Vanilla Floret

      Последнее, чего ожидал Минхо в этот и без того напряжённый день, так это что кто-то пробрался в его, сука, частный, с новомодной защитой дом.              Альфа открывает кодом калитку и заходит на свою территорию, расстёгивает верхние пуговицы, заранее разминает шею и плечи, чтобы показать, как неправ был тот, кто решил вторгнуться. Десять лет тайского бокса, пять лет дзюдо, пара — джиу-джитсу, не считая всего остального, и заёбанность на работе — он убьёт этого горе-грабителя.              «Не тот дом выбрал, ублюдок», — шепчет альфа, щёлкает пальцами и по темноте, не включая свет, идёт в сторону шорохов, всё сильнее возмущаясь, понимая, что его решили не просто ограбить, но и покусились на еду в его холодильнике, что совсем уж край. Наглым и охуевшим в этой жизни может быть только он. Минхо тяжело выдыхает, блестит глазами в темноте и начинает выпускать феромоны для дополнительного устрашения, если что, может, одним лишь превосходством свалит взломщика, а потом для морального удовлетворения превратит его лицо в месиво и закопает в саду.              Не зря же дом частный.              — Променял грубую силу на феромоны, и что ты за альфа?              Минхо моментально опускает плечи и разжимает кулаки с выразительным негромким «блять».              — Ты какого хера здесь делаешь? — он трёт лицо руками. — И как ты здесь оказался?              — Ты не закрыл окно в спальне, — Феликс пожимает плечами, делая ещё один глоток пива.              — Не беси и отвечай на всё, а не выборочно, — Минхо подходит и упирается руками в стол по обе стороны от омеги, наклоняется, втягивая воздух. — И я говорил, чтобы ты не заявлялся во время течки, я тебя чувствую и мне тяжело. Серьёзно, кончай с этой хернёй.              — А это ты, блять, чувствуешь? — Феликс рывком притягивает Минхо за рубашку, чтобы тот наклонился ещё ближе.              — Поэтому и не спрашиваю, почему ты снова хлещешь мой алкоголь, — альфа быстро разгибается и отходит назад, размахивая ладонью перед носом, чтобы убрать приятный запах омеги и слабый шоколадный.              — Ты же знал, ну явно знал, что Хёнджин объявился. И молчал. Ты мне друг вообще?              — Раз уж всё ещё не повалил и не выебал, — Минхо хватает омегу за лицо, сжимая щёки, и пару раз чуть мотает из стороны в сторону, — друг, наверное. Причём хороший, нет, предпочитаю слово «лучший».              Феликс принимается разминать щёки, которые Минхо наконец-то отпустил, и пытается ухватиться за бутылку, которую альфа забирает, но не успевает.              — Тебе что, жалко? — стонет омега, ничком падая на пол, со стуком касаясь затылком пола. — Разве не лучше с тобой и у тебя, чем хуй знает с кем и где?              Поразмыслив, альфа нехотя вручает бутылку в руки Феликса, который довольно комментирует: «То-то же» и делает глоток. Так и быть, в этот раз он сделает поблажку и пожалеет его, всё же не каждый день объявляется бывший, а, зная Хёнджина, Минхо уверен, что тот явно каждым своим появлением выводил омегу из себя, не дай бог, попытался подкупить.              Минхо несколько раз оценил ситуацию друзей и, подумывая, а не предаёт ли помощью одному другого, откровенно предупредил Хвана, что у него есть все шансы, если тот не накосячит. Феликс почти не изменился, но был по-омежьи обижен.              Ну и иногда был почти невыносим. Как сейчас, когда альфе приходится выслушивать нытьё и жалобы в перерывах, пока Феликс не заглатывает алкоголь. Решив, что много омега всё равно не успеет выпить, да и кому сплавить пьяное тело будет — Феликс, когда выпивает, совсем уж невыносимый, Минхо валялся на диване, поглядывая то в телевизор, то на омегу. Не так часто в гости заходил, но ведёт себя по-хозяйски: берёт всё, что ему надо, творит всё, что заблагорассудится в чужих четырёх стенах. Кто же знал, что у «чувствуй себя как дома» такие последствия.              — Открой, пожалуйста, — с облегчением просит Минхо, поднимаясь собрать со стола пустые обёртки.              Феликс громко цокает и нехотя поднимается с пола, лениво плетётся к двери, полагая, что Минхо вызвонил Джисона, чтобы не выслушивать излияния души вперемешку с ругательствами в одиночку, но за дверью оказывается вообще не бета.              — Ты! — Феликс моментально пытается захлопнуть дверь, но альфа хватает её рукой и не позволяет закрыть, с силой толкает, заходя в дом. — Минхо, это к тебе!              