Машина х Машина.

      С момента, как он сорвался и попытался прижучить камерамена в какой-то подсобке, прошло уже около месяца. Может быть больше, Дарк не обращал внимание на хронометр дольше положенного, ведь были и другие дела. Например, протыкание хлипких голов ножами.       Спикеру, на самом деле, было легко смирится со своей ревностью. Возможно, он просто был лютым собственником, и не хотел делится с кем-либо даже тем, что ему в буквальном смысле не принадлежало. Пусть он давно засматривался на Вантуза, но тот случайный перепихон в клубе был и вправду что ни на есть случайным.       За то каким, сука, фееричным!       Или же ему было легко это принять просто потому, что он… Ну, просто потому что он — это он. Никем непонятый, миром отвергнутый, всех ненавидящий, никому не помогающий и вообще: отравляющий мирную жизнь каждого агента одним своим присутствием. Если сказать короче, то просто потому что он говнюк редкостный. Нужна ли таким личностям причина и повод для ревности столба к столбу?       Тогда Дарк просто надавал себе моральных лещей и решил шибко не высовываться со своими закидонами. Просто старался быть рядом по мере возможности, потому что наблюдать за «ебаной неженкой» было даже забавно.       Тревожно стало лишь на совместной миссии, когда Дарк по своему обыкновению не забил хуй на все окружение, раскидывая фаянсовых тварей направо и налево, а следил за тем, что происходило вокруг с другими агентами. Со страшным ревом в небе мелькнула искрящаяся вспышка, вырывая у особо огромного ублюдка часть лица, обнажая кости черепа и устраивая кровавый фонтан для тех, кто был снизу. Дарку плевать на кровь, для него вообще нет понятия цвета, запаха и вкуса. Ему вообще должно было быть сейчас плевать на все, но почему-то он со странной одержимостью цепляется за звук реактивного толчка. От достаточно громкого звука он видит мир вокруг настолько четко, что замечает даже какую-то живность под землей. Не скибидисты и хуй с ними.       Он позволяет себе на мгновение отвлечься, понаблюдать как Вантуз управляет этой странной колымагой, как от большой скорости одежда треплется на ветру. И застывает на месте, когда неожиданно этого камерамена сбивает на землю подоспевшее вражеское подкрепление.       Дарк не сразу понимает, какого хера он вообще впал в ступор, и почему в процессоре появились несогласованные команды, ошибки и одно конкретное нелогичное чувство. Кажется, это был страх.       Страх не за свой актив, не перед кучей врагов. Дарк не чувствует перед Джи-меном ничего, кроме всепоглощающей ненависти, как и положено любому члену Альянса. Кажется, то был мимолетный испуг за жизнь безбашенного летучего придурка.       И после этот микро приступ перерос в другую панику, во всепоглощающий ужас: Дарк был не готов привязываться к кому-либо ни будь — ни сейчас, ни потом, ни даже после смерти. Особенно к Вантузу!       Если быть откровенным, то Дарк никогда ни к чему не был готов. Ни к первому запуску системы — он тогда, кажется, оторвал кому-то руку. Ни к войне, ни к бесконечным ремонтам. Но больше всего за свой актив Дарк не был готов встретить его. Попирающего любую логику и рациональность камерамена, который шел на огромных тварей сжимая в руках две крохотные пукалки, которые даже не стреляли. Когда они впервые встретились на территории штаба операторов, Дарк даже не придал ему значения, лишь отмахнулся как от назойливой мухи. А после залип в первой совместной вылазке, «смотря» на чистый сгусток безумия, тупизма, ярости. Сейчас Вантуз определенно стал спокойнее, но его блядское самопожертвование никуда не испарилось. Словно было вшито в самую подкорку чужого процессора, перекрывало любую здравую мысль на поле боя. Дарку раньше было все равно.       Так почему же сейчас — нет?       Вантуз выжил, его разорванную руку собрали как пазл, все вернулось в прежний круговорот ремонта-битвы. Но Дарк чувствовал себя не в своей тарелке каждый раз, когда натыкался на этого оболтуса.       Машина не должна бояться машину.       Страшнее всего даже оказался не тот факт, что спикермен привязывается к своему товарищу. А то, что этот самый спикер однажды заметил, как дернулся оператор в тот миг, когда его колонку пробил тонкий стержень. Досадная случайность — прилетело от взрывной волны. И можно было бы списать на то, что Вантуз по своей натуре слишком бережно относился к чужим жизням. Можно было бы.       Но Дарк не успокаивается, ему от этого становится лишь хуже.       Машина не должна привязываться к машине. Они все лишь единицы в единой системе, винтики грамотно отлаженного механизма. Незаменимых нет, но процессор впервые на его памяти отказывается от рациональности, уступает место блядским ненужным чувствам.       Чувства для машины то же самое, что смерть.       Вантуз не слепой и точно не дурак. Замечает чужое странное поведение, хотя было бы неправильно употреблять слово «странное» по отношению к этому опездолу. Сперва Вантуз узнает, что спикер вообще то умеет танцевать, после подозревает его в ревности, но отметает эту идею подобно дебильной ошибке. Потом, во время одной из битв, когда наступило относительное затишье, он случайно оказывается так близок к Дарку, что слышит странную мемную музыку в его наушниках. Вантуз не должен давать спикермену определение «странный» хотя бы потому, что он невольно сравнивает его с призраком из своего-чужого прошлого. Они с тем человеком были жутко похожи и не похожи одновременно.       Вантуз герой, но только тогда, когда это касается дел Альянса и поля боевых действий. Когда этот оператор пытается разобраться, что происходит вокруг него, в его личной несуществующей жизни, он начинает иррационально скрипеть вокодером от ужаса, потому что система — идеал, процессор — эталон. Его расчеты не выдают ошибок, он обрабатывает информацию в считанные мгновения, и сколько бы раз не запускалась диагностика, неполадок выявлено не было. Каждый анализ сопровождался натужным гудением внутренних систем, хрипом вентиляции. И заканчивалось одним единственным отчетом.       Машина страшится необузданных чувств, но все равно жаждет броситься в самое пекло. Это не должно быть страшнее одиночной атаки на скибидистов, не страшнее смерти — вот только переубедить их двоих никто не может, даже они сами.       Война — не то место, где должна зарождаться привязанность. Война чествует уверенных и непоколебимых бойцов, бесстрашных воинов. Она восхваляет тех, кто ставит все на кон без раздумий. Чувства лишь слабость, солдаты не должны привязываться к друг другу, потому что никто наверняка не знает, когда оборвется чей-то актив. Смерть одного деморализует другого, создаст раскол в рядах, обнажит уязвимое место в единой системе.       Дарк это знает. Вантуз тоже понимает это. И оба страшатся своей зацикленности на друг друге, но ничего не могут с этим поделать. Поэтому, когда в очередной раз кому-то отрывает конечности или перебивает внутренние системы, другой оказывается рядом, чтобы хотя бы поддержать морально. Своеобразными подколками, разумеется, а то чего совсем уж в сопливые крайности впадать.