Дорогой дневник

Дорогой дневник. Сегодня сопляк Итадори увидел, что я веду дневник. Он удивленно застыл, моргнул раз, другой, выглядя, как абсолютнейший тупоголовый болван. Коим и является, в общем-то. А затем заявил, будто не ожидал, что тысячелетний демон будет заниматься таким девчачьим делом, как ведение дневников. Дорогой дневник. Единственное, что его спасло – это вовремя появившийся Фушигуро. Вот же везучий сопляк. Дорогой дневник. Если так подумать – уверен, что только из-за своего везения он в принципе до сих пор жив. Это даже без учета того, как часто мне самому хочется оторвать голову этому сопляку – за ненадобностью, все равно мозгов там не водится, а если извилины полторы и отыщется, он же явно их не использует. Но наверняка в этом мире и кроме меня найдется уйма тех, кто с радостью раскидал бы его кишки по округе – просто у них яиц не хватает что-то сделать или хотя бы прямо об этом заявить. Бесполезные мешки с костями и мясом. Здесь только у Фушигуро терпение железное настолько, что его даже на этого трепливого, раздражающего сопляка хватает. Остальные подобным похвастать не могут. Даже тысячелетний демон в лице совершенного меня – и тот не может. Так что уж говорить обо всех этих бессмысленных, серых фоном мелькающих мешках с костями и мясом? Да мир бы мне спасибо сказал, если бы я сопляка прикончил! Дорогой дневник. …но вот Фушигуро никакого «спасибо» не сказал бы точно. А это, в свою очередь. Увы. Все решает. Дорогой дневник. Хотя ничего из этого никак не отменяет того, что я до крайности возмущен и оскорблен подобными заявлениями! Ведение дневника! Девчачье занятие! Да как он смеет вообще? Да что этот сопляк в принципе понимает?! Дорогой дневник. Обратился к интернету. По итогу возмутился лишь еще сильнее. Потому что выяснилось, что в современном мире многие и впрямь считают, будто ведение дневников – девчачье занятие. А потом они еще и удивляются, почему я считаю, что человечество заслуживает уничтожения. Дорогой дневник. Нет, я не в депрессии. У тысячелетних демонов не бывает депрессии. Дорогой дневник. У тысячелетних демонов не бывает депрессии, потому что у них есть убийства – а мне даже убивать никого нельзя, в особенности нельзя убивать одного конкретного сопляка, чью шею переломить руки сами собой тянутся. Фушигуро же расстроится. Да чтоб его! Дорогой дневник. По крайней мере, у меня есть Гуми-чан. Хотя бы он меня понимает! Единственная моя опора и поддержка в этом ужасном, уродливом, ничего не смыслящем мире, который также уничтожать мне запрещается – потому что все тот же гребаный Фушигуро, чтоб его, опять расстроится! Ну а еще потому, что гребаный Фушигуро живет как раз в этом мире… Которому повезло еще сильнее, чем сопляку. Потому что мир Фушигуро спасает уже самим фактом своего существования. Дорогой дневник. Только что сопляк увидел, как я сижу на подоконнике, обнимая Гуми-чана и жалуясь… в смысле, конструктивно высказываясь ему на тему жестокости и бессмысленности бытия – опять удивленно моргнул. Открыл рот, явно готовясь выдать какой-то очередной ебланский комментарий. Но одного моего взгляда, без слов поведавшего во всех красочных подробностях, как я развешу его кишки вместо гирлянды, если он хоть слово скажет – хватило, чтобы сопляк, все также с открытым ртом, развернулся на сто восемьдесят и свалил, ничего не озвучив. Первое его мудрое решение за двадцать гребаных лет жизни. Дорогой дневник. Совсем не обязательно сопляку знать, что я все равно ничего ему не сделал бы – он под надежной защитой того факта, что Фушигуро на него не плевать. Но хотя бы развлечь себя, запугивая сопляка взглядами, я могу, а! Дорогой дневник. Сегодня спросил у Фушигуро, как он относится