Феликс оглядывается, пытаясь понять, куда запропастился альфа, и бежит на кухню. Минхо как ни в чём не бывало мыл посуду. Феликс скрещивает руки на груди и крайне осуждающе смотрит на то, какой парень раздражающе спокойный.              — Уверен, что ко мне? — Минхо вопросительно изгибает бровь и вытирает руки о полотенце.              — Дом твой, — выпаливает Феликс и косится на Хёнджина, решительно проходящего в прихожую, — разбирайся ты.              — И я ведь реально разберусь сейчас, — Минхо кривится, смотря на грязь на полу, которую за собой оставил незваный гость. — Какого хера ты в обуви? У меня недавно была домработница, тут всё блестело.              — Прости-прости, потом закину компенсацию, — Хёнджин отодвигает стул и присаживается. — Даже кофе не предложишь?              — Только на вынос, в одну руку кружку, в другую — этого.              — Стоп, — Феликс поднимается со стула, подозревая, что кивок в его сторону был не просто так, — вы что, это, сговорились?              — Не-а, — лениво тянет Минхо, залезая в холодильник, чувствуя, что цветочный запах становится неспокойно-тёплым, приобретает амбровые нотки, — карманы проверь, цветочек.              Феликс тут же принимается взволнованно хлопать себя по карманам, не понимая, что не так, но залезает рукой, вытаскивает маленький тяжёлый квадратик с мигающей лампочкой. Омега удивлённо вертит в руках приспособление, вспоминая, как тогда в кофейне Хёнджин полез его лапать, хмурится, кладёт на стол и небольшой солонкой за пару ударов уничтожает, предположительно, GPS-трекер.              — Он был дорогим, — Хёнджин смотрит на кусочки пластика и измятые металлические детали, но ловит злой взгляд омеги, который ещё несколько раз назидательно долбанул по остаткам приспособления, — ладно.              — А что я должен был сделать? Торжественно вернуть, как приз за то, что ты меня нашёл? — Феликс бьёт рукой по столешнице и оборачивается к Минхо. — Какого чёрта? Друг, называется. Лучший.              — Он и мой друг тоже, если забыл, — возражает Хёнджин, подпирая голову рукой.              Минхо в полной мере прочувствовал, как сложно, когда двое твоих друзей в отношениях. Это уже была дружба с недо-семьёй, постоянно приходилось выбирать сторону, и ведь каждый ожидал, что выберут именно его. А Минхо что, разорваться? Так и бегал от одного к другому, пока не решил забить хуй. Вот только меньше втягивать в личные разборки эта сладкая парочка не стала.              — Странно, что ваша дружба пережила пять лет молчания и расстояний. Или что, — Феликс снова оборачивается на Минхо, злобно стреляя глазами, — только я не знал, куда и зачем этот мудак съебался?              — Да я сам только пару месяцев назад от него весточку получил, — Минхо вскидывает руки, всем видом показывая, что ни к чему не причастен. Где-то немного недоговаривает, где-то преуменьшает, но так, на его взгляд, совсем чуть-чуть.              — А я, главное, только сейчас, — омега бросает злой взгляд и на Хёнджина. — Может, с ним попробуешь, а?              — Зато с букетом, — улыбается Хёнджин, игнорируя растущее напряжение в комнате и попытку Феликса подменить себя на Минхо.              — Минхо-я, пожалуйста, что у тебя есть самое дешёвое? Но чтоб тяжёлое… — Феликс умоляюще смотрит на альфу. — Или придержи его, пока я натяну кроссовки и свалю.              — Я и так невольный семейный психолог который раз, решайте сами, но дом не разносите, — отмахивается Минхо и, налив себе немного виски в бокал, уходит в зал к телевизору, будучи уверенным, что некоторые проблемы разрешаются сами по себе.              — Ты меня кинул! — Феликс возмущённо и непонимающе смотрит вслед альфе, который преспокойно завалился на диван в гостиной и начал листать каналы, открыто игнорируя происходящее.              Минхо считает, что его можно понять: он слишком часто втягивается в разборки этих двоих, именно через него парни перекидывались подарками в начале своих отношений и передавали адресованные друг другу сообщения, когда ссорились, делая вид, что смертельно обижены друг на друга. И последние годы он же служил одним из главных информаторов для Хёнджина, следящим за омегой. Следящим, блять, личной жизнью почти жертвовал, чтобы нянчиться с Феликсом.              — Оставь его, а? — просит Хёнджин, разворачивая себе конфетку из небольшой пиалы на столе. — Пойдём, на машине покатаемся.              — Ты меня как ребёнка подцепить пытаешься, Хёнджин? Ещё бы конфетку предложил, — Феликс вырывает из рук альфы конфету, криво заворачивает и убирает обратно в пиалу к остальным, — пойдём выйдем.              