Vanilla Floret

      Феликс честно старался.              Было тяжело принять тот факт, что перед самим боем приходится снизить нагрузку, больше отдыхать, Феликсу казалось, что это не имеет смысла, звучало ужасно нелогично, но Бан Чан настаивал, а против опыта альфы не пойти. Феликс делал абсолютно всё, что ему говорили делать, относясь ответственно даже к количеству выпитой воды, не то что к самим тренировкам. По ощущениям ему казалось, словно он не к любительскому бою готовится, а к чёртовому соревнованию UFC. Прогресс определённо был заметным, как внешне при взгляде на тело омеги, так и по его движениям: развитая физическая сила применялась с неплохой тактикой, движения были быстрыми и лёгкими, ноги крепко стояли на земле, и даже с технической стороны выполнения ударов, тех или иных приёмов было не подкопаться. Не идеально, но на довольно хорошем уровне для новичка и уж тем более для омеги, который до своей специфической спортивной карьеры если и попадал в драки, то с единственным исходом — слечь после первого удара. Теперь он даёт достойный отпор, в особенности равным по физическим параметрам соперникам. Но… это ничто.              Ощущения глубокого ужаса во время выхода на ринг сводились к лёгкому мандражу, который был даже бодрящим. Мысли уже так панически не разбегались, даже если их решительно чуть ли не выбивали из головы, да и выносливость не подводила.              Феликс часами, днями не вылезал из зала, занимаясь убивающими желание шевелиться тренировками на все группы мышц, были дни концентрации, когда до отказа загонялись определённые, под строгим надзором Криса, который скидок не делал, кроме как на плохое самочувствие. Но Феликс и сам ненавидел, когда приходилось пропускать тренировки, после которых раз на раз не приходятся дрожащие колени или слабость в руках, от которой даже кружку поднять невозможно, зато не чувствовал себя слабым, был уверен, что представляешь из себя хоть что-то путное; редко, но порой приходил домой и в изнеможении валился на диван, просто чтобы перевести дух, благо Хёнджин с радостью и до ванной донесёт, и помыться поможет, от чего поначалу омега отказывался, но быстро приспособился, потому что приятно, когда голову кто-то массирует, а сам просто лежишь в горячей воде, позволяя себе, наконец, отдохнуть. А когда альфа предлагал массаж… Феликс хотел замуж за этого бесценного человека, с появлением которого словно дышать легче стало, даже проблем поубавилось, потому что Хёнджин с радостью оставался дома, обхаживая омегу в период течки. Феликс думает, что не заслуживает такого, не заслуживает Хёнджина.              Феликс упустил момент, когда поражение стало ассоциироваться со страхом разочаровать альфу. Хёнджин говорил, что Феликс всё сможет, что он достаточно сильный и старательный, непременно со всем справится, и говорил так уверенно, что заставляло поверить. До самого поражения. Очередного.              Мало того, что каждый проигрыш Феликс воспринимал как личную трагедию, это уже давно перестало быть простым финансовым вопросом, в первую очередь, это был его способ доказать себе, что он чего-то стоит, что он не жалкий и не слабый. Он не стремился быть лучше всех, понимая, что если у него и получается — это ничего не значит, всё равно будет кто-то лучше, их будут десятки и сотни, гораздо больше, чем можно представить, но хотелось не падать в грязь лицом перед собой. Он же не собирался лезть во что-то большее, развиваться профессионально — это просто не для него, но вот выиграть назначенный бой… Это было важно, это было обязательно и необходимо, именно выиграть, даже не уйти в ничью, а выиграть. Неважно как, хоть лицом об пол отказывающегося сдаваться противника бить, хоть снова в затылок, хоть по почкам или спине — любой традиционно «запрещённый приём», потому что никто своего соперника жалеть не собирался, сколько раз Феликсу прилетало острыми точками локтей в лицо, да даже кусали пару раз! Больно так, до следов и крови. Но зачастую всё заканчивалось благополучно. «Благополучно» — это победой, неважно насколько тяжёлой или неприятной, иногда омега и сам себя не уважал за некоторые техники и приёмы, но и использовал он их нечасто, только когда была крайняя необходимость.              Сегодня он не успел использовать ничего, чтобы исправить ситуацию. Оставалось стойкое ощущение, что его просто избили и, под конец, вырубили. Он не терял сознание с того самого первого боя, максимум в глазах темнело, падал и иногда не поднимался, но оставался в сознании. Это было унизительно, это было обидно. Это не была драка подростков, никто за проигрыш не смеялся, не тыкал пальцем и не пытался поддеть, как в школе, но само осознание было невыносимым; никто не потерял к нему уважение, кроме него самого. И это ведь не единственный раз. Не первый и не последний.              Вот только начинаешь брать себя в руки, начинаешь стараться, думая, что в этот раз всё получится, ведь Феликс отлично понимал, что каждый новый бой для него — это лотерея, из которой «счастливый» билет приходится выбивать; он же работал над собой, долго и упорно, но в итоге стоит под душем, смывая с себя не только кровь с потом, но и отчаяние. Вот только, если первые два быстро сползли с тела, паршивое состояние всё не хотело исчезать. Он подвёл Криса, хотя одно из первого, что мужчина сказал, когда омега очнулся, было: «Всё нормально, проигрывать нормально». Да не нормально, блять! Что в этом нормального — Феликс понять не мог, пока квартира была пустая, завалившись в неё, он несколько раз со слезами на повышенных тонах озвучил этот вопрос и своё несогласие с наставником. Проигрывать ужасно, до тошноты и до слёз, это означает, что ты проебался, ты не смог достичь поставленной цели, на которую вкалывал месяцами, обливаясь слезами и потом. И уж тем более позорно потерять сознание от одного удара, моментально выключиться, даже не осознав, что произошло секундой назад. Он подвёл Хёнджина, который его во всём поддерживал, уверенно убеждал, что Феликс со всем справится… Феликс вытирает лицо от воды, которая моментально смывает слёзы с лица. И себя подвёл. Лицо горит даже под холодными струями, раны адски щиплет; рыдать в душе — не такая хорошая идея, как изначально казалось.              Он не понимает, что это было: недостаток опыта, недостаточно приложил усилий, неправильно выбрал тактику или… Феликс обязательно вынесет мозг Бан Чану по этому поводу, только сначала проплачется нормально, примет окончательно факт своего поражения.              Последнее, что сейчас омеге хочется услышать, — стук в дверь. Видимо, Хёнджин вернулся. Феликс был настолько озабочен своим проигрышем, что даже не задался мыслью, какого чёрта час ночи, а альфы нет дома.              Феликс выключает воду и проводит руками по волосам, выжимая от влаги. Почему? Почему Хёнджин так поздно вернулся? Где и с кем он был? А ведь даже не предупредил, хотя всегда отписывался, если куда-то уходил или где-то задерживался допоздна. Это настораживает, Феликс даже не знает, что хуже: продолжать самобичевание по поводу проебанного боя или начать загоняться по поводу позднего возвращения домой своего парня. Ему кажется, скоро эти метания его окончательно добьют. И жаль, добивают медленно, не спешат нокаутировать, чтобы не мучился.              В дверь всё равно продолжает раздаваться настойчивый стук и вопросы, которые Феликс игнорирует, сам не понимая почему. Не может сориентироваться и понять, что ему ответить даже на банальное «Ты в порядке?». Когда начинает дёргаться дверная ручка, а голос становится обеспокоенным, Феликс всё же выдавливает из себя негромкое «Скоро выйду», в упор смотря на дверь, слушая удаляющиеся шаги.              