к ведению дневников. Он посмотрел на меня каким-то очень уж странным взглядом, в котором сквозило что-то, похожее на жалость. Посмел бы на меня кто-то другой с чем-то, на жалость похожим посмотреть – отхаркивал бы уже свои внутренности. Если бы выжил вообще. Но Фушигуро… Ладно уж, ему можно. Только ему одному. Потому что мысль о разбрасывании его кишок по округе отчего-то совсем меня не радует. Но очень скоро я в принципе уже оказался не способен думать ни о том, что вообще этот проблеск жалости в его глазах мог значить, ни о том, как я докатился до существования такого, когда мысль о разбрасывании чьих-то кишок меня не просто не радует, а даже расстраивает. Потому что следом Фушигуро еще и сказал, что если я имею в виду свои дневники – то он относится к их ведению очень даже положительно. Особенно, если это помогает мне никакого не убивать. Дорогой дневник. Я охренел. Дорогой дневник. А затем охренел еще раз. Для верности. Дорогой дневник. Когда же охренел и в третий раз, после чего наконец начал отхреневать – или как это явление называть? В общем, мыслить-следовательно-существовать. То задался закономерным и логичным вопросом. Да как он узнал вообще?! Дорогой дневник. То есть, да, безусловно, это ведь Фушигуро. Внимательный, наблюдательный, проницательный, вечно все замечающий… или почти все – меня прекрасного вот он умеет талантливо игнорировать, а то и не замечать вовсе – и вообще совершенный. Но ведь я был таким невероятно скрытным! В тысячелетне-демонически-проклятом стиле скрытным! Невозможно, чтобы меня реально было вот так легко раскусить! Дорогой дневник. Оказалось, что очень даже реально. Дорогой дневник. Потому что теперь выяснилось, что знают о моих дневниках, похоже, вообще все – это просто как раз сопляк Итадори так долго тупил и только сейчас заметил. Очень на него похоже. Сначала я все-таки возмутился и высказался вслух. Я же тысячелетний демон, я отлично умею быть скрытным, спасибо большое! Правда, под градом скептичных взглядов, которым меня тут же зашвыряли, как черепами – я отчего-то моментально пожалел, что вообще рот открыл. На остальных-то плевать, естественно – но зато скептично-недоверчивый взгляд Фушигуро поразил в цель. Вот он и впрямь, лишь один раз посмотрел – а будто под горой черепов меня тут же похоронил. Умеет же, а! Тем более – после этого я очень быстро наконец осознал, что, вообще-то, регулярно достаю дневник прямо при нем, не дожидаясь, пока один останусь, если появляется острая потребность что-то записать. О его бесовских глазах, например. Ну как такое не записать? А вдруг потом забуду?! Это же какое упущение будет, а! Так что никто не может меня винить! Пусть только попытаются – я полюбуюсь, как они без хребта будут потом жить. Перед этим с особым удовольствием этот хребет буду им вырывать. Дорогой дневник. …или не буду. Потому что Фушигуро расстроится. Да может он уже прекратить портить мне все веселье, а?! Дорогой дневник. Запоздало я осознал также и еще кое-что. Возможно. Иногда. В тот самый момент, когда я принимаюсь что-нибудь невероятно важное о Фушигуро записывать – рядом помимо него самого также может оказаться и кто-нибудь еще, на кого я внимания обращаю ровно столько, сколько они заслуживают. То есть, меньше, чем ноль. Дорогой дневник. Существует вероятность, что я. Кажется. Скрытным быть и не пытался… Дорогой дневник. Блядь. Дорогой дневник. Хотя о самом содержании дневников, похоже, Фушигуро все-таки ничего не знает – что, на самом деле, совсем не удивляет. Все-таки, в числе его привычек никогда не числилось совать свой чудесный нос туда, куда не приглашали. А иногда и туда, куда приглашали – тоже. Потому что я был бы только рад, если бы он вдруг