Покидая дом, Феликс бросает Минхо, мол, надеется, что тот его, если что, вытащит из тюрьмы. И Минхо со смешком отвечает, что можно не волноваться — подключит все связи.              Вечер, смеркается… Феликс приподнимает уголок губ, смотря Хёнджину за спину. Пришлось попрыгать и подтянуться, чтобы перелезть через этот заборчик и попасть на участок, руки до сих пор болят. Феликс уже и не помнит, когда у него ничего не болело, оно просто… стало привычным? Естественным, если не усердствовать, как, например, вламываясь в чужие дома, потому что и в окно залезть было не так уж просто, ничего не отзывается лишний раз, лишь неприятно напряжено. Феликс пропускает тихий смешок, удивляясь, как это соседи не вызвали полицию, или люди стали настолько безразличными?              Хорошо побегал, прогулялся… Холодно теперь, только в одном топе всё же стоит, рубашка так и осталась в доме, если омега правильно помнит, под столом в гостиной. Течка, так ещё и пробежался, выпил пиво — жарко стало, что поделать, Минхо потом вернёт.              Феликс скрещивает руки на груди, греясь, но Хёнджин проявляет дешёвую заботу, клишировано сняв пиджак и накинув на плечи омеге, который пытался увернуться. Но Хёнджин накинул и придержал за лацканы, чтобы его доброта не оказалась на земле.              — Просто ты так смотрел, знаешь, умоляюще, — приподнимает уголок губ Хёнджин, отступая назад.              — Я любовался закатом, идиот, солнце прямо за твоей тупой башкой было, — морщится Феликс, не расцепляя рук и не скидывая пиджак с плеч.              Есть много причин, почему он не скинул одежду Хвана, от самых позорных до расчётливых: он омега, у него течка, у него всё тело горит и зудит, а этот пиджак пахнет альфой, причём тем, который уже по умолчанию нравится Феликсу, что-то внутри просто не позволяет избавиться от тяжести на плечах, пахнет слишком вкусно; и тепло, Феликсу кажется, он простыл, потому что его немного морозит, что почти неразличимо из-за общего жара, но попеременно накатывает волнами «тепло-холодно».              — Знаешь, странно, что из нас двоих только ты постоянно чем-то недоволен, не думаешь, каково было мне?              — Ты сам причина всех своих бед, знаешь, — Феликс делает шаг к Хёнджину и приподнимает голову, раздражённо смотря альфе в глаза, — не надо было сбегать.              — Бегаешь только ты, причём буквально, — Хёнджин устало выдыхает и чуть наклоняется, чтобы оказаться лицом на уровне лица омеги, — а у меня были обстоятельства. К твоему сведению, я вот за эти пять лет даже потрахаться нормально из-за тебя не могу.              «Зря стараешься, — думает омега, сужая глаза, — вины я не почувствую точно». Ему кажется, Хёнджин вообще разучился ставить людей в неудобные положения, как-то совсем плохо выходит, даже посмеяться хочется, а не оправдываться и извиняться. Теряет хватку.              — Ты сам хотел, ты предложил, а я просто не отказался, что не так? — Феликс делает резкий шаг назад, когда альфа попытался коснуться его лица. — Вот так торжественно объявиться, просто чтобы получить секс… Даже мелочно, что ты за человек? Ты же альфа, давай, надо было как-нибудь, превозмогая себя, найти кого-нибудь, есть даже определённый класс людей, которых не волнует занятость партнёра, а кому-то весело отбивать. Не вижу проблем.               — Я вернулся за тобой, а не за сексом с тобой, это, конечно, неплохо…              — Ты серьёзно называешь секс со мной «неплохим»? — Феликс возмущённо вскидывает брови. — Ты меня унижать приехал, я не понимаю? Я же и правда могу тебе лицо снести, чтобы таким довольным и красивым не было, хоть немного уважь меня и подбирай слова.              — Может и не «неплохим», — легко соглашается альфа, ухмыляясь, — может и забыл, насколько великолепным он был, но ты можешь напомнить.              — Вроде вырос, вон как вымахал, — Феликс вскидывает голову, понимая, что альфа стал не только гораздо выше, но и шире, как-то… подкачался. — А ведёшь себя как ребёнок, что за попытки взять меня «на слабо»? Дурной? — омега снимает пиджак со своих плеч и сует в руки владельца. — Один раз я тебе помогу, а дальше сам. Но не думай, что я купился на твоё тело или лицо, деньги и чем ты ещё там хвастаешься в последнее время? Так, разок по старой памяти, потому что у меня течка и я уже заебался искать себе кого-нибудь. Понимаешь? Когда выбора нет, а припекает, начинаешь рассматривать варианты, на которые раньше бы и не посмотрел.              — Закончил? — выдыхает Хёнджин, начиная понемногу оскорбляться. То, что сейчас агрессивно вывалил омега, было и правда неприятно, было бы плевать, если подобное скажет кто-то другой, может, Хёнджин и ударил бы даже, защищая свою честь, но когда это говорит Феликс…              — Нет, — честно отвечает омега и с ухмылкой опускает взгляд на пах альфы, — но твой член выглядит так, будто у тебя нет ещё и минутки в запасе, так что, машина где? И прикройся, это, блять, мерзко.              Хёнджин кивает в нужную сторону, и Феликс уходит первым, быстро шагая до калитки, чтобы поскорее распахнуть себе дверь и закончить со всем. Альфа, так и быть, держит руку с пиджаком на уровне живота, хотя не понимает, кого тут вообще смущать: отсутствующих прохожих, Минхо, который ни разу не высунулся из дома, или всё-таки Феликса.              — Романтично, да? — не сдерживает улыбки Хёнджин, медленно выезжая на дорогу. Темнеющее небо было насыщенных закатных оранжево-розовых оттенков.              — Я открою окно, тут тобой несёт, — предупреждает Феликс, уже нажимая на кнопку.              Тут и правда слишком пахнет альфой, этот густой, навязчивый запах ярко намекает на гон, но Феликс не уверен, потому что Хёнджин слишком хорошо выглядит, держится прям достойно, на него не похоже.              — Только если накинешь пиджак, — Хёнджин свободной рукой протягивает одежду омеге, который её брать отказывается, а значит, стекло по велению альфы поднимается обратно наверх.              — Да ладно, чёрт, опусти обратно, — стонет омега, когда понимает, что его кнопка окно больше не открывает.              — Когда наденешь.              — Надену, когда окно откроешь, — настаивает Феликс, и окно медленно отъезжает вниз.              Хёнджин раздражённо стучит пальцем по рулю, понимая, что Феликс что-то медлит с выполнением своей части договорённости, просто держит пиджак на коленях. Остановив машину на красный свет, альфа поворачивается, серьёзно смотрит в глаза омеги и рукой показательно жмёт на кнопку.              — Да Хёнджин-а! — вскрикивает Феликс, когда окно снова поднимается, уже окончательно закрываясь. — Я ноги укрыл, нормально же, что начинаешь!              — Может, из нас двоих всё же не вырос ты?              Машина трогается с места, Феликс устало откидывается на спинку кресла, немного постукивает головой, чувствуя, как подголовник мягко пружинит, и всё же натягивает пиджак. Окно чудесным образом тут же начинает отъезжать вниз. Феликс заваливается на дверцу, подпирает голову рукой, смотря на проносящиеся снаружи виды вечернего города, и бросает раздражённое: «Остановись уже у ближайшего отеля».              По внутренним ощущениям омеги прошёл час, по встроенным машинным часам — почти пятнадцать минут. Феликс начинает верить, что Хёнджин и правда просто катает его на машине. От этих феромонов, которые омега неоднократно просил выключить, и стойкого запаха шоколада начинает уже понемногу мутить. Голову прочищают холодные порывы ветра в лицо из окна, но настойчивые ароматы всё равно пробираются в лёгкие. Тело понемногу начинает захлёстывать жар, игнорирующий выпитые таблетки.              Феликс старается выглядеть поувереннее, не думать о том, как они с Хёнджином сейчас выглядят, стоя в этом отеле и источая очевидные запахи, кричащие о том, чем сейчас парочка собирается заняться в своём номере. Персонал вежливо ничего не говорит, но по их лицам понятно. И это удручает. Омега бы предпочёл отель подешевле, пускай и платит не сам, было бы менее неловко заселиться в него всего на ночь просто ради секса. К себе в квартиру пускать Хёнджина Феликс не хотел, но и ехать к альфе не собирался тоже, так что вариант оставался один.              В номер первым заходит Феликс, вырвав ключ из рук делавшего всё слишком медленно Хёнджина, и коротко бросает, что в душ идёт сначала он. Хёнджин присаживается на кресло, недовольный тем, что дверь в ванную захлопнулась прежде, чем он хотя бы попробовал предложить поплескаться вместе. Раньше Феликсу нравилось часами сидеть вместе в ванной; Хёнджину было тяжело сдерживаться, когда так близко сидел, прижимаясь, полностью обнажённый омега, но Феликс понимающе игнорировал упирающийся в поясницу стояк или иногда, ещё более понимающе, предлагал свою скромную помощь.              