Хёнджин не любил и не одобрял все эти бои, тяжёлые физические нагрузки, так что Феликсу пришлось врать, что ему это нравится, обозвав всё интересом к спорту. Потому что прямым текстом сказать, что у него долгов на огромное количество цифр, Феликс не мог. Хёнджин и так умудряется вытягивать различные подробности скромной личной жизни омеги, за рассказы о которых Феликс потом себя винил, позволяя посетить голову мимолётной мысли: а не отрезать ли такой длинный язык. Омега не хотел посвящать во все тёмные детали Хёнджина, несмотря на то, что они были в отношениях и альфа не только говорил, что ему можно довериться, он всем видом это показывал. Вот Феликс иногда и не удерживался, доверялся, ненавидя себя в минуты слабости. Он не хотел, чтобы его жалели, не хотел выглядеть слабым, даже если он таковым и является на самом деле. Всегда хочется выглядеть лучше, чем ты есть на самом деле, тем более перед человеком, которого любишь до учащённого сердцебиения и покалывания в кончиках пальцев.              — Я же просил предупреждать, когда собираешься на побоища, — Хёнджин деловито разбирается с кофемашиной, готовя себе ночное эспрессо, — так и думать начну, что ты мне не доверяешь.              — Прости, — Феликс недолго неловко мнётся в дверях, проходит и присаживается за стол. — Пить кофе ночью странно, — Хёнджин многозначительно хмыкает на подобное заявление. Не в первый раз пьёт, причём не он один. — Сваришь и мне? Только капучино.              Феликсу хотелось немного отвлечься на лёгкую кофейную горечь. И чтобы Хёнджин не поворачивался в его сторону в ближайшую неделю точно. А то и две-три. Только сам Феликс без альфы бы столько не протянул.              — То, как ты опустил голову и прикрыл лицо, думаешь, напряжёт меня меньше, чем если покажешь синяки? — Хёнджин приподнимает уголок губ, ставя кружку с заказанным капучино перед Феликсом, и подтаскивает себе стул, чтобы сесть рядом. — Да брось, покажи уже.              — Я собирался выпить в комнате, отвернись, пожалуйста, — Феликс берёт кружку, не поднимая головы, но Хёнджин кладёт свою руку на его, показывая, что так просто уйти не даст.              — Мы просидим так хоть до самого рассвета, — заверяет альфа и сдавленно охает, когда Феликс поднимает голову. — А тебе… досталось. Прилично, — Хёнджин касается тёмного кровоподтёка на скуле, — ну как ты так, цветочек, мне от одного взгляда на это больно.              — Прости, — омега виновато отводит взгляд в сторону, лишь бы не видеть беспокойства в глазах Хёнджина.              — И как так вышло?              — Я пропустил подножку, а потом он запрыгнул на меня и понеслась… — Феликс всхлипывает, поджимает дрожащие губы. — Щека распухла, нос кровоточил… Не очень в итоге вышло…              «Ну всё, оно того не стоит», — Хёнджин прижимает омегу, у которого по лицу покатились слёзы, к себе, окутывая успокаивающим запахом. Альфа безоговорочно любит Феликса, но иногда хочет придушить. В объятиях, разумеется, нежно и с любовью, но придушить. Как будто Хёнджин не понимает, когда Феликс ему врёт или недоговаривает, всё он понимает, и ужасно раздражает это неведение, в котором омега его оставляет. Что сделать, чтобы вытрясти правду? Неужели все «мягкие» способы в их ситуации не работают и пора бы уже буквально вытрясать? Хёнджин не любил так нянчиться с людьми, либо он просто берёт, что ему нравится, либо, если оно не так уж и нравится, забивает на это — таким уж эгоистичным его вырастили. Но Феликс был тем самым маленьким исключением, с ним нянчиться нравилось, почти не раздражало, но что в особенности нравилось альфе — эмоции, которые омега заставлял испытывать.              Если поначалу Хёнджин и правда не испытывал к омеге ничего, кроме заинтересованности и размытой симпатии, потому что тот был… другим. Необычным. Пытался казаться независимым, взрослым и сильным — это забавляло. Но Хёнджин довольно быстро понял, что хочет сблизиться, немного эгоистично забрать этого омегу себе. Волноваться о ком-то, хотеть оберегать и заботиться… Это всё было интригующе, будоражило, делало жизнь по-настоящему насыщенной и развевало многолетнюю скуку.              Так что Хёнджин был даже не против посетить не один сайт, несколько курсов, обучаясь искусству поддерживать людей. Он никогда эмпатом не был, а от вида, как кого-то жалеют, становилось по меньшей мере неприятно, и о том, чтобы самому сопереживать сирым и убогим, речи не шло. Но за последние месяцы он перебрал все способы, техники и слова, которые только существовали, утешая и обнадёживая омегу на регулярной основе. Феликс оказался слишком ранимым, так что с ним приходилось подбирать выражения, вести себя аккуратно и постоянно опекать тонкую душевную организацию омеги.              — Мы все иногда проигрываем, это нормально. Если проигрываешь, значит, не убегаешь и не выбираешь только более слабых противников, — продолжает успокаивать альфа, поняв, в чём было дело. — Ты молодец, хорошо постарался, не думай об этом как о конце света.              Хёнджин хочет добавить «учитывая, что не в первый раз проигрываешь», но молчит. Может, потому что он альфа, но Хёнджин просто не понимает, почему Феликс предаёт такое большое значение своим проигрышам. Проиграл? Ну и ладно, отработал промахи и победил в следующий раз, да и мало ли каким превосходящим физически был соперник или ещё какие тонкости. Это же не конец жизни, но Феликс всё равно льёт слёзы как в последний раз, уже даже футболка на груди промокла.              — Главное, что ты не в больнице, — подмечает альфа, пытаясь приободрить, когда Феликс начинает говорить, что из-за побитого лица его непременно следует разлюбить. — Бывало и хуже, сейчас ты ничего так, подумаешь, чуть-чуть личико разбили, оно всё равно очень красивое.              Всего лишь гематома почти на всю левую половину лица и немного на правой, приличные ссадины на лбу и подбородке, ну и ставшая классикой разбитая губа. Нос не сломан, Хёнджин не понимает, почему, со слов Феликса, из него хлестала кровь, если он только покраснел и отделался царапиной на переносице; лицо было целым, раньше и правда было хуже.              Когда однажды Феликс вернулся с опухшим лицом и глазом, из-за опухшего века, которое не мог открыть, альфа был готов идти на разборки. Это был первый раз, когда Хёнджин потащил Феликса, не удивительно, против воли в больницу, пожертвовав своим имиджем в глазах людей. Непозволительно долго заживавшая периорбитальная гематома или, как подозрительно поглядывающий на альфу врач пояснил, кровоподтёк в области глаза, очень дискредитировала Хёнджина, особенно когда пострадавшая омега выдал, что «случайно упал с лестницы». Хёнджин не знал, смеяться ему или плакать, потому что в глазах врача это всё стало ещё больше походить на типичное домашнее насилие, которое таковым не являлось от слова совсем. Хёнджин бы никогда не ударил Феликса, даже если тот попросит. Впрочем, пока не просил и проверять не приходилось. Благо, ситуацию эту развивать никто не стал, и парни просто ушли домой; Хёнджин ещё специально приобнимал Феликса, как бы показывая, что это его максимальный физический контакт.              «А ещё я тебя подвёл», — омега шмыгает носом, но Хёнджин заверяет, что никого тот не подвёл и пусть не придумывает, продолжая успокаивающе поглаживать. Альфа почти выдыхает: вроде успокаивается.              — Но, — Феликс всхлипывает, вытирая влажные слёзы о грудь альфы, — я тебя подвёл… А ты… Ты сказал… Если проиграю…              Хёнджин закусывает губу, коря себя за шутку, без умысла брошенное «без победы не возвращайся». Кажется, Феликс совершенно пропустил мимо ушей весь контекст и то, как Хёнджин расписал, почему омега точно выиграет, что больше походило на бодрую демагогию, подмечая каждое достоинство. Альфа всего лишь хотел приободрить, боевой дух, так сказать, поднять, да и Феликс даже посмеялся. Кто знал, что это в нём так глубоко засядет?              — Ну же, я шутил, помни, что это была всего лишь шутка, — Хёнджин устало выдыхает, кладя подбородок Феликсу на влажную после душа макушку, — сам подумай, как я могу выгнать свою любимую омегу? Не могу, так что успокаивайся, всё в порядке.              — Прости, — снова извиняется Феликс, наконец отстраняясь и продолжая вытирать лицо рукавом кофты, морщась от боли потревоженных ран, — ты, наверное, устал? Прости, я даже кофе выпить тебе не даю, думаю, я пойду спать.              — Подожди, — Хёнджин рефлекторно хватает Феликса за одежду, отчего тот болезненно мычит, и с извинениями тянет к себе на колени, — ты тоже не притронулся к своему капучино, допьём и вместе пойдём. Или планировал снова от меня на диван сбежать?              — От тебя сбежишь, — Феликс тихо смеётся, вытирая глаза, — почему ты постоянно просыпаешься и приходишь? Я всегда аккуратно, по-тихому слезаю, не понимаю, как тебя не разбудить.              — А почему ты постоянно уходишь? — Хёнджин обнимает Феликса за талию и трётся щекой о лопатку парня, вдыхая лёгкий запах жасмина с нотками ванили.              — Я же говорил, мне тесно, — выпаливает Феликс, позволяя альфе окутывать себя теплом и своим запахом.              — Нет, — Хёнджин сжимает руки крепче, — ты говорил, что тебе жарко.              Феликсу кажется, он уже запутался в том, что честно рассказал, а что извернул, переврал и недосказал. Поэтому он и не любил лгать — это сложно, а быть пойманным на лжи ещё и стыдно.              — Ну и это тоже, — сдаётся омега, — пей кофе, пожалуйста, и пойдём спать.       — Даже не поинтересуешься, где я был? — Хёнджин отпускает Феликса, и тот поворачивается, устраиваясь на коленях альфы поудобнее, опираясь спиной в край кухонного стола. — Нет какого-то внутреннего собственничества или подозрений?              — Я вроде тебе доверяю, — с сомнением выдаёт Феликс и принимает протянутую кружку.              Вот такие разговорчики ему не нравятся совсем. Конечно, он и ревнует, и волнуется, и боится! Но что теперь, ещё хуже, если Хёнджин и правда начнёт от него бегать, чтобы не терпеть подозрительность омеги. Едва ли кому-то нравится, когда его ограничивают ревностью и выносят мозг.              — «Вроде»?              — Я тебе доверяю, — Феликс смотрит, как Хёнджин отпивает несомненно горький кофе, совершенно не меняясь в лице, — так лучше?              — Тогда, может, расскажешь о себе ещё? В постели я у тебя мазохистских замашек не замечал, наоборот, понежнее просишь, — улыбается альфа, наблюдая, как Феликс начинает смущаться, — едва ли ты в этом всём, потому что тебе нравится. У тебя точно нет каких-то проблем, о которых ты умалчиваешь?              — Мы же договорились это не обсуждать, — досадливо стонет Феликс.              «Это» — это и подробности, чем же таким омега занимается, постоянно приходя то измотанным, то побитым, и их сексуальная жизнь. Одно удручает, а другое вгоняет в краску.              — Я волнуюсь, — настаивает альфа, — мне важно знать всё, хочу быть готовым ко всему и помочь.              — Да какой там, — с горечью ухмыляется Феликс. Помочь? Ему? Там слишком много всего, чтобы это вообще когда-то разгрести, да и он бы ни за что не втянул Хёнджина в свои проблемы. — Так что, почему так поздно вернулся? Где был? И… с кем?              — Ты такой милый, люблю тебя, — альфа не может сдержать улыбку, — в кафе. Не этого ожидал, да? Разбирался с накопившейся документацией. Ты решил, что хочешь на день рождения? Потому что я уже вторую неделю думаю, но в голове одна банальщина и работа.              — Ничего, — не раздумывая, отвечает Феликс, — просто провести этот день с тобой.              — Мы буквально проводим каждый день вместе, иногда весь полностью.              — Всё равно, — Феликс делает последний глоток капучино, — хочу наслаждаться этим, пока есть возможность. И мне ничего не надо.              — Что значит «пока есть возможность»? — лицо Хёнджина неожиданно меняет выражение с расслабленного на серьёзное. — У тебя нет какого-то неизлечимого заболевания или чего-то вроде?              — Сплюнь! О таком бы я рассказал, — Феликсу кажется, он снова врёт. — Ну просто жизнь, все дела… сосульки зимой, глобальное потепление, понимаешь?              Хёнджин не сдерживает смех. Он-то уже напрягся, подумал, что там нечто серьёзное, а Феликс о сосульках… Иногда омега бросит нечто драматичное и настораживающее, приходится сесть и задуматься, а на деле оказывается вообще ни о чём.              — Ты хотел татуировку, кажется?              — Было такое. Но там ещё дожить до совершеннолетия, найти нормального мастера… И деньги как-то жалко.              — У меня есть хороший знакомый, — начинает Хёнджин, которому кажется, что, наконец, он придумал достойный подарок, — если не передумал, хочешь, подарю татуировку? У тебя есть какой-то эскиз?              Феликс вообще не понимает, как Хёнджин запомнил что-то настолько незначительное. Это было так бегло упомянуто ещё в начале их общения, общения — даже не отношений, а тут неожиданно всплыло.              — Хочу, эскиза нет, — и чтобы не бороться с муками совести за свою меркантильность, подтолкнувшую согласиться, Феликс придумывает выход, — ты же рисуешь? Нарисуй мне что-нибудь. Цветочек какой-нибудь, не знаю.              — Ты серьёзно набьёшь мой рисунок? — Хёнджин вопросительно изгибает бровь. Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.              — Если нормальное нарисуешь, — Феликс немного стушевался, — то да. Не ковёр во всю спину или что-то странное, отнесись, пожалуйста, серьёзно.              — Всё будет в лучшем виде, — Хёнджин придерживает Феликса за спину и под коленями, поднимает, вставая со стула, — а теперь, когда ты допил, можем и в кроватку.              — Хёнджин, я сам могу дойти, — тут же оживляется, начиная активно шевелиться, омега. Он же тяжёлый, а тут Хёнджин его таскает…              — Можешь, — соглашается альфа, но Феликса не отпускает, — но сделай вид, что не хочешь. Мне нравится тебя носить, подыграй мне, цветочек, чтобы я как можно скорее смог начать зализывать твои ранки.              Он точно не заслуживает Хёнджина.       

○・°• ｡❀｡•°・○

             Хёнджин не соврал, всё сделал в лучшем виде уже на следующий день. Листок, на котором простым карандашом был накидан эскиз цветка, который, как альфа пояснил, являлся жасмином, не мог не понравиться Феликсу. Это было что-то одновременно сложное и простое, замысловатые линии, напоминающие рассеивающийся в воздухе дым, слишком красиво сочетались с изящными полупрозрачными лепестками. По итогу вышло нечто уникальное — ни у кого не будет такой же татуировки, но, что важнее, так это непосредственное участие альфы, из-под руки которого вышло это чудо. Для Феликса последнее имело особенное значение.              Но поход в студию Феликс настоял отложить до лучших времён, пока лицо не придёт хотя бы немного в норму, игнорируя слова, что для альфы он был красивым всегда, даже немного более красочный и опухший. Хёнджина немного удручало, что, по сути, он подарил рисунок на листе блокнота. Так, вспомнив свою жизнь, он ещё никогда не лажал. Он, конечно, официально был готов к дню рождения Феликса, омега получил и свой любимый меренгово-ореховый торт, и цветы с шариками, но тянуло сделать нечто особенное. Превзойти все предыдущие праздники омеги, о которых тот не особо и рассказывал, как справлял. Вообще особо о семье не говорил, о друзьях, так что постепенно складывалось ощущение, что ни того, ни другого у Феликса и не было.              Хёнджин себе места не мог найти всю неделю, и, как ему показалось, своими метаниями он всё же поторопил омегу согласиться на тату. Ещё и добавил, что тату-мастер — его давний друг, с которым он хочет познакомить. Как Феликс мог не хотеть познакомиться с другими друзьями Хёнджина? Чрезвычайно хотел, как минимум, чтобы сравнить и понять, что Хёнджин всё-таки за человек. Поэтому жертва недомашнего насилия с трудом дождался, когда спадёт отёчная припухлость, не без помощи альфы закрасил синяки и всё равно натянул маску повыше.              — Ты нашёл мастера, может, заплачу за сеанс я сам? — Феликс остановился в дверях, разворачиваясь к альфе. — Мне неудобно.              — А мне неудобно, что я тебе всего лишь кри… — решив, что это не та ситуация, когда можно принижать себя, Хёнджин всё же не договаривает «кривой» и после короткой заминки продолжает, — рисунок подарил, заходи уже.              Хёнджин выходит вперёд, открывая дверь, чтобы Феликс уж точно вошёл в помещение.              — Утрируешь, — недовольно комментирует Феликс, пока Хёнджин его в спину подталкивает, — это был лучший подарок, как и все остальные, меня даже родители так не радовали, так что не надо.              Феликс был предельно честен, искренне считал, что последний его день рождения был лучшим. Родители и правда особо не старались, максимум мать ещё что-то пыталась, но вот отец даже не утруждал себя простенькими подарками, не считая повод достаточно значимым. Сурово по-мужски бросал поздравления, просто потому что надо было. Или ещё хуже — придумывал и записывал в какую-нибудь спортивную секцию, грезя вылепить из омеги нечто стоящее, но Феликс подобные подачки даже за подарки не считал. Для него это было, скорее, изощрённое наказание; вспоминая подобное, омега удивляется, как у него за все прожитые годы не выработалось стойкое отвращение к спорту в любом его проявлении. А тут Хёнджин его окружил настоящими подарками, тёплыми поздравлениями и искренними любовью и заботой на весь день. Всё время окружал, но в тот день вышло слишком празднично. Несравнимо.              — И я же просил не дарить ничего дорогого, — добавляет омега, которого уже и так без повода задарили одеждой, косметикой и всем, чем только можно, причём явно не дешёвым. — Я волнуюсь, ещё тебе нормального ничего не смогу подарить, а потом буду чувствовать вину.              — Тебе будет проще, если я скажу, что в качестве подарка не приму ничего, кроме тебя?              От подобного пунктика Феликс подвис, хмурясь, но неловко уточнить, что конкретно имеет в виду альфа, не успевает.              — Ты прихватил эскиз?              Теперь Феликс полноценно замирает в ступоре перед лестницей. Он на полном серьёзе собирался, приводил себя в порядок и прикидывал перед выходом, не забыл ли чего, но сейчас, стоя этажом ниже под студией, он понимает, что забыл самое важное дома.              — Шучу, я Со скинул давно уже, — альфа с улыбкой хватает Феликса за ладонь и воодушевлённо тянет наверх за собой, — идём уже, не нервничай. И ничего такого, просто ты для меня уже лучший подарок, буду глубоко благодарен даже за поход в кино. Или вот, если за руки подержимся.              Нет, Феликс ошибся. Самое важное сейчас рядом, сжимает его ладонь в своей.              Была лёгкая нервозность, страх боли, неуверенность, стоит ли, но когда Феликс вспоминал, что эскиз нарисовал Хёнджин, уверенно собирался набивать. Да и о какой боли речь? Больно — когда лицо разбивают, пинают со всего маха в под дых или по рёбрам, а набить татуировку… Так глянуть, сравнительно безболезненно.              Это было небольшое, хорошо освещённое холодным светом помещение: белые стены под кирпич, тёмный линолеум и обилие чёрного в интерьере и мебели. Несколько чёрных кожаных кушеток, пара рабочих столов, за одним из которых сидела маленькая брюнетка, набивая, кажется, птиц — Феликс не разглядел эскиз на модельной внешности пепельной блондинке, и диванчик, на котором развалился брюнет, листая альбом с глянцевой, заляпанной отпечатками пальцев обложкой. Выбритая полоска на брови, исколотые уши, несколько серебряных цепей на шее и руки, изобилующие всевозможными надписями. Узоры, животные, слова и иероглифы… Даже несколько логотипов вроде зайчика «Плейбоя» в этом хаотичном беспорядке.              — Утречко, — негромко обращает на себя внимание Хёнджин, снимая куртку, — странно, что не пашешь.              — Опоздай ты хоть на минуту, я бы послал тебя нахуй, — улыбается брюнет, откладывая альбом на столик рядом.              — Брось, послал бы, но не выгнал, — брюнетка приостановила работу и спустила чёрную маску, чтобы бросить своё едкое замечание и вдохнуть воздуха, — все это знают.              — Завались, — рявкает парень, но девушка и бровью не повела, возвращаясь к татуировке клиента. — Уволю всех нахер.              — Можно поспокойнее, а? — Хёнджин помогает снять верхнюю одежду и Феликсу, после оставляя на вешалке, и спешно подходит к тату-мастеру. — Дыхни на меня, чертила, увольнять он тут всех собрался. Один за всех работать собрался?              — Да не пил я, — брюнет отшатывается, когда альфа вплотную подходит, пытаясь почуять подвох, — я пока на седативных и не мешаю, — парень заглядывает за Хёнджина, щурясь на неловко стоящего у дверей омегу. — Это твой?              — Если испортишь его кожу, я тебе руку сломаю, Чанбин. Рабочую.              — Я могу и левой набивать, — довольно заявляет брюнет, приподнимая уголок губ.              — Тогда на больничный уйдёшь с двумя переломами.              — Да отвали ты, что за агрессия? Ну черканул пару людей, что теперь, всю жизнь меня гасить? Я лучший в этом деле, вообще-то, — парень тычет в грудь альфы и обходит его, игнорируя язвительное «пока трезвый», направляясь к Феликсу. — Со Чанбин, — устало выдохнув, хрустнув шеей, тату-мастер протягивает руку для знакомства, — вкусно пахнешь. Имена не запоминаю, так что представься и готовься сделать это ещё несколько раз.              — Ли Феликс, — омега принимает руку и пожимает, в ответ на силу сжатия стискивая ладонь посильнее, — приятно познакомиться.              Хотелось по привычке добавить ответное «И ты тоже» на комплимент о запахе, тем более что этот бета и правда пах вкусно. Ягодные нотки, мята и какая-то свежесть, но стоящий рядом Хёнджин бы не оценил. Альфа в принципе не любил, когда Феликс делал кому-то комплименты или вступал в физический контакт, за исключением рукопожатий. Объятия — уже слишком, максимум, с большой натяжкой только с другими омегами; у Хёнджина от возмущения рот открылся, когда он увидел, как Феликс обнимался с Джисоном и… Минхо. Альфа сам с Минхо не обнимался, а там его Феликс жмётся! Ещё и Минхо довольный такой был, обнимая чужого занятого омегу, по спине его похлопал, сжал демонстративно покрепче, одаривая ревнующего Хвана улыбочкой. Хотя Феликсу даже нравилось заставлять Хёнджина ревновать, сразу появлялось ощущение, что он нужен альфе, что он не безразличен и его действительно любят. Не любил бы — не дёргал бы от других людей с собственническим рычанием.              Феликс поначалу обрадовался, когда Хёнджин сказал, что познакомит его со своим другом, но сейчас, стоя перед этим самым другом и пожимая ему руку, уже как-то не очень радостно было.       Говорят, какой человек, можно судить по его ближнему окружению, друзьям, но Хёнджин… Вообще не выглядит так же маргинально! Феликс старался непринуждённо улыбаться, но этот парень, Чанбин, выглядел как человек с тёмным прошлым, настоящим и будущим. А Хёнджин… Он определённо был хорошим, светлым и милым. Эти трое друзей со стороны выглядят как компания, которая может подорваться и ради веселья и адреналина ограбить какое-нибудь барбекю на отшибе, причём Хёнджин бы отказывался, а его настойчиво подбивали те двое.       Феликс всё сильнее ломает голову, пытаясь понять, как любимый альфа подружился с Минхо, ладно Минхо, но вот с Со… Что у них общего? У тех двоих, да, что-то такое было, но Хёнджин в этом ряду явно выглядел лишним, даже татуировок не было. Приличный, культурный, воспитанный и в целом безупречный. Феликс обязательно расспросит альфу об этом.              — Вот это хватка, — хохотнул Чанбин, — может, ему че-нибудь покруче цветочка? Могу заебашить крутого тигра или змею. Хотя какой тебе тигр… Котика можно, котята людям нравятся. Змеи сейчас улетают отлично, людям нравятся ещё больше. Фе…ликс, не хочешь полистать странички?              