Машина х Машина.

      Оператор медленно шагал по коридору, опуская объектив к полу, разглядывая знакомые наизусть трещины и сколы бетонного пола. Камерамены ничего не забывают — в архивах их памяти можно найти все, что угодно. Даже то, что хотелось бы забыть.       Вантузмен не считает себя дохуя особенным или что-то типа того. Просто невольно начинает бояться, как все складывается. Нелогично. Неприемлемо. Дико в конце концов.       Машины влюбилась в машину? Хах… вот дерьмо.       Стены Альянса давят и угнетают, тут никогда не бывает пусто — всюду снуют инженеры и ученые, обычные солдаты, что прибыли обратно исключительно ради ремонта, а то и вовсе новенькие, что были собраны с уцелевших компонентов и запчастей уже безвозвратно поломанных агентов. Тихие камеры, громкие колонки. Изредка сюда приносит шипящий помехами телевизор с тупыми рожицами на экране. И Вантуз невольно прибавляет шаг, желая вырваться на крышу. Туда, где будет пусто, тихо и спокойно.       Почти, блядь, спокойно.       Что-то внутри зудит, но система не выявляет никаких отклонений — после замены интерфейс системы все работает четко, и никак иначе. Лишнее воспоминание о ситуации в стрип-клубе заставляет вентиляционную систему странно захлебнутся воздухом, от чего он хрипнул через решетку выдува. Нет, все началось раньше, когда он его вспомнил. Или все же только после близости?       Их с натяжкой можно было на тот момент назвать друзьями, они не часто спасали жестяные задницы друг друга, но всегда сражались плечом к плечу, полагаясь друг на друга на каком-то интуитивном уровне. И теперь, когда он все чаще и чаще начинает узнавать странные секреты своего товарища, то невольно стали закрадываются мысли, что это совсем не случайность. Точнее говоря: нихуя не случайность.       Дарк словно поддразнивал его, каждый раз вгоняя в ступор нелепыми подробностями своего повседневного бытия. И от этого процессор захламлялся, в архиве каким-то чудом создался отдельный блок, подписанный как «Ебанат», а сам Вантуз с ужасом стал замечать, что все чаще и чаще думает о своем товарище не как о товарище.       Как о — ебанный Создатель, — партнере.       Странно так думать о друге — а друг ли? — когда вас почти ничего и не связывает. А после обоюдного сожжения систем друг друга вполне закономерно задаться некорректными вопросами. Оператор сдерживает страшный вой — какого хера он так много думает о том, о чем не следует?       Дарк в свою очередь постоянно умудряется подловить камерамена. Неважно как: наедине или в толпе, во время миссии или отдыха, пока штурмуют базу скибидистов или прячутся в щелях, дожидаясь подмоги. В отличии от Вантуза, он шибко не заморачивается над правильностью и неправильностью ситуации, и в принципе клал на это дело большой толстый хуй (которого у него, к слову, нет). Он просто смирился со своей неконтролируемой ревностью и разрушающей изнутри привязанностью.       Ну влюбился в своего типа «дружка», чего теперь — проводку с себя выдирать?       Война не щадит никого и возможно у них не так много времени, чтобы тратить его на такие глупые размышления — так считал спикермен, но вслух ничего не говорил. Хотя одна мысль у них пересекалась время от времени.       Машина влюбилась в машину? Хах… дважды дерьмо.       Поэтому, когда Вантуз уже свесил ноги с крыши, смотря на выжженную аллею, он совсем не удивился, что его фигуру накрыла широкая тень.       Дарк понятливо молчал, потому что не смотря на свою безалаберность по отношению к сложившейся щекотливой ситуации, он тоже был напуган. Напуган тому, к чему это все приведет. Вантуз не возразил, стоило спикеру сесть рядом, так же свесив ноги с края крыши. Еще бы он возражал: порой было страшно одиноко, а к этому опездолу он уже, как бы дерьмово это не звучало, привязался по самое не балуй.       — Тебе через пятнадцать минут и тридцать четыре секунды вылетать на штурм, — говорит оператор отстраненно, просто потому что тишина становится гнетущей и становилось понятно — обоим есть что сказать, но оба были к этому не готовы.       Выбросьте их в чистом поле против скибиди-ученого или Джи-мена, заприте в комнате с полчищем мелких паразитов, отсеките ноги, вырвите руки. Но говорить о блядских непонятных чувствах они не готовы. Ни один из них, ни раньше, ни сейчас, ни в другое время.       Дарк постукивает пальцами по бетонному краю, Вантуз едва слышит гул от его систем, но периферийным зрением хорошо видит, что подсветка на динамике тусклая, словно хозяин о чем-то задумался.       — Да, — звук из колонки чистый, но тихий, именно такой, какой сохранился в его архивах.       Дарк не просто создавал впечатление молчуна, он действительно предпочитал большую часть времени молчать и слушать — что странно для вечно пиздящих колонок. Вантуз чувствует тепло металла рядом, косит взгляд на свою ладонь. Возле нее совсем близко лежала чужая, которая была теплее его. Просто потому что корпус у спикермена больше и мощнее. Оператору не холодно сидеть ночью на крыше, с которой хорошо продувает — роботам по определению не должно быть, сука, холодно, они работают даже в минусовые температуры и просто заменяют жидкости под погоду, — но сейчас, сидя рядом с теплым «другом», он чувствует, что сам по себе невероятно холодный.       Будь Вантузмен человеком, то непременно бы испустил облегченный вздох — спикер не стал интересоваться, откуда тот знает о его задании и вылетах.       — А тебе через три часа двадцать две минуты и шесть секунд вылетать на другой континент.       Голос у Дарка не вяжется с его суровой быдлянской внешностью. Он глубокий и мягкий, ласкает аудиодатчики. И в человеческом мире он был бы действительно «оратором». Таким голосом нужно чеканить лозунги, обольщать женщин, вести переговоры и записывать порнушные асмр. Но вместо этого всего он достается Вантузу, потому что Дарк быстрее испепелит кого-то несуществующим взглядом, чем издаст хоть один ненужный звук, а для него все звуки по умолчанию ненужные.       Спикер слышит, как задумчиво гудит что-то под крышкой камеры и еле отдергивает себя, не позволяя прикоснуться к чужому корпусу. Они уже и так перешагнули все границы доступного для друзей.       А друзья ли теперь?       Дарк поворачивает колонку, подсветка диффузора мягко освещает чужое черное пальто и красиво играется бликами на матовой поверхности черной камеры. Вантуз не выдерживает и поворачивает объектив в сторону спикера, молча смотря на возлюбленного.       Ебанный стыд, до чего же страшное слово.       Дарк думает о том же. О том, что быстрее сдохнет, нежели признается хотя бы самому себе. Проще было не думать. Оставаться товарищами, пусть и с ебанцой, с привязанностью и вспышками ревности. Но…       — Не сломайся, — говорят одновременно, и тут же сконфуженно замолкают.       В звенящей ночной тишине послышалась масса щелчков и хрипов воздуха: кто-то активировал дополнительные системы охлаждения, а кто-то стравил перегретый воздух из своей системы.       А после они молча кивают, не желая это обсуждать. Стало дурно и страшно. Но роботы не должны чувствовать страх, ведь они просто машины. Когда-то бывшие людьми.       Дарк встает и, недолго постояв возле товарища-возлюбленного, обратно присаживается, но уже на колено. А после резким движением обхватывает чужую шею, придвигая к себе до тех пор, пока корпус колонки и камеры не стукаются с глухим звуком. На запястье спикера ложится ладонь оператора.       Замерев так буквально на пару секунд, они тут же от друг друга шарахаются в стороны, словно ничего не было.       Признаться самому себе сложно. Сказать вслух — смерти подобно.