Сколько раз ещё они могли принять совместно ванну за эти пять лет? Сколько раз Феликс мог, смущаясь, коснуться возбуждённого члена альфы? Сколько раз Хёнджин мог просто коснуться омеги, обнять его и поцеловать, да просто лежать и спать вместе? Хёнджин не хотел об этом думать, но эти мысли об упущенных возможностях без стука вламывались в голову, заставляя нервно сглатывать.              Зато теперь Хёнджин уверен, что он — это стопроцентное воплощение представлений Феликса об идеальном альфе, теперь реальный семейный бизнес перешёл к нему, и у него полно денег. А деньги в ситуации Феликса были основополагающим элементом, в частности их отсутствие, только теперь Хёнджин не уверен, не изменились ли вкусы и приоритеты омеги. Он не выглядел так, словно нуждался в деньгах, конечно, отчасти благодаря альфе — единственное, что так долго грело Хёнджину душу, помимо фотографий и воспоминаний, но всё же… Сейчас как-то, чем-то подкупить омегу будет гораздо сложнее, Хёнджин это понимает и раздражённо откидывается головой на спинку кресла.              Казалось бы, все насущные проблемы можно решить деньгами, но когда появляется их достаточное количество — проблемы уже не те, и деньгами их уже не решить. Хёнджин находит жизнь слишком утомительной и непостоянной.              — Вперёд, — Феликс распахивает дверь, вытирая влажные волосы отельным полотенцем, — пять минут и чтоб вышел, если не хочешь остаться наедине со стояком.              — Ты красивый, — улыбается Хёнджин, глядя на омегу.              — Что? — переспрашивает Феликс, не расслышав, что там альфа бурчит себе под нос.              — Понял, говорю, — Хёнджин поднимается и, пока идёт до ванной, начинает стягивать водолазку, — понял.              Феликс морщится, понимая, что комната пропахла запахом альфы. От этого приторного, густого шоколада и правда подташнивает, так что приходится открыть окно, чтобы проветрить. Вкусно, безусловно вкусно и приятно, возбуждает, но слишком концентрировано, Феликс бы предпочёл кого-то не в период гона, но уже смирился и просто берёт то, что есть. То, что само себя настойчиво убеждает взять.              И пока Хёнджин не слишком разочаровывает — действительно сумел уложиться в пять минут.              — Давай закончим с этим побыстрее, — Феликс зачёсывает влажные после душа волосы и развязывает пояс. Белый махровый халат улетает на кресло.              Омега не церемонится, толкает альфу на кровать и залезает следом, нависая сверху. Несколько секунд смотрит на лежащее на подушке лицо Хёнджина, подмечая, что тот стал… мужественнее. Черты лица изменились хоть и слабо, но было что-то совершенно иное во взгляде или этой ухмылке, Феликс не понимал что, просто чувствовал это. Как и то, что эта ситуация пока приносит больше неприятных болезненных ощущений от вспыхивающих в голове воспоминаний, поэтому Феликс спешит поудобнее устроиться на паху альфы. Начав медленно вводить в себя возбуждённый член, омега задумывается, а не стал ли член альфы больше, потому что дискомфорт был ощутимым, даже несмотря на мутневший от феромонов рассудок.              — Подожди, — Хёнджин скидывает омегу с себя и сам нависает сверху, — ты не выглядишь так, словно хочешь этого.              Феликс отчётливо почувствовал, как у него несколько раз дёрнулся глаз. Он почти вставил в себя член, почти победил этот ёбаный размер, а его скидывают, сводя усилия на нет, и заявляют, что он не выглядит, словно хочет секса. Почти смог удовлетворить свои потребности, почти осадил бьющую в голову течку…              Хёнджин всё ещё сводит Феликса с ума, только теперь новыми методами.              — Хочу, иначе бы меня здесь не было, — омега хочет подняться, но Хёнджин не позволяет себя оттолкнуть, — так что просто дай мне засунуть в себя твой член.              — Раньше в течку ты выглядел не так, — с лёгкой грустью в голосе подмечает альфа.              — Что? Что не так? Да хочу я! — омега хмурится. Зачем вспоминать то, что прошло? Это раздражает. — Прямым, блять, текстом говорю, что хочу. Не понимаю, что тебе не нравится, просто воспользуемся друг другом, — Феликс закусывает нижнюю губу и касается возбуждённого члена альфы, упирающегося в его живот, — не думай, что я буду сексуально умолять вставить мне.              Феликс помнит, каким неопытным и податливым был, потряхивает от этих стыдных воспоминаний. Он щурится, смотря Хёнджину в глаза, будучи уверенным, что унижаться сегодня не намерен. Отунижался своё уже на жизнь вперёд и подставляет предплечье, когда Хёнджин наклоняется, чтобы поцеловать. Феликс не понимает: просто потрахаться с кем-то — это всегда было так сложно или ему просто не везёт? Когда, блять, жизнь станет проще?              Алкоголь, к сожалению, почти окончательно выветрился, и терпеть выходки альфы терпеть становится всё сложнее.              — Что это? — Хёнджин поднимается и хватает Феликса за руку, разглядывая уродливые белые шрамы на запястье.              