Омега даже удивлён этой заминке в своём имени, не ожидая, что его забудут настолько скоро. Не обидно, но странное послевкусие. Это же нормально, что набивать тату будет этот парень? Феликсу кажется, что тот и правда на чём-то седативном: реакция медленная, движения растянутые и смотрит как сквозь собеседника. Иногда доверять Хёнджину страшно.              — Нам то, что я скинул, — Хёнджин опускает руку на плечо Чанбина, — и отпусти его руку, долго приветствуешь.              — А? Аа, да, прости, парень, — Чанбин тут же отдёргивает руку, и Феликс испытывает короткое облегчение. — Тогда пошли к столу, на предплечье, да?              — Ну да? — неуверенно соглашается омега, присаживаясь на стул с кожаной обивкой.              Феликс был взволнован и немного напуган. Напуган, потому что это его первая татуировка и она останется с ним на всю оставшуюся жизнь. Взволнован, потому что всегда хотел сделать татуировку, а эта ещё и выйдет в каком-то роде не только из-под руки татуировщика, но и Хёнджина.              Чанбин чем-то обрызгивает всё вокруг, натирает, и Феликс даже удивляется настолько ответственному подходу к работе — парень выглядел так, словно плюнет на салфетку, протрёт руку и начнёт вбивать краску. А тут всё цивилизованно оказалось. Предварительно почитав, Феликс примерно имел представление, что сейчас происходит, почти не сомневался, когда рисунок перенесли на руку, — слишком красиво смотрелось, а когда оно станет чёрным… А вот к лёгкой боли был не готов, хотя Чанбин и предупредил.              Тишина и безмятежность наполняет тату-студию, слышится только звук работающих тату-машинок, тяжёлое дыхание и ёрзание омеги на стуле, который терпел, понимал, что эта боль не сравнится с той, которую доводилось испытывать во время боёв, но всё равно было монотонно неприятно. Феликс не может сохранять хладнокровие и безучастный вид, в отличие от Хёнджина.              Поскольку Феликс перед самым сеансом под влиянием нервов снова захотел развернуться и уйти, альфа придумал, по его мнению, лучший вариант поддержки — тоже набить татуировку. Омеге не то чтобы сильно помогло, но стало поспокойнее, даже приятно как-то, потому что Хёнджин ни разу не заикался насчёт желания сделать татуировку и не планировал делать это сегодня, так что это давало почувствовать свою значимость. Альфа извинился за то, что не сможет подержать за руку, но Феликс в тот момент решил, что так даже лучше. Он не маленький, чтобы с ним так нянчились на людях, да ещё и это сжатие ладони от поддерживающего и опекающего партнёра-альфы рядом невольно напомнило Феликсу о партнёрских родах. Неловко было бы сидеть с такими мыслями.              Феликс искренне удивился, когда Хёнджин объявил, что тоже собирается сделать тату, и ещё больше удивился, когда тот заявил, что хочет в похожей стилистике, чтобы «как парные», и на всю руку. Что он набивал — было интересно, потому что альфа не рассказал, негромко обсудил с вторым тату-мастером, которая уже отпустила прошлого клиента, показал что-то на экране телефона. Коситься было слишком неудобно, а если и удавалось взглядом выцепить, то было непонятно, поэтому было решено сконцентрироваться на себе. Чанбин наклонился, увлечённо выводя линии, чёрные с синим отливом волосы спали на лицо. Бета молчал, иногда устало пыхтел, потому что работа длилась уже второй час, хотя омега был уверен: рисуночек маленький, простенький, так что виноваты успокоительные или что там тату-мастер принимает.              Феликсу уже почти закончили татуировку, оставались мелкие последние штрихи, а Хёнджин всё сидел в предположительной середине процесса, не особо заинтересованно копаясь в телефоне свободной рукой. Эта миловидная тату-мастер напрягала Феликса, потому что касалась Хёнджина, но, благо, делала это без особой заинтересованности — сугубо работала и делала это, кажется, очень даже неплохо. То, что альфа сидел и не подавал малейшего вида, что чувствует дискомфорт, немного снижало поддержку в его действиях: Феликс надеялся пару часиков пострадать совместно, а теперь приходится напыжиться и отсидеть сеанс не хуже Хёнджина…              — Он спрашивает, всегда ли ты выглядишь как объёбанный, — громко озвучивает Хёнджин, переводя взгляд с экрана телефона на Чанбина. — Феликс, ты можешь обращаться к нему напрямую, не бойся, не съест.              — Конечно, я уже пообедал остатками пиццы, — лениво отзывается Чанбин, не отрывая взгляда от рабочей поверхности, — и надо будет заказать ещё. Хочу с лососем что-нибудь… А, и это, я просто устал пиздить людей, нервный немного, вот и лечусь.              — Я не так спросил! — возмущённо дёргается Феликс, показывая татуировщику своё написанное вежливо и корректно сообщение, но получает строгий взгляд и не на экран.              — Ещё раз дёрнешься, и цветочку твоему пиздец, и это не угроза. Хочешь конфетку?              Феликс устало выпрямляет спину, неуверенно соглашается, и Чанбин открывает рот, красуясь ярко-фиолетовым леденцом на языке. Омега от такого предложения поперхнулся и точно услышал, что стул со стороны Хёнджина ощутимо скрипнул. «Шучу, — Чанбин останавливает работу и лезет в карман, чтобы положить перед Феликсом розовый леденец, — на, вишнёвый».              Хёнджин недовольно просит Чанбина выполнять свою работу, за которую ему платят, без выкрутасов и не отвлекаться. Тату-мастер и правда больше не отвлекался, правда, не из-за адресованных ему слов. Феликс смотрел то на, по сути, завершённый рисунок на своей руке, то на человека, наносившего его, который явно ушёл куда-то в себя. Омега надеялся, что тот успеет выйти, не дорисовав ничего лишнего на финальном этапе.              По окончании сеанса Чанбин протирает разводы краски и заклеивает татуировку плёнкой со словами «качественная, германская», не дав толком поразглядывать и нарадоваться осуществлённой мечте юношества. Но также бросает фразу, значение которой омега не понял: «Как тесен мир». Как и не понял пояснения беты, не припоминая, где бы они могли видеться раньше.              Феликс сидит на диванчике, дожидаясь Хёнджина, разглядывает тату под плёнкой, которая выглядела явно красивее, пока её не запаковали. Чанбин заваливается рядом, раздаёт советы по уходу за татуировкой, которые по существу сводятся к «не снимать раньше времени и не чесать руку, в кипятке не сидеть, после дней пяти снять и смыть излишки краски». И мазать увлажняющим кремом. Несмотря на то, что бета и выглядел не самым приличным образом, оказался вполне неплохим человеком, матерился много, но не слишком, чтобы это отталкивало, зато пах вкусно. Феликс даже расслабляется в этой атмосфере тихо работающих инструментов, шорохов, пока татуировщик валялся рядом, листал альбомы с эскизами, подмечая различные стили и направления, тонкости набивания и мешая со всякими истории про клиентов. Постоянно забывал, о чём говорил, отвлекаясь на что-нибудь и уходя совершенно в другую тему. Но очевидно оживился, видимо, и правда души не чает в этой тату-сфере.              Правда, Хёнджин взглядом, тяжёлыми феромонами и сообщениями в телефоне молча выразил своё негодование по поводу беты, лежащего на коленях его омеги. Главным аргументом Феликса было: «Это же твой друг». Не то чтобы он был слишком за или категорически против, ему было без разницы — пусть лежит, раз уж ноги не в гематомах и почти ничего не болит, тем более что тот устроился вполне, если так можно сказать, прилично, на самом краешке, не предавая омежьим бёдрам значения больше, чем твёрдой подушке. От того, что друг Хёнджина оказался достаточно адекватным, на душе полегчало.              — Ну всё, рассасываемся, дорогие, — Хёнджин подходит к увлечённо болтавшим парням, взглядом рекомендуя другу подняться с чужого парня. Феликс вообще расслабился, разулыбался, увлечённо расспрашивал что-то, трогая бету за руку, с интересом слушал… Хёнджин уверен, что ревность — не признак низкой самооценки, как и не признак недоверия к партнёру, скорее, эгоизм и собственничество, от которых он не может избавиться. Куда Феликс от него денется? Правильно, никуда.              