило. Никто не смог бы приобрести такую вещь в кратчайшие сроки. — Давай резче, половинчатый, — Бакуго раздраженно притопнул ногой и нахмурился, так что Тодороки, распрямившись и прислонив сложенный футон к краю кровати, быстрыми движениями натянул штаны и направился следом за Бакуго прочь из комнаты. Мысль о том, что все это время он был без штанов, заставила его неловко сцепить руки за спиной, просто чтобы деть их куда-то, и опустить взгляд. Что, очевидно, было не совсем рациональным решением, хотя определенно правильным. Потому что Бакуго шел прямо перед ним, и его плотная майка очень выгодно показывала, что на его пояснице были ямки, что его талия была узкой, а его бедра были достаточно крепкими, чтобы, возможно, сломать кому-то шею, если ему придет в голову зажать чью-то голову меж ног. Тодороки пришлось встряхнуть головой, чтобы не думать о том, что он был бы рад такой перспективе. Боже, разве друзья думают о таком? Бакуго ясно дал понять, что они друзья. Хотя теперь Тодороки задумался об этом серьезнее, потому что Бакуго явно противился этому слову, будто оно оскорбляло его. Тодороки не понимал, почему он не может спросить об этом в лоб у самого Бакуго, но он знал, что по какой-то причине так делать не стоит. Хотя он все еще не понимал, почему. Вероятно, ему следует спросить об этом у кого-то из одноклассников. Скорее всего, у Мидории, который дружит с Бакуго с детства, или у Сэро, потому что Сэро внушал ему доверие. Или у Киришимы, который показался ему очень надежным. Тодороки все равно пока никого не знал. Бакуго останавливается перед лифтом, и Тодороки останавливается тоже, хотя ему хотелось бы не делать этого. Просто по какой-то причине он понял, что это только разозлит одноклассника, так что они принялись ждать, но как только они зашли внутрь, а металлическая дверь тихо закрылась, Бакуго хмуро пробормотал: — Забей на это, — в его голосе было что-то понимающее и понятливое. Тодороки понял, что Бакуго снова списал его задумчивость на сожаление об утреннем инциденте, хотя Тодороки думал совершенно не об этом. Вероятно, ему стоило бы сожалеть, но он не мог. Он не смог бы навредить Бакуго, потому что Бакуго был сильным и подвижным, и у него было достаточно мышц, чтобы справиться с любым выпадом. Тодороки подумал, что если бы ему выпал шанс исправить свою утреннюю оплошность, то он бы не сделал этого. — Такое бывает, если резко проснуться. Деку оказывается на другом конце комнаты, если его пнуть, — Бакуго ворчит и, сунув одну руку в карман спортивных штанов, опускает голову. Он хмурится и не смотрит на Тодороки, пока разговаривает, словно ему сложно говорить что-то подобное. Что-то, что должно успокоить или настроить. По груди расплывается тепло, как будто сердце начало внезапно перекачивать концентрированные эндорфины вместо крови. — А ты? — Тодороки хочет говорить аккуратно и без враждебности, как с диким зверем, но голос почему-то все равно получается скучающим и пустым. Мозг явно не понимает, как различать желания этого Тодороки и возможности прошлого, и это до отвратительного странно, потому что его мозг и есть он сам. Как будто ты собираешься сделать одно, а твое тело тебя не слушается и делает то, что привыкло, хотя ты понимаешь, что собирался это исправить. Бакуго хмурится сильнее и не отвечает, а едва открываются двери — быстро выходит и направляется в душ. Тодороки внезапно понимает, что не знает, где находится комната старосты, а еще не помнит, как его зовут. На первом этаже сидит девушка с короткими темными волосами, и из ее ушей торчат вниз провода, и хотя Тодороки после вчерашнего вечера старается не удивляться, это все равно вводит его в ступор. Она сидит на диване боком к нему, уперевшись в подлокотник поясницей, со скрещенным ногами, а на диванных подушках чуть сбоку она держит неаккуратную стопку бумаг, по