○・°• ｡❀｡•°・○

             — Откуда у тебя ключ? — Минхо вскидывает бровь, когда Джисон из кармана достаёт ключ от квартиры Феликса и тот даже отпирает дверь. — А мне он ничего не давал…              — Так и мне, — хмыкает бета, толкая дверь, — но, посидев один раз на пороге, я сделал себе дубликат. Что? — Джисон замирает, смотря на не красноречиво неодобряющее его действия лицо альфы. — Это забота, ты его видел? Крис не может с ним постоянно нянчиться, а у меня времени побольше. Проходи уже.              Парни заходят в квартиру, но омеги нет. Они точно слышали, что Феликс внутри, но сейчас в комнате только беспорядок и разруха, но того, кто всё это устроил, нигде нет. Джисон идёт открывать окно, чтобы проветрить помещение, впустить свежего воздуха, пока Минхо нараспев тянет имя Феликса, подцепляет с пола вещи, на ходу аккуратно складывая и оставляя на ближайших стульях и комодах, открывает двери, пока не находит ту, за которой прячется уединившийся парень. Джисон всегда толкает Минхо разбираться с омегой, потому что ему кажется, раз уж один альфа, а второй омега, Минхо должен чувствовать настроение и состояние Феликса лучше, потому что, будучи бетой, Джисон даже не всегда понимает, когда у Феликса течка наступает. Просто чем-то вкусно пахнет и всё, ведёт себя странно.              Джисон выглядывает, недовольно командует Минхо вытаскивать омегу, на что альфа устало вздыхает, потому что только этим он последнее время и занимается: то из апатии, то из-под одеяла или и вовсе кровати, то из петли, о чём Джисону, к слову, так и не рассказал. После этого короткого воспоминания Минхо смотрит на запертую дверь ванной иначе, хватается и дёргает ручку, кричит, что очень просит открыть чёртову дверь, но Феликс не спешит. Минхо понимает, омеге тяжело, у него тяжёлое непонятное расставание, он чувствует себя подавленным и брошенным, но не замыкаться же в себе, запираясь в ванной. Это жутко, Минхо уже и не знает, чего ожидать, а поведение Феликса слишком подозрительное, открылись у омеги некоторые аутоагрессивные наклонности.              Джисон раскладывает еду по полкам и кричит, чтобы Минхо не усердствовал и не пытался выломать дверь, потому что так только напугает Феликса. Минхо останавливает попытки победить препятствие, прислоняется ухом к двери, прислушиваясь, напряжённо стараясь уловить каждый шорох, но слышит только сдавленный всхлип. Он пытается поговорить через дверь, пытается убедить открыть, но мало того, что не получает ответной реакции — ему показалось, что услышал лёгкий звон металла, так что, приложив усилия, с хрустом выламывает сомнительного качества замок и заходит в комнату.              — Я оплачу, если что…              Минхо замирает, панически бегая глазами по комнате и сидящему на полу Феликсу. Он не первый раз видит кровь, перемазанных в ней людей — он давно развлекается насилием и всякими нелегальными боями просто в качестве хобби, хруст костей, крики и кровь стали чем-то привычным и не вызывали особых эмоций, но это другая ситуация. Феликс умудряется снова и снова заставлять альфу испытывать предельно новые эмоции каждой своей выходкой. Минхо приоткрывает рот, но слова не идут, он словно разучился говорить, поэтому выдаёт только глухие вдохи и короткие звуки, идя в сторону окровавленного парня.              Феликс убирает руки от лица, смотря на стоящего на коленях Минхо, который панически оглядывал перемазанный кровью пол и тело омеги. Феликс неловко вытирает лицо, оставляя ещё больше тёмно-красных разводов на щеках, инстинктивно тыльной стороной предплечья трёт щёку, понимая, что руки слишком грязные, но делает только хуже. Он криво улыбается, начинает беззвучно смеяться, окончательно вгоняя Минхо в осадок, смотрит на свои исполосованные руки, порезов на которых не видно из-за крови, продолжающей вытекать. Феликс сдавленно всхлипывает, хрипя, и чуть расправляет ноги в коленях, упирается локтями и приобнимает себя за плечи, видимо, пытаясь сделать вид для Минхо, что ничего у него не кровоточит и вообще целёхонек.              