захотел посовать в мои дела вообще все, что ему только захотелось бы. У него есть мое перманентное приглашение в принципе на все, что он только мог бы от меня захотеть – но, увы. Хочет Фушигуро от меня одно большое ничего. Так что точно никогда не стал бы пытаться тайком что-то прочитать. Поэтому, когда он вдруг с вполне искренним проблеском любопытства в своих обычно нечитаемых глазах спросил, о чем я в своих дневниках пишу – то я даже как-то немного растерялся. Ну, в тысячелетне-демонически-проклятом смысле растерялся, конечно. С невероятным уровнем достоинства и совсем не выглядя при этом жалко. Вроде бы, уже сам факт того, что Фушигуро спросил, что хоть немного заинтересовался, что ему оказалось не плевать – это само по себе приятно. Но. С другой стороны… У меня перед глазами вереницей флэшбеков пронеслось все, что я здесь обычно пишу – над осознанием того, насколько часто фамилия «Фушигуро» мелькает на этих страницах, я предпочитаю не задумываться. А уж тем более не мог признать это вслух, да еще и перед. Ну. Самим Фушигуро. Так что по итогу я наплел ему что-то о невероятно серьезных, тысячелетне-демонически-проклятых мыслях, о планах по захвату мира, о мечтах про реки крови или о троне из черепов и прочая чушь в том же духе. То есть, в духе тысячелетнего демона, короля проклятий. То есть, в моем духе. Как-то так. Я даже сам толком не помню, что именно нес, пытаясь выкрутиться и казаться максимально убедительным. Судя по тому, как Фушигуро фыркнул в ответ, со вспышкой едва уловимо веселого и крайне залипательного недоверия в глазах – убедительным быть у меня получилось довольно хреново. Он явно ни на что не повелся. Правда, когда Фушигуро вот так смотрел – мне было как-то плевать на это. Дорогой дневник. Зато потом у меня в голове все-таки немного прояснилось, когда я остался наедине с собой и избавился от гипнотического воздействия глаз гребаного Фушигуро – если бы не знал точно, в чем заключается его техника, заподозрил бы, что он и впрямь каким-то гипнозом обладает. Это бы объяснило, какого черта я постоянно не могу глаз от него оторвать. В любом случае. Тогда я наконец осознал, что, кажется, теряю хватку. Раз он в мой треп… в смысле, в мои очень серьезные доводы не поверил. Дорогой дневник. Потому что – эй! У меня существуют и здесь записаны действительно невероятно серьезные, тысячелетне-демонически-проклятые мысли! Планы! Все под стать мне, тысячелетнему демону, королю проклятий! Например, планы по захвату… ну, допустим, все же не мира, а одного только Фушигуро – потому что он несоизмеримо важнее мира… И планы эти пока не увенчались успехом… Потому что завоевать одного-единственного Фушигуро оказалось гораздо сложнее, чем какой-то там жалкий, никчемный, гнилой мир… Что вполне логично, потому что он сам стоит куда большего, чем этот унылый мир! Но получится ли у меня в принципе его завоевать, даже если бы в запасе для этого было еще одно тысячелетие?.. Нет, я совершенно не собираюсь впадать в депрессию из-за таких тленовых мыслей. Уж такого никто не дождется! Дорогой дневник. В любом случае – это все равно невероятно важные, серьезные дневники! Никто не смеет в этом сомневаться! Даже Фушигуро! Вот! Дорогой дневник. Я вдруг задумался, а знает ли о содержании моих дневников шестиглазый ублюдок – вот кто действительно вечно сует свой не в меру любопытный нос, куда не приглашали. Оторвать бы ему этот нос – можно сразу вместе с половиной тела, для надежности. Чтобы прекратил самим фактом своего существования раздражать. Как раздражает вот прямо сейчас, когда стоит, ухмыляется во все свои акульи сколько-их-там-у-него, пока я это пишу – потому что, раз все так или иначе обо всем знают, то какого