Чанбин демонстративно потёрся затылком о джинсы Феликса, хитро щурясь на Хёнджина, скорчившего слишком кислое лицо, и отпустил напоследок комплимент вкусному аромату омеги.              — Хёнджин-а, вот ты знаешь, как на латыни будет «бездна взывает к бездне»? — с лёгкой улыбкой спрашивает Феликс, поднимаясь. — А я теперь знаю.              — Как же ты, цветочек, жил без этого, — вздыхает альфа, уходя к вешалке за куртками, — а этот гений тебе уже показывал татуировку «адвокат дьявола»? Тоже мне, семнадцатилетний адвокатишка, — Хёнджин ухмыляется, смотря на скривившееся от лицо беты. — А китайские иероглифы «рис» и «тупой» и «бесплатно»? Потому что думал, там что-то крутое, а мастер не говорил на корейском.              — Зато ни хера не бесплатно вышло, — раздражённо стонет бета, которого продолжали стыдить за ошибки молодости, — и мы договорились это не обсуждать! — Чанбин косится на Феликса с немым намёком. — Я же молчу, святоша.              — А когда тебе вместо «люблю деньги» набили «люблю мужчин»? На английском, — Хёнджин уже не сдерживает смех, который от взгляда на замешательство Феликса и отчаяния Чанбина только нарастает, — ты не учишься на ошибках, позорник.              Чанбин уверен, что иметь такого друга, как Хёнджин, — это пиздец, но с облегчением понимает, что альфа замолкает, пока натягивает на Феликса куртку. От того, какой Хван сладенький и милый рядом с омегой, даже воротит, но Чанбин мужественно держится. Потому что на его теле осталось немало позорных моментов, которые можно с превеликим удовольствием припомнить.              — Может, написали то, что я хотел, вот ведь приебался, — бета поудобнее разваливается на диванчике и показывает Феликсу жест «позвони мне», намекая Хёнджину, что они уже и номерами обменялись. У него, вообще-то, сегодня был выходной, а его нагло выдернули на работу.              — Слушай, а может, расскажешь Феликсу, что ты перебил у себя на голени чёрным квадратом? — альфа лукаво стреляет глазами, и Чанбин окончательно теряет игривое настроение, понимая, что всё, это уже козыри пошли, пора бы прекратить шутить. — Напишешь ему что-то не по поводу татуировки, и я даже фотографию покажу. А потом пришлю её и Сольхён, — девушка, делавшая Хёнджину татуировку все эти долгие часы, с интересом отложила телефон, — ты же не видела? Он явно никому не показывал.              Чанбин хоть и принял все свои татуировки, даже самые сомнительные и конченые партаки, считая их частью истории своей жизни, так или иначе отсылающими к определённым периодам и душевным состояниям, но порой некоторые хотелось забыть, как и те моменты, с которыми они связаны. Подумаешь, наделал херни в молодости, а кто не делал? Просто бета считает своё тело холстом, а татуировки — искусством, даже самые простые, мелкие и нелепые.              «О-о», — тянет девушка и затягивается электронной сигаретой, так что Хёнджин спешит на выход. Нечего Феликсу здоровье портить, альфа этой бестии все три часа запрещал и пальцем касаться устройства, на перерывы не пускал, собираясь закончить как можно скорее, а теперь она затягивается так, словно в последний раз курит.              — Обязательно напишу, — улыбается говорит Чанбин, повторно меняя своё положение на диване, в этот раз свесив голову с подлокотника, — а если ты хоть кому-то покажешь, не-ет, я бить тебя не буду, «холодную войну» откроем, потому что мне тоже есть что показать-рассказать твоему… — Чанбин призадумывается, пытаясь вспомнить имя. — Твоему.              Этот бета скоро на стену полезет, вроде не наркоман, но выглядит так, словно в ломке, что всё же немного смущает Феликса. Хёнджин одной рукой подталкивает омегу на выход, другой жестами выражает своё недовольство мастером и бросает, что напишет плохой отзыв его студии за хамское отношение к клиентам.              Феликсу не очень нравится, что они ушли из салона в такой спешке, да и было интересно, что там за квадрат и чем таким Чанбин мог шантажировать Хёнджина. Шантажировать Хёнджина. Чем вообще? Феликс предполагает, что это было бы что-то из разряда позорной фотографии или детской, что, по сути, почти синонимы, или расскажет, как альфа в пять лет песок ел, что ещё в таких ситуациях выдают? Из интереса потом сам напишет Чанбину, уточнит.              Наконец-то у Феликса появляется возможность рассмотреть руку альфы. Татуировка выглядела… Феликс был впечатлён. Это было красиво, изящно и правда примерно в одном стиле с тем, что сделали ему.              — Будем за ручки держаться, и моя татуировка будет выглядеть как продолжение твоей. Хорошо же придумал?              — Скорее уж моя поблекнет на фоне твоей и будет выглядеть как придаток.              Хёнджин попросил Феликса не драматизировать и потрепал по волосам. Потому что омега против поцелуев, пока они в людных местах.              Татуировка альфы была не маленькой, но и не большой, скорее, длинной. Это был извилистый чёрный дым из градиентов и абстрактных линий, опоясывающей руку от запястья до плеча. Это было красиво и Хёнджину, несомненно, шло. На вопрос, было ли больно, альфа мужественно отвечает, что нет, и добавляет, мол, скорее раздражающе, как будто долго царапали в течение продолжительного времени.              А вот Феликсу было больно, иногда ощущения были не из приятных, а иногда именно больно. За свою жизнь, ему казалось, он испытал уже всевозможные виды боли, не ограничиваясь только физической. Но всё же сейчас он чувствовал себя потрясающе, как гештальт закрыл и ещё сверху счастья получил. Настроение неуклонно ползло вверх, рука альфы грела ладонь, погода была отличной.              В салоне Феликсу было немного странно ловить краем глаза рисунок под плёнкой на таком видном месте, в голове до конца не укладывался факт, что у него появилась татуировка. И какая, чёрт возьми! И за линии на руке Хёнджина глаза цеплялись, не желая отпускать, пока альфа не прикрыл искусство плотным рукавом куртки.              Хёнджин предлагает прогуляться, прежде чем возвращаться домой, и Феликс только рад согласиться, провести ещё хотя бы полчаса непосредственно рядом с альфой. Они и так почти всегда вместе, регулярно ходят на свидания, чередуя домашние и классические во всяких кинотеатрах-кафе. С Хёнджином легко и хорошо, он воплощает в себе всё, о чём Феликс раньше мог только мечтать, и это заставляет волноваться насчёт срока их отношений.              Омега очень хорошо понимает, давно уже понял, что жизнь — не сказка, не кино или бульварный роман о любви, всё хорошее неизбежно заканчивается, бесчисленное количество дерьма случается, и вообще, ценить надо каждое счастливое мгновение; он искренне хочет свободно жить моментом, не задумываясь, что будет завтра, не беспокоясь, как долго альфа всё ещё будет его любить, сколько осталось до момента, когда интерес угаснет, но не может. Острое желание, чтобы это было навсегда. Хёнджин уверяет, что эти отношения — лучшее, что случалось в его жизни, как и появление омеги, строит планы, но разве не все это говорят своим партнёрам, с которыми у них в данный момент любовь? Феликс просто хочет продолжать наслаждаться этим, надеяться, что жизнь и правда налаживается.              — Можем зайти посидеть… в кафе. Ты их знаешь? — Хёнджин с сомнением смотрит на Феликса, который моментально замер и быстро отпустил руку альфы.              Компания из трёх парней и двух девушек как-то слишком оживились, увидев Феликса, начали прикрикивать и махать руками. Хёнджина смутило сразу всё: и видок этих весёлых ребят, говорящий о том, что едва ли у них с Феликсом есть что-то общее, было в них что-то неприятное, тот факт, что они называли омегу по имени, и, конечно же, что ладонь больше не греет мягкая ладошка омеги.              — Не совсем, — Феликс снова берёт Хёнджина за руку и настоятельно тянет, — одноклассники. Пойдём в другую сторону? Серьёзно, Хёнджин, — Феликс сильнее дёргает руку альфы, потому что тот не спешит сдвинуться с места, а компания, наоборот, ускоряется, заметив желание их избежать. Нервозность постепенно накатывает на Феликса, ему совершенно не хотелось встречаться с этими людьми и тем более, чтобы это взаимодействие видел Хёнджин. — Пойдём уже, куда ты там предложил? В кафе?              — В кафе, — соглашается Хёнджин и разворачивается, позволяя потащить себя в противоположную сторону, — интересные у тебя одноклассники. Кажется, очень хотели увидеться.              — Да меня от одного их вида тошнит, давай ускорим шаг, эти ребята у меня в печёнках сидят, не хочу сталкиваться…              — Заставил пробежаться, не узнал, что ли? — на плечо Феликса опускается тяжёлая рука, сжимая, как бы настоятельно рекомендуя всё же задержаться со старыми знакомыми. — А мы узнали, даже не поздороваешься, не поинтересуешься жизнью? Давно ты не отсвечивал.              Феликс устало выдыхает и стискивает губы в напряжённой улыбке. Почему он постоянно попадает во всякие сомнительные ситуации? Он слишком невезуч, и это чертовски утомляет. Так обязательно влезать в его жизнь, когда она, наконец, начинает налаживаться?              — Привет, Джуён, — Феликс с фальшивой полуулыбкой оборачивается, хочет отпустить руку Хёнджина, но альфа сжимает покрепче, — как жизнь?              — Это уже другое дело! — бодро заявляет альфа с красновато-каштановыми волосами. — Неплохо живу, ты, я смотрю, тоже. Может, отпустишь уже, а чего так вцепился? — парень обращается к Хёнджину, который отпускает Феликса, только чтобы схватить потянувшуюся к омеге чужую руку.              — Неприлично так хватать людей.              — Это мои слова, полегче, — парень с усилием освобождает предплечье из хватки Хёнджина и поворачивается к выглядящему потерянно омеге, — даже не познакомишь? Мы были такими друзьями, а ты исчез и не отвечаешь на звонки.              — Я сменил номер, — коротко бросает Феликс. Разумеется, сменил, ведь это избавило его сразу от двух проблем: коллекторских угроз и доставучих одноклассников. От первого помогало недолго, так что делал он это не один раз. — А теперь пока.              — Ты такой смелый, только потому что с тобой рядом этот тип? А такой тихий был, кто бы знал, что найдёшь себе парня. Или это… А-а, спонсор? Девчонки, — Джуён оборачивается к подоспевшей компании, — учитесь, вам такого не светит!              Девушки тут же начали бросаться несерьёзными угрозами в адрес подшутившего альфы, возмущённо повышая голос, но быстро скатились в смех. Феликсу даже стало обидно, и не от насмешек по поводу его печальной финансовой ситуации, из-за которой в школьные годы без внимания остаться было невозможно. Неужели он на самом деле выглядит как человек, который будет продавать себя? Не в первый раз подобное прилетает, уже наталкивает на неутешительные выводы.              «Хёнджин, пойдём», — Феликс смущённо дёргает альфу за рукав куртки, умоляюще смотря. Феликс нормально, с достоинством бы принимал все эти подколы и оскорбления, если бы они не касались Хёнджина. Если бы Хёнджин не стоял рядом и не слушал это всё, мало ли что ещё припомнят. Было ужасно стыдно, альфе ведь неприятно подобное, да? Феликс не хотел, чтобы из-за его «друзей» в отношениях с Хёнджином появились лишние вопросы или даже проблемы…              — Мне кажется, он нам не рад, — с усмешкой бросает брюнет, делая несколько шагов вперёд, чтобы скучно не отмалчиваться в стороне. — Или это персонально к Джуёну? Я тебе всегда нравился, со мной не хочешь поздороваться? Или предпочитаешь прятаться за спиной своего… — когда парень протянул руку, чтобы ухватиться за омегу, Хёнджин с угрожающим рычанием пресёк попытку. — Ты телохранителя себе нанял, что ли? Боюсь представить, как расплачиваешься, бедняжка.              — Он явно не хочет с вами разговаривать, — Хёнджин мрачно оглядывает компанию и отпускает руку уже второго обнаглевшего одноклассника Феликса, — так что, давайте разойдёмся по-хорошему?              — Может, мы хотим погулять с Феликсом? Давно не виделись, знаешь, воссоединение старых друзей, как трогательно, не находишь?              — Ынхо, нам и правда пора, — влезает Феликс, стараясь снять нарастающее напряжение. Ещё не хватало, чтобы по его вине Хёнджин пострадал.              — А с личиком что? — бета рукой за подбородок приподнимает лицо Феликса, поворачивая, разглядывая синяки. — Кажется, за жёсткий секс платят больше. Не похвастаешься сколько? А ведь когда я предлагал за сотню отсо…              Хёнджин не выдерживает, рявкает «завали ебало», прежде чем его кулак соприкасается с челюстью парня, который не только не переставал оскорблять, всё сильнее переходя черту, так ещё и не мог угомониться — хватал омегу, тем более за лицо.              — Это же каким убожеством надо быть, чтобы тебе за секс приходилось платить, — Хёнджин потирает саднящие костяшки. — Может, будь ты меньшим мудаком, тебе бы и бесплатно перепадало, как думаешь?              По толпе прокатились сдавленные смешки, бета злобно шикнул на друзей и, ни слова не говоря, замахнулся в сторону Хёнджина, собираясь выбить себе былой авторитет.              Альфа настроен серьёзно, но скептически, а когда удар скользит, всё же касаясь щеки, отмечает неплохую скорость. Этот парень явно ожидает ответного, так что Хёнджин делает вид, словно собирается дать бете то, чего он хочет, и быстро бьёт коленом в живот. Хёнджин не очень хочет пачкать руки, да и людно, мало ли кто заснимет, куда отправит… Хоть это и, грубо говоря, драка школьников, проблем себе лишних не хочется. А они явно будут, только какого масштаба — смотря до кого дойдёт. Альфа бьёт один раз по щеке, просто чтобы показать ему, что может хорошенько ударить, надеясь, что парень сдастся, но за стойкость приходится удостоить ещё парой ударов, что только злит бету.              Феликс смотрит широко распахнутыми глазами на Хёнджина, в которого, как ему кажется, он влюбился в очередной раз. Это странные, непередаваемые, но абсолютно точно приятные, заставляющие появиться улыбку на лице, эмоции от осознания — за тебя дерутся. Есть человек прямо перед носом, готовый защищать твою честь и лицо в прямом и переносном смыслах, не побоится получить удар и нанести ещё больше. Феликс хоть и краснел раньше, сейчас этот жар в лице ему кажется особенно жгучим. Возможно, из-за постоянных боёв, присутствия в насилии, но Феликс чувствует бабочек в животе, когда Хёнджин бьёт бету и повторяет, что не стоит вести себя подобным образом с его омегой… Даже останавливать не хочется, Феликсу в глубине души стыдно за это, он понимает, что людей надо прощать, быть выше насилия и всяких разборок, но всё равно не может скрыть своего восхищения любимым альфой, который его так уверенно защищал.              От удара по лицу Хёнджина, увлёкшегося избиением наглого парня, который посмел облапать омегу, да ещё и, по всей видимости, был одним из тех, кто изрядно подпортил его школьные годы, спасает Феликс. Омега заметил, что стоящий рядом альфа решил не быть сторонним наблюдателем, пока его друга избивают, и вмешаться; но Феликс среагировал быстрее и кроссовком проехался по лицу, заставляя потерять равновесие и свалиться. От этой смеси из крайнего удивления, непонимания и растерянности на лице осевшего на асфальт альфы Феликс чувствует себя лучше. Гораздо! Он, блять, всю школу мечтал хоть раз дать достойный отпор тем, кто над ним издевался! Он это сделал, сделал достойно и не жалеет. Он может начинать понемногу гордиться собой. Пока парень шокировано хлопает глазами, не ожидая удара, тем более от того, кто несколько лет всё никак не мог дать отпор, Феликс решает отвесить ещё один пинок по подбородку.              