Не рассчитав силы, альфа хватает Феликса за руку, попадая пальцем по порезу, заставляя рану зиять, и Феликс вскрикивает, начиная дышать чаще. Это больно. Это ужасно больно, Феликс уже успел и пожалеть, и смириться, и пройти всевозможные стадии принятия, но, порезав раз, это не дало облегчения.              Это не помогло вообще ничем, омега не понимал, почему ему это не помогает, как другим людям, продолжил резать, морщился, дыхание спирало, но достаточно глубоко сделать не получалось. Он определённо предпочитал тупую боль, от тех же ударов, например, но никак не острую, режущую. Но было стыдно останавливаться, если начал, надо было доводить до конца, только не успел — пришли незваные гости, которые каким-то образом открыли дверь. Ладно, альфа сломал старенький замок в ванной, но входную…              Феликс всхлипывает громче, слёзы бегут по лицу безостановочно, и Минхо отдёргивает руки, спешит извиниться за причинённую боль, но Феликс не отвечает, снова начинает тереть лицо, пытаясь вернуть себе зрение, безбожно размытое слезами, размазывает по лицу ещё больше крови. И мир продолжает видеться сквозь красноватый фильтр, пока Минхо не ориентируется и сам не вытирает лицо омеги. Феликс понимает, как жалко выглядит со стороны, не хочется казаться таким убогим и слабым, тем более перед близкими. Он вообще может назвать кого-то в своём окружении близким человеком? Они вообще там есть, хоть кто-то? Хоть кто-то его не бросит в итоге? Феликс начинает откровенно реветь, громче и с надрывом, Минхо уже и тыльной стороной ладоней вытер лицо, и предплечьем — уже сам в чужой крови измазался, но истерика Феликса только набирает обороты.              «Ну же, всё хорошо», — приговаривает альфа, обнимая Феликса за плечи, гладит по спутанным чёрным волосам, пытаясь успокоить. Слова, которые призваны обнадёжить, но произнесённые пусть с малейшей неуверенностью, теряют свой смысл. Минхо растерянно не понимает, что ему делать, не выработался пока иммунитет к срывам омеги. Феликс продолжает рыдать, то мычит, то бессвязно что-то выдаёт, но что — разобрать не выходит. Он хочет помочь, честно, но не понимает как, растерялся и потерялся в этой тесной ванной, перемазанной кровью.              У Феликса болят руки, но от осознания, что он снова доставляет людям вокруг беспокойство и неудобства, больнее. Из-за него теперь светлая футболка Минхо вся в крови, она была явно дорогая и новая, но теперь она испорчена, а сам Минхо выглядит слишком взволнованным, хоть и продолжает попытки утешить. Феликсу стыдно за себя, он хочет успокоиться, но не может, у него никогда ничего не получалось достаточно хорошо, постоянно что-то шло не так… Он уже устал от этого, он устал от того, что жить так сложно, он не понимает эту жизнь, не знает, что ему делать.       Почему он так долго страдал от других людей, почему его постоянно кто-нибудь бил или оскорблял без повода? Почему его никто за человека-то не считал? Потрясли, поиграли, использовали и бросили. Почему его бросили друзья? Почему бросил отец? А мать? Почему его бросил Хёнджин? Он просто не понимает, что в этой жизни делает не так, а сейчас он сидит весь в крови и рыдает, а ведь это даже не неудачная попытка самоубийства…       Он просто хотел облегчить боль, но и этого не вышло, он кричал, психовал, делал это часто и регулярно, даже сегодня, но, и взявшись за лезвие, оно не принесло облегчения.       Это была монотонная, тянущая, в моменте острая боль, которая повторялась снова и снова, пока Феликс пытался нанести хоть один достойный порез, но духу не хватало, рука не поднималась нормально вдавить остриё в кожу для достаточной глубины. Хотя бы одного… У него снова ничего не вышло. Это уже даже смешно. И он смеётся в перерывах между всхлипами, что больше походит на истерику.       В дверях появляется Джисон, взволнованный криками, а после резким затишьем и странными звуками.              — Иди звони куда-нибудь! — Кричит Минхо, поднимая омегу на руки.              — В скорую? — в панике уточняет Джисон, хлопая себя по карманам в поисках телефона.              — Да куда угодно! И принеси чистое полотенце.              Феликсу ужасно хочется спать, Минхо кажется тёплым и вкусно пахнет, правда, омега почти не чувствует этот запах. Он недовольно мычит, когда его бьют по щекам, но всё равно устало прикрывает глаза. Если что, хотя бы выскажет матери все свои разочарования, пожалуется в небесную канцелярию о том, как убого на земле, давно пора бы.       