которой водит автоматическим карандашом. Ее лицо сосредоточено на чем-то, морщинка залегла между бровями, грязные волосы собраны крабиком, а челка убрана на макушку заколкой. Если бы Тодороки не был здесь перед сном, он бы подумал, что она просидела здесь всю ночь. У них были собственные комнаты, но она почему-то все равно сидела здесь, что было очень странно. Он обернулся на закрытые двери лифта, посмотрел на девушку, потом — на двери общей ванной комнаты, и со вздохом решил подойти к ней. Тодороки нужна была помощь, а Бакуго явно не был больше настроен разговаривать. К тому же, его время для душа должно было закончиться только в шесть ноль шесть, и Тодороки не хотел ждать его или кого-либо еще из тех душевых. Мысль о том, чтобы зайти и все равно поговорить с Бакуго, который будет через стенку от него без своей дурацкой черной майки, заставила Тодороки поджать губы, чтобы не начать их жевать. Так что он подходит к однокласснице и присаживается на другой конец дивана. Она быстро поднимает взгляд, чтобы мельком посмотреть на него и вернуться к своей работе, но, словно осознав, кто перед ним, резко вскидывает голову и удивленно таращит глаза. Тодороки неловко прочищает горло, когда она, опомнившись, убирает бумаги с каким-то текстом с левой стороны листочка, садится поудобнее и мягко улыбается. — Доброе утро, — она немного ерзает и складывает свои руки на щиколотках, подтянутых к себе. Листы бумаги спадают с подушки вниз, но она не обращает на них внимания. Тодороки кажется, что не только для него все это кажется неловким. — Меня, э-э, зовут Джиро. Я могу… — она на мгновение поджимает губы и отводит взгляд от его лица чуть в сторону, но тут же возвращает. Тодороки чувствует, как в его груди что-то кровоточит, когда он вспоминает про шрам. Они учатся уже какое-то время вместе, но ей явно до сих пор противно видеть это отвратительное пятно, и Тодороки понимает ее. Он изо всех сил старается не отшатнуться, но, должно быть, что-то из этого проявляется на его лице. — Прости! Это не то, о чем ты подумал, клянусь! Дело совсем не в этом! — Джиро всплескивает руками и странно машет ими в воздухе, словно пытается прогнать от своего лица какую-то муху или комара. — Просто это так неловко, и я не знаю, как взаимодействовать! Так что… э, я могу тебе чем-то помочь?.. — она сокрушенно опускает плечи и прикусывает губу, ее руки неловко сжимают карандаш, подобранный с подушки. Джиро выглядит, как виноватый подросток, поцарапавший машину. Она сказала, что дело не в шраме, но Тодороки не понимает, как что угодно в нем может не касаться его шрама. Бакуго подразумевал, что шрам сам по себе никого не волнует, что история, стоящая за ним — единственное, что имеет смысл, но шрам все еще был уродлив. И он все еще был на его лице, растекся, как нефть посреди моря, уничтожающая экосистему. — Я… — Тодороки осекся и нахмурился, задумчиво уставившись на одноклассницу. Она натянуто улыбалась и спокойно смотрела на него, на ее щеках красовался румянец, небольшая прядь челки смогла ускользнуть от заколки и теперь назойливо лезла в левый глаз. На ней была футболка с потрескавшимся принтом в виде гитары и странного названия, и она была в синих спортивных штанах с вшитой белой полосой вдоль бокового шва. На бумажках, разлетевшихся по дивану у ее ног, были тексты песен, и ей было достаточно комфортно, что он читал их или смотрел на них, как будто это совсем ее не волновало. Видимо, та строчка на столе принадлежала ей. Карандаш в пальцах Джиро завертелся, как барабанная палочка, и застучал по ноге от нервозности. — Почему дело не в шраме? Почему неловко, если не из-за этого? — он наконец-то смотрит ей в лицо, и она выглядит крайне растерянной. Как будто это совсем не тот вопрос, которого она ждала, и все возможные ответы, заготовленные заранее, просто вылетели из ее головы. — Он