Оказывается, ты становишься по-настоящему хорош в насилии, когда живёшь в нём. Феликс и не ожидал от себя, что однажды его не будет сковывать страх перед этими людьми, не ожидал, что ударит хоть кого-то из них. Но сейчас, пока он наносит хаотичные удары по лицу альфы, омега с каким-то, по его мнению, нездоровым наслаждением ощущает, как легки и свободны движения, как приятно чувствовать тёплую кровь человека, который столько времени портил и без того паршивую жизнь. Пусть кровь и всего лишь из носа… Феликса будоражит и тот факт, что он бьёт альфу! Даже не бету или омегу, а именно альфу, который превосходит его по росту и весу, хотя эта разница уже не кажется такой глобальной, как раньше. Феликс сначала не понял, почему Джунён и другие из его компании уменьшились, пока не дошло, что это он сам подкачался, даже, кажется, вытянулся — давно не измерял свой рост. А вот вес, да, омега стал тяжелее, но это благодаря начавшей успешно появляться мышечной массе, которая также неплохо помогала побольнее вдавливать кулак в лицо совсем потерявшего запал альфы.              С детства омега был худощавого телосложения, меньше своих сверстников, и большую часть времени вёл себя слишком тихо, не общаясь толком ни с кем, что частенько воспринималось весомыми поводами самоутвердиться за его счёт. Почему-то кто-то решил, что издеваться над человеком, никак не мешавшим никому, — это весело, а Феликс толком и возразить ничего не мог, что больше подстёгивало лёгкую форму травли, с годами сгущающуюся, подобно небу перед дождём. Лгать учителям, чтобы прикрыть «друзей», бесконечно «одалживать» деньги, пока те ещё были, терпеть издёвки и неприличные прикосновения, замаскированные под дружеское общение… Одни лишь подобные, ещё самые безобидные воспоминания, мимолётные, но ужасно злили Феликса, который всю жизнь молчал, боясь побеспокоить кого-то своими проблемами. Но теперь эти проблемы снова всплыли и напрямую коснулись Хёнджина, намереваясь влезть в новую нормальную жизнь. Теперь Феликс не хочет умирать, а прямо сейчас он хочет отомстить хотя бы немного, понимая, что никогда не сможет в полной мере вернуть своим обидчикам все доставленные ими страдания.              Феликс давно привык получать не только оскорбления, но и побои, терпеть унижения и издёвки, сносить все удары судьбы, но как оставаться в стороне, когда этот ублюдок хотел ударить Хёнджина? В лицо… Невозможно, Феликс бьёт снова и снова бывшего одноклассника по лицу, понимая, что если бы тот и правда ударил его альфу, самого прекрасного и любимого, то получал бы не кулаком в лицо, а давно бы уже бился затылком об асфальт. Вспоминая то, что пришлось пережить за школьные годы, каждый ёбаный день, наполненный, когда лёгкими тычками и моральным давлением, а когда физическим и достаточно жёстким, Феликс и правда хочет приложить этого парня об асфальт. Он казался страшным, он всегда казался таким пиздецки страшным, огромным и жёстким, так почему сейчас он просто принимает удары? Феликс злится ещё сильнее, он натурально избивает своего обидчика, и теперь это омега здесь выглядит плохим, так что хочется прокричать в окровавленное лицо застывшие комом в горле вопросы.              Омега всё ещё не знает, что собирается делать со своей жизнью и своей ситуацией, но теперь, несмотря на всё пережитое, у Феликса появилась надежда, что он ошибался, виня во всём себя, считая себя жалким и неспособным приспособиться к обществу существом. Теперь у него есть шанс укрепиться в своей новой счастливой жизни.              — Ты крутой, малыш, уже все это поняли, а теперь слезай с этого ублюдка, — Хёнджин за шкирку тянет омегу наверх, подальше от альфы, который как-то слишком плохо выглядит, — я почти ревную. А вы, ребят, вызовите скорую? — Хёнджин обращается к компании, которая, кажется, сделала несколько шагов подальше. — И не забудьте рассказать, что вашего друга отделал омега, которого тот всю школу буллил.              — Я… — Феликс встряхивает головой, окончательно приходя в себя. Увлёкся, и, чёрт возьми, извиняться он не собирается, как и чувствовать себя виноватым. — Я не специально, увиделись? — Феликс удостаивает каждого старого знакомого серьёзным взглядом, тяжело дыша. — Надеюсь, в последний раз.              Хёнджин с щеки омеги стирает капельку чужой крови и поправляет растрёпанные волосы.              — Хорошо, что ты бил не рукой с татуировкой, Чанбин же тебе говорил, что спорт под запретом.              — Точно! — обеспокоенно вспоминает Феликс. — А… А твоя рука как? Ты сам как? Тебя нигде не задело? — Феликс руками обеспокоенно обхватывает лицо альфы и разглядывает, но ничего страшного не замечает.              — Может, мы уже оставим твоих одноклассников? Мне мерзко и дальше составлять им компанию, — улыбается Хёнджин, убирая руки омеги от своего лица.              Побитый альфа недовольно поднялся, доказывая какое-никакое наличие стойкости, и уходит к компании, двое из которой тут же принимаются обеспокоенно осматривать пострадавшего, но любые касания грубо пресекаются. А одна из девушек убегает к бете, который сидит, опираясь на одно колено, вытирая кровь с лица.              Хёнджин показывает Феликсу, чтобы тот его немного подождал, и возвращается к недобитому парню. Присев на корточки, чтобы быть на одном уровне, альфа фальшиво улыбается, заставляя девушку тут же дистанцироваться, а бету вздрогнуть, ожидая продолжения. «Поверь, ты не хочешь проблем, которые у тебя возникнут, если ты решишь пожаловаться на нашу маленькую… ссору. Ещё раз увижу и, по-дружески предупреждаю, полиция не будет на вашей стороне, вам, блять, ничто не поможет, а тебе я твой член отрежу нахер, если ещё раз припомнишь прошлое», — Хёнджин говорит негромко, но слышно, а когда хватает бету за волосы и что-то шепчет на ухо, Феликс уже не может разобрать. И ведь чертовски интересно.              — Прости, надо было немного объяснить, что они некрасиво себя вели, — Хёнджин заправляет волосы Феликсу за ухо, — всё ещё хочешь в кафе?              — Хёнджин-а, — тянет омега, хватаясь за руку альфы, потому что собственные неприятно подрагивают от напряжения и накатившего мандража, — зачем ты это сделал? Мы могли бы просто уйти, а если бы ты пострадал? Не делай так больше.              — Мне всегда не нравилось, что ты ставишь других прежде себя. Сам-то костяшки явно отбил, цветочек, да и тоже нехило так налетел на альфу, запугал бедненького. Ты же тоже мог пострадать, зачем влез?              — Чтобы он не ударил тебя, — Феликс теснее прижимается к руке Хёнджина, — сыграл на опережение, так сказать. Мне и так стыдно за то, что тебе пришлось весь их бред выслушивать, так ещё и драться.              — На опережение, — хмыкает Хёнджин, до сих пор переваривая, как испугался за омегу, когда тот влез, и как немного спокойнее стало, когда Феликс начал откровенно побеждать, — и мог бы пострадать. Больше не лезь в потенциально опасные ситуации, когда я рядом. Я же твой парень и альфа к тому же, я должен и буду тебя защищать. Подумаешь, ну ударил бы меня, я бы явно не проиграл тем детишкам, не волнуйся обо мне. Да и побил я того парня просто потому, что захотел, лицо его мне не понравилось, особенно рот, несущий всякую хуйню.              — Но давай больше не попадать в такие ситуации, — с надеждой в голосе просит Феликс, действительно беспокоясь за своего альфу. — И ты был крутым, — омега смущённо тупит взгляд, смотря на дорогу под ногами, — прям вообще… Я не ожидал, что ты, ну, умеешь драться…              — Выгляжу слабым?              — Нет! — Феликс в упор смотрит на Хёнджина, которого обидеть не хотелось совершенно. — Но ты такой… Хороший? Утончённый, вежливый и добрый, я не знаю, замечательный? Слишком спокойный для драк.              Хёнджин тихо смеётся, наслаждаясь сумбурными комплиментами Феликса.              Зачем волноваться о себе, когда можно о своём возлюбленном? Выбирая, о ком беспокоиться, Феликс всегда выберет Хёнджина.