Машина х Машина.

      У них всегда все идет не так, как у классических парочек (о, Создатель, какая с них парочка?). Странно об этом вообще думать, когда война длится уже, казалось бы, бесконечность. Для них — роботов, — весь их актив. Для Вантуза и того дольше.       Почему-то он думал, что когда они обсосут все свои чувства и желания вдоль и поперек, то все станет проще, будет выглядеть именно так, как заявляют дешевые приторные фильмы людей. Оператор все еще придерживается мыслей, что люди создали много ненужной ебалы. Фильмы входят в эту дерьмовую категорию бесполезности.       Казалось, что должны были остаться лишь возвышенные сюси-пуси (ага блядь, с их то характерами). Но невольно Вантуз думал, что все стало гораздо хуже. Иначе как объяснить то, что он стоит перед этим невозмутимым уебаном и весь корпус колет избыток напряжения?       — Так было нужно, — терпеливо поясняет Дарк, хотя по его напрягшейся фигуре даже непонятно, кто кого первым ударит. Вантуз это замечает, просто потому что спикер никогда обычно не расправляет свой горб.       — Ты… — вокодер хрипит, камерамен издает возмущенный писк камерой. Индикатор лихорадочно мерцает не то голубым, не то белым цветом.       А после он бросается вперед, взмахивает рукой так быстро, что спикермен даже не успевает уйти в защиту. Или он и не собирался защищаться.       Лязг металла эхом прокатывается в их маленькой тюрьме, и Вантуз не успокаивается — лишь входит во вкус. Корпус мелко трясется от отдачи, процессор утопает в чистой ярости и лютой ненависти. На третий удар его руку перехватывают и сжимают. Словно пытаются отрезвить от вспышки агрессии.       — Ты мог подать руку! Мог подождать, мог бросить меня — я бы справился, блядь! — Вантуз дергается, пытается вырваться из хватки. — Ненавижу!       Дарк молчит, по прежнему крепко сжимает чужую руку и не реагирует от слова совсем. Оператор шумно гоняет воздух по системе, фыркает через выдув. Левая рука искрит, оголенные провода безвольно свисают возле остаточного титанового опорного стержня, изредка замыкаясь на друг друге. От чего камерамен забавно дергался, склоняя камеру на бок.       Дарк бы пошутил об этом. Но только не сейчас. Не когда его партнер захлебывался в истерике.       — И снова пожертвовал бы собой? — спрашивает он вкрадчиво, мигнув красной подсветкой. — Тебе вырвало руку и перебило ногу в бедренном сегменте. Ты бы не ушел.       — Я создан для того, чтобы сражаться! Я боевая машина! — рычит Вантуз, мотнув камерой после очередного замыкания. Но это, разумеется, не помогло. — Я не боюсь умирать! Они — боятся! Почему бы не спасти тех, кто цепляется за жизнь?!       — Я исхожу из рациональности. Ты полезнее для Альянса.       Наглое вранье, но лучше сказать так, чем признаться, что он испугался его потерять. Дарк понимает, что логичнее было спасти группу ребят, дать им поддержку и отразить атаку. Но испугался за бестолкового камерамена и попрал все приоритеты. Поставил жизни всех в обмен одной единственной.       Вантуз справедливо злился на него, ненавидел за такую «изюминку» — не раз на этой почве были скандалы и драки. Но и Дарк ненавидел его за безрассудное самопожертвование.       Тяжело молчать, тяжело сдерживать свою злобу и каплю обиды — почему этот камероголовый дебил никак не поймет простую истину?       Он хватает его за плечи и старается контролировать свою силу, чтобы не навредить ему еще больше. Дарк не решается прижать Вантуза ближе к себе: судя по натужному гулу изнутри камерамена, тот все еще хочет размазать его колонку в кучу хлама.       — Я просто…       — Ненавижу!       — … не хочу тебя потерять, — спикер не обращает внимание на чужие гневные вопли. И этому слову он даже не придает значение.       Потому что Вантуз может сколько угодно орать до хрипа в слабых динамиках о своей ненависти и презрении за его поступки. Но Дарк знает, что тот его любит так сильно, что готов мириться с этой его дурной чертой. Потому что тот тоже боится его потерять.       И сейчас они в тесном завале, оба перепуганные и злые на друг друга, мечутся между «мразь, как же я тебя ненавижу» и «сука, не смей сдыхать раньше меня, я же люблю тебя». Сейчас у них оставалась лишь одна опасность: удушающие непонятные чувства, которые могут привести к драке не на жизнь, а на смерть.       — Мы подождем титанов. Нас вытащат. И ты больше не будешь выебываться финтами с самопожертвованием, понял? — Дарк говорит чуть громче и агрессивнее, чем следовало бы. Вантуза это, само собой, калит еще сильнее.       — Ублюдок! Когда ты, сука, научишься ценить чужие жизни?       Спикер хочет отмахнуться, мол, они же машины — какие жизни? Но вовремя себя одергивает, ведь через эхолокацию «видит», как загнанно работает чужая система, как от избытка напряжения в сломанной электрической цепи камерамен перегревается. Они все уже давно не «просто машины». Вантуз тем более.       — Ненавижу… Как же я тебя за это ненавижу… — продолжает сокрушаться оператор, и спикер чувствует, как расслабляется чужой корпус под его ладонями. — Ненавижу и люблю, блядь, ты…       Дарк слушает мельком, перемещает ладонь на чужую грудь, и замирает прямо над выступающей крышкой чужого насоса, который работал на износ. Вантуз всегда слишком чувственно воспринимал смерти себе подобных. И каждый раз стремился свести эти жертвы к минимуму.       Машина не может плакать, но отчаянно желает выплеснуть свое горе. Другой машине страшно смотреть на эти потуги.       — Я ценю тебя, — Дарк замер как вкопанный, все еще не решаясь ни обнять, ни отпустить. — Ненавидь меня сколько хочешь, но между тобой и ними я выберу тебя.       Он даже сам на мгновение испугался собственных слов. Как это клишерно и ванильно, фу.       Созданные ради войны, они до нелепости слишком чувственные и ранимые. Подчиняются иррациональным желаниям, следуют за зовом несуществующего сердца. Когда мир вокруг них разрушается, когда жизни товарищей обрываются чаще, чем внутренний хронометр отсчитывает минуты — у них остаются лишь они сами, и в слепой нужде быть чем-то значимым — чем-то большим, чем «просто машина», — они хватаются за друг друга.       Не совсем понятно, кто из них сделал шаг навстречу. Вантуз очнулся только тогда, когда объектив уткнулся в жесткую ткань чужого пиджака, а в верхнюю крышку камеры уткнулась нижняя грань колонки. Дарк рефлекторно прижимает к себе камерамена, тихо что-то гудя динамиком. Оператор не хотел знать. А спикер не хотел, чтобы тот слышал.       Над ними раздался оглушительный треск, посыпались осколки бетона, отстукивая никому непонятный ритм. Вместо того, чтобы отпрянуть, Дарк склоняется ниже, крепче обхватывая чужие плечи в неуклюжих и робких объятиях.       — Мы можем ненавидеть друг друга за то, кем являемся. Но для меня это не повод отказаться от… всего, что между нами происходит.       Вантуз хрипит вентиляционной системой, пытаясь не то успокоиться, не то остаться в онлайне. А может быть он так посмеялся — спикермен смирился, что этот оператор не умеет смеяться вообще.       — Когда ты начинаешь на полных щах пиздеть об этом, то меня бросает в дрожь.       Дарк недолго молчит, даже перестав гудеть колонкой.       — Хорошо, больше не буду, конченный ублюдок, — все же отвечает он сконфуженно, и их наконец-то озаряет проблеск света с разбираемого завала.