же просто… — Тодороки поднял кисть, чтобы прикоснуться к нему, но едва его пальцы оказались возле рубцовой кожи, как рука отдернулась, точно от огня. Будто это место было ядовитым. Брови Джиро чуть поднялись, и она сразу же стала выглядеть такой расстроенной, что Тодороки почувствовал себя мерзким. Потому что она, очевидно, не должна оправдываться за то, что его шрам вызывает отвращение, и сейчас он просто в лоб попытался разрушить ее ложь, выставив все в неудобном для нее свете. Ее плечи грустно опустились, а на лице появилась грустная улыбка, которую Тодороки совсем не понял. — Ох, — ее губы растянулись чуть шире, карандаш выпал из ее рук, так что Тодороки сосредоточился на нем, чтобы не видеть ее жалостливый взгляд. Она потянулась за телефоном. — Мне неловко вовсе не из-за шрама, обещаю, — хотя Джиро сосредоточенно что-то искала в телефоне, ее голос был мягким и уверенным, как будто она привыкла сосредотачиваться на нескольких делах одновременно. Тодороки думает, что для нее это очень легко, потому что, помимо того, что она учится быть героем, она еще и музыкант — и то, и другое просто невероятно сложно. Уметь объединять это, должно быть, не так легко. — Просто ты не из тех, кто приходит поболтать. Ну, видимо, был не… о, боже, вот, с чем приходится иметь дело, — она издала короткий смешок, в котором не было напряжения, и Тодороки поднял на нее взгляд. Она стала более расслабленной, хотя ее глаза все еще быстро бегали по экрану. В следующий же момент она выпрямилась, подобралась очень близко и сунула ему под нос телефон, настолько резко, что Тодороки пришлось отстраниться. — Вот. Посмотри на это, если не можешь поверить, только, пожалуйста, никому не говори, — Джиро нервно оглянулась, будто кто-то мог их послушать, а потом серьезно посмотрела на него. Тодороки кивнул ей, чтобы она успокоилась. Она открыла чат, и первое, что он увидел, это сообщение Мины Ашидо о том, что это была срочная тема для обсуждения, а результаты ей нужны прямо сейчас. Это был отдельный чат на сорок девять человек, и, судя по непонятному английскому каламбуру, это был чат исключительно для девушек — Тодороки не заметил, чтобы в его профиле был чат для парней. Сразу под сообщением Мины было несколько знаков вопросов от других девушек, но потом Мина прислала опрос. Большинство имен из списка он не знал, но напротив Каминари стояло девять процентов, а напротив его собственного — семьдесят восемь. Сначала он совсем не понял, что это такое и почему Джиро решила, что ему очень важно знать, почему в октябре в три утра Мина Ашидо решила срочно создать опрос, пока не увидел тему для него. "Кто, по вашему мнению, самый красивый на курсе?" Семьдесят восемь. Тодороки набрал семьдесят восемь. Он мог почувствовать, как кровь схлынула с его лица, а сердце снова застучало в ушах, и это просто не укладывалось в его голове. Люди считали его красивым. Они смотрели на шрам и не обращали на него внимания. Он уродлив из-за того дерьма, через которое тебя заставили пройти. Безобразное и чудовищное ярко-алое пятно на его лице, изгибающееся, как рифленая бумага, отравляло жизнь Тодороки с тех пор, как он нащупал его, но людям было все равно, что оно растянулось по его коже, как плотная паучья сеть. Как раздавленная на асфальте змея, чьи внутренности от давления сплющились в кровавое пятно. Джиро коснулась рукой его плеча. Ее грубые от струн пальцы нежно и осторожно провели по голой коже над воротником футболки. — Никто не будет судить тебя за то, как ты выглядишь, — она мягко улыбается ему, как напуганному щенку, а затем накручивает наушник на палец. Тодороки сосредотачивается на этом движении, чтобы выйти из оцепенения, потому что, черт возьми, это была часть ее уха. С наушником вместо мочки. И она накрутила ее на палец. — Наш мир слишком странный для этого. Ты еще не видел парня