черта я вообще должен что-либо скрывать? Я сильный и независимый тысячелетний демон! Могу вести столько дневников, сколько захочу! Записывать в них что-то, когда захочу! Записывать в них то, что захочу! Вот! Если же попытаться по ухмылке-оскалу шестиглазого уебка понять, а знает ли он, о чем именно я сейчас пишу… Ну, так он всегда ухмыляется. Так что по этому критерию судить нельзя. Дорогой дневник. Впрочем, если и знает – его проблема. Больной ублюдок. Дорогой дневник. Но. Просто на всякий случай. Если ты читаешь это, Годжо – просто считаю нужным напомнить тебе, что ты наглухо отбитый шестиглазый еблан, недостойный зваться даже мешком с костями и мясом, не то, что богом, и однажды, когда Фушигуро смотреть не будет, я тебя все-таки надвое разорву. Может, тебе даже понравится – так тебя будет в два раза больше. Ну, или же я опять с тобой набухаюсь. А если ты за какой-то из этих вариантов – как набить друг другу рожи, так и набухаться – оповести. Хочу проверить, есть ли шанс, что Фушигуро меня в любом из состояний, и побитом, и пьяном, опять на руках носить будет. Ради такого я даже позволю тебе несколько раз по мне попасть. Дорогой дневник. Еще кое-что. Если у тебя вдруг есть другие фотографии того, как Фушигуро меня на руках носил, и ты от меня их скрываешь – точно кишки вырву. А из твоего черепа сделаю себе новую кружку. Дорогой дневник. Готов заплатить за эти фотографии, сколько скажешь. Просто к сведению. Дорогой дневник. То, что этот шестиглазый кусок экскрементов ржет сейчас вовсю – это доказательство того, что он все-таки читает написанное. Или у него просто припадок? А, неважно. Дорогой дневник. Тут Фушигуро вдруг узнал, что сопляк обозвал ведение дневников девчачьим занятием. Удивительно, но это даже не я его сдал – этот тупой придурок сам спался, мне даже ничего делать и говорить не пришлось. Как удобно! Впрочем, если бы я знал, что Фушигуро на такие новости нахмурится и будет выглядеть крайне недовольным – то, пожалуй, я все же рассказал бы ему раньше. Радостно сам швырнул бы сопляка на растерзание его пасмурному, строгому взгляду, под которым тот выглядел таким несчастным и виноватым. Ах, ну что за занимательное зрелище! Жаль, попкорна в тот момент под рукой не было – хотя я не особенно понимаю, что мешкам с костями и мясом в нем нравится. Но потому как распитие крови Фушигуро не одобрил бы, подарок в виде сердца он не оценил, и даже мои прекрасные завтраки, выложенные и испеченные в форме органов, отчего-то ему не по нутру – ладно уж меня устроил бы и попкорн. А еще томатный сок. Ну могу я хотя бы притвориться, что, как и приличествует уважающему себя тысячелетнему демону, королю проклятий, распиваю кровь, а?! Но ни попкорна, ни томатного сока под рукой у меня не было. Что, впрочем, не помешало мне насладиться тем, как следом Фушигуро принялся отчитывать совсем уж поникшего, несчастного сопляка, сухим и суровым голосом ворча что-то о глупых гендерных стереотипах и о том, что Итадори, конечно, хороший парень – но иногда дурак, ляпающий невпопад. Ах, ну что за услада для моих глаз и ушей! Не думал, что когда-нибудь мне в принципе посчастливится стать свидетелем подобного – Фушигуро, который отчитывает не меня за то, что я сказал или сделал сопляку, а сопляка за то, что он сказал мне. Кто вообще мог бы допустить, что такое возможно? Пожалуй, существует вероятность, что я каким-то образом не заметил, как кто-то применил ко мне технику и зашвырнул в параллельную реальность – даже если так, я все равно планирую наслаждаться каждым мгновением своего пребывания здесь. Но и на этом все не прекратилось. Потому что затем Фушигуро повернулся ко мне, и я уже успел внутренне поморщиться, думая, что сейчас и мне все-таки достанется – нет, отчитывая меня он невероятно прекрасен, это неоспоримый факт, но хотелось бы оставить свой момент триумфа не омраченным подобным… И он действительно таковым остался. Ведь все, что сделал Фушигуро – это лишь с самым серьезным, непроницаемым видом заявил, что тоже, оказывается, ведет дневник. Записывает в него все способы, которыми мог бы меня убить. Дорогой дневник. Я еще никогда не ощущал себя таким польщенным. Или таким счастливым. Дорогой дневник. Когда мне удалось вырваться из секундного восхищенного ступора – я тут же восторженно принялся требовать… просить… умолять… Неважно. Чтобы Фушигуро поподробнее рассказал мне обо всех этих способах – ведь любопытно же, ну! В ответ тот моргнул с редким для него, искренним проблеском удивления, даже недоверия в ярких радужках, затем уголок его губ дернулся и… И он вдруг запрокинул голову. Рассмеявшись. Смеющийся Фушигуро – не то чтобы явление совсем уж невозможное, но настолько редкое, что на его фоне встретить тысячелетнее проклятие это как вдохнуть, настолько же часто и обыденно. Так что я завороженно замер, впитывая каждую секунду и пытаясь в памяти у себя высечь. Хриплые, низкие, восхитительные интонации этого смеха, острое движение дергающегося кадыка, кроющее и искристое веселье пляшущих в ярких радужках бесов, то, как чуть подрагивают от хохота широкие плечи, как длинные сильные пальцы убирают со лба волосы, как тонкие, обычно поджатые, залипательные губы отпускают этот смех… Ух. Ну, я обязан записать хотя бы часть всего этого, потому что не готов что-то настолько ценное лишь собственной памяти доверить. Увы, прекратился этот смех до разочаровывающего быстро – зато после него мне досталась редкая и бесценная улыбка Фушигуро, чуть дразнящая, короткая и искренняя, выбивающая из меня весь мой тысячелетне-демонически-проклятый дух, пока он сиплым, едва уловимо мягким голосом говорил что-то вроде… «Почему я вообще ждал чего-то другого?» Правда, к тому моменту завороженный я успел уже забыть, о чем речь вообще – сейчас же думаю о том, что, по крайней мере, раздраженным, разозленным или разочарованным тем, насколько я, похоже, оправдываю его ожидания даже тогда, когда этого не ожидает, как бы нелепо и запутано ни звучало. Он не выглядел. Успех, а? Дорогой дневник. Увы, со мной Фушигуро так и не поделился тем, что же конкретно он все-таки в своем дневнике записывает. Не буду отрицать – в голове мелькнула мысль о том, чтобы утащить его и самому на все эти способы моего убийства посмотреть и повосторгаться… Но я быстро от такого соблазна отмахнулся. Ну нет, я, конечно, тысячелетний демон, мудак и еблан – вот только рисковать таким образом, подрывая и без того едва ли существующее доверие Фушигуро ко мне, точно не готов. Так что утаскивать его дневник – не вариант. Дорогой дневник. Даже если очень. Очень. Очень хочется. Дорогой дневник. За неимением возможности почитать дневник Фушигуро – я лениво полистал собственный и осознал, что по большей части тот и впрямь состоит только из мыслей о нем. Или вообще почти полностью лишь из них состоит. С одной стороны – какого черта?! С другой… Ну, я не удивлен. Все-таки Фушигуро – единственное, что заслуживает внимания в этом унылом мире. Единственный, кто заслуживает, чтобы лишь о нем я писал в своем невероятно серьезном и важном тысячелетне-демонически-проклятом дневнике. Остается надеяться, что он осознает, насколько невероятной чести удостоен. Ведь сам прекрасный я о нем в своем дневнике пишу! Дорогой дневник. Потому что я вот отлично осознаю, какой чести удостоен сам. Раз мне предоставлена возможность знать Фушигуро и о нем в своем дневнике писать. Дорогой дневник. …вот же черт.