из 1-В, — она ухмыльнулась своей шутке, но Тодороки не понял ее. Джиро не выглядела удивленной или обеспокоенной, как будто она привыкла к такой реакции от него. Меньше, чем за полдня, шесть часов из которых он спал, Тодороки получил в несколько раз больше информации о себе, чем за то время, что он провел дома. Теперь Тодороки знал, как получил шрам и как к нему относятся. Знал, что не умеет готовить, что не испытывает сомнений при рассказе своего травмирующего опыта, что не понимает шуток. Что он прямолинейный и, может быть, немного бестактный, и кто-то из его одноклассников с удовольствием полагается на это его качество. Что он долго принимает душ и спит дольше остальных. Что он, судя по всему, никогда не отключает звук на телефоне. Разные мелочи, которые, казалось бы, не особенно влияют на жизнь, но определяют, кто он такой. Что-то в духе "привычка — вторая натура", только с отсылкой на амнезию и восстановление утраченной личности. К тому же, теперь он знает, что Бакуго, стоит Тодороки запаниковать, просто вдавливает его куда-либо своим мощным телом с целью обездвижить, чтобы он не навредил себе. Это было, в общем-то, бесполезное знание для сбора собственной памяти по крупицам, но это было очень ценным для Тодороки. Просто потому что. — Спасибо, — он старается немного улыбнуться, просто чтобы дать ей то же спокойствие, которое она подарила ему. Совсем немного, краешками губ, чтобы не потревожить мертвую ткань. Этого хватает, чтобы лицо Джиро засветилось, как гирлянда, и стало ликующим. Будто она засчитала это как свою личную победу. Она, в общем-то, была права. — Я хотел спросить, на каком этаже комната старосты, и его имя, — если Тодороки и чувствовал себя странно из-за этого вопроса, то старался не показывать этого. — Бакуго сказал ночью, что его нельзя будить, — он заметил, что если добавлять к своей просьбе какую-то фразу, какое-то необязательное дополнение, особенно если о чем-то просишь, то человек охотнее идет на контакт. Так, собственно, и случилось. Джиро, все еще довольная, открыла рот, а потом, нахмурившись, закрыла его. Она задумчиво уставилась на него, замерла, а потом осторожно чуть склонила голову. — Бакуго сказал ночью? Тот Бакуго? — она неопределенно указала рукой на мужскую душевую. — Такой… типа, злобный, грубый, резкий? Этот Бакуго? — Тодороки немного нахмурился, но кивнул. Потому что, конечно, это был он, и это было чистой правдой. Несмотря на очень точное описание этого человека, внутри проснулось что-то протестующее и несогласное, хотя оспорить это было бы сложно. Со стороны душевых открылась женская дверь, и Тодороки обернулся, чтобы посмотреть, как оттуда, точно нимфа, выплывает та девушка, которая вчера заверяла его, что они могут поговорить, если он этого захочет. Ее мокрые черные волосы аккуратными и расчесанными прямыми ниспадали на полотенце на лопатках и плечах, оставляя влажные следы, и в ее руках было целая прозрачная коробка со средствами для ухода. Едва заметив их на диване, она приветливо улыбнулась и направилась прямиком в их сторону. Поскольку разговор перерос в обыденный, Тодороки не чувствовал себя странно, когда она подошла ближе и пожелала своим приятным голосом доброго утра. — Зачем он сказал тебе это ночью? — Джиро непонимающе обмякла на диване, мигом расслабив плечи, как будто все ее напряжение секунду назад держалось но одном только удивлении, которое переросло в замешательство. Подошедшая девушка со странным беспокойством взглянула сначала на него, а потом — на нее. Изящная рука осторожно заправила ту самую прядь, убежавшую от заколки, обратно, и Джиро, с улыбкой взглянув на подругу, благодарно кивнула. Тодороки был так заворожен этой сценой, что даже забыл, о чем они разговаривали, настолько волнующим было то, что произошло. Как будто им не нужны были слова, чтобы понять друг друга, и необходимо всего лишь находиться друг с другом, чтобы почувствовать себя комфортно и расслабленно. — Я забыл ключ-карту в комнате, и он пригласил меня спать в его комнате, — Тодороки пожимает плечами. Бакуго не столько пригласил его, сколько просто затянул его внутрь и сказал ложиться быстрее. Подошедшая девушка, имени которой Тодороки не знал, вдруг сдвинула брови домиком и вздохнула. — Ох, дорогой, — она сказала это таким же тоном, что и Джиро всего несколько минут назад. Тодороки стало интересно, кто из них и у кого перенял эту манеру. — Иида, наш староста, оставил запасные ключи мне, а я положила их сюда, — она кладет свою руку на плечо Джиро и держит ее там, пока обходит диван, и отпускает ее только тогда, когда удаляется от них, чтобы присесть рядом с тумбой под телевизором. Настолько привычное действие, что даже не вызвало ни у одной из них замешательство, как будто ладонь этой девушки обязана была пройтись от одного плеча до другого через заднюю поверхность шеи. Вероятно, эта девушка очень любила тактильный контакт, потому что вчера она с той же нежностью коснулась Тодороки и еще пары одноклассников, чтобы успокоить их. Девушка открывает один из широких столов, где показывает сейф, но там нет ни цифр, ни крутилки, зато есть небольшой экранчик. Она прикладывает к нему большой палец, вводит слово "герой" на английском, и металлическая дверца отворяется, показывая пропуски, аккуратно сложенные в стопку. Тодороки непонимающе хмурится и, честно говоря, совершенно не понимает, что ему делать с этой информацией. — Но зачем тогда он утянул меня в комнату? Джиро и та девушка переглянулись и мягко улыбнулись. Что-то в их ласковых выражениях лиц было такое знакомое и доброе, что-то теплое, что заставило его съежиться, как будто они смотрели на несмышленого племянника. Тодороки не знал, что именно заставило их сделать такие лица — то, что, очевидно, происходило между Бакуго и прошлым Тодороки, или то, что он спрашивал у них очевидную вещь, которую им придется объяснять. Потому что, очевидно, Бакуго тоже знал об этом сейфе, он обязан был знать. Но вместо этого Бакуго со своей дурацкой силой просто затянул его в комнату, где уже был расстелен футон, и заставил его молча лечь спать. Тодороки внезапно вспомнил, что Бакуго приказал молчать о том, что они спали в одной комнате. Непонятно, ради чего — чтобы скрыть сам факт этого, или чтобы Тодороки не узнал о ключ-карте, хотя он в любом случае узнал бы от старосты. Он думает, что раскрытие этого небольшого секрета — достойная плата за то, что Бакуго умолчал о сейфе с запасным ключом, ради которого можно было никого не будить. — Может, он просто хотел убедиться, что у тебя все хорошо, — девушка мягко улыбнулась и, обойдя диван, подхватила свою коробку с миллиардом средств для ухода, а затем направилась к лифту. Тодороки не смотрел ей вслед, хотя он очень хотел бы узнать ее имя. Он растерянно посмотрел на Джиро, и та утвердительно фыркнула. — Яойрозу права, — она пожимает плечами. Когда Тодороки встает и подходит к сейфу, чтобы найти там свой пропуск, она принимается собирать бумажки и медленно просматривать их, чтобы разложить в правильном порядке. — Бакуго, конечно, засранец, а большую часть времени он строит из себя отборнейшего ублюдка, но очень… типа, очень глубоко в душе он заботится о нас. Он ненавидит это. Думаю, поддерживает имидж или вроде того, — она хмыкает, снова берет в руку карандаш и принимается за текст, но на этот раз ее лицо более расслабленное, чем когда он пришел. Кажется, ей нужна была передышка, и Тодороки помог ей с этим. Он закрывает сейф, поднимается с места и кивает ей. — Спасибо, Джиро. Одноклассница неразборчиво мычит и бормочет "и тебе тоже", слишком увлеченная чем-то, чтобы отвлекаться дальше. Улыбка снова просится на лицо, и Тодороки не в силах ей препятствовать.