○・°• ｡❀｡•°・○

      — Отвали! — выкрикивает Феликс и одёргивает руку. — Это не твоё дело.              Феликс психует и поднимается с кровати, хватает джинсы, не утруждаясь начать с белья, решив, что этот несчастный во всех смыслах секс ему не так уж и нужен, ещё кого-нибудь найдёт и вообще… Почему он так легко сдался? Можно же пойти бороться с «социофобией» в баре, к чёрту приложения для знакомств, тут можно подцепить кого-нибудь быстро, выбор наглядный.              — Подожди, — Хёнджин поднимается следом, дёргает омегу за предплечье, отчего тот сдавленно шипит. Не успевшую зажить тёмную гематому прострелило болью.              — Подрочи себе, а у меня пропало настроение, — Феликс принимается натягивать штаны, но получает ощутимый толчок в грудь и, потеряв равновесие, летит к стене. — Да какого?!              — Ненавижу, когда ты игнорируешь мои вопросы, — Хёнджин за плечо разворачивает омегу к себе лицом и вжимает спиной в стену, — ты же так хотел секса, так, блять, его хотел, что по-блядски решил найти себе альфу хер знает где, куда собрался? Аа? Вот он, альфа, прямо перед тобой. Твой, сука, если память отшибло.              — А я ненавижу, когда мной пренебрегают, мной и моими чувствами, отпусти, блять, у меня рука болит, — Феликс болезненно кривится, но альфа не отпускает. — Ты не услышал?              — Думаешь, только один ты умеешь игнорировать? — Хёнджин, не дожидаясь ответа, впивается в губы Феликса грубым поцелуем.              Омега хватает лицо альфы, пытаясь освободиться от агрессивного поцелуя, мычит и неразборчиво ругается в губы Хёнджина, который свободной рукой забирается под ткань джинсов и касается сочившегося смазкой отверстия. Альфа проводит пальцами, не проникая внутрь, размазывая смазку, и отстраняется, чтобы стянуть футболку с омеги, который не особо и сопротивлялся.              — Кажется, тебе нравится пожёстче, — ухмыляется Хёнджин, показывая, как по пальцам стекает прозрачная, вязкая жидкость, и демонстративно проводит языком, слизывая.              Феликс кривится, показывая всё своё отвращение, но всё же окончательно скидывает джинсы и молча тянет Хёнджина обратно на кровать. Альфа всем своим видом показывает, что, так и быть, он готов немного побыть хорошим мальчиком, и повыше забирается на кровать, плечами плотно упираясь в изголовье. Но омега не спешит повторно седлать его член. Феликс залезает на кровать рядом, поворачивается спиной к альфе и опускается на локти, пригласительно выпячивая задницу, прогибаясь в спине.              — Или что, теперь я грязный? — язвительно бросает омега, где-то глубоко внутри боясь услышать ответ.              Феликс не видит удивления на лице Хёнджина, которое после его слов стало виноватым, но чувствует себя теперь даже как-то неловко. Списывая всё на течку и накатывающее возбуждение, омега старается не думать о том, как выглядит он и его не слишком обдуманные действия, но понемногу начинает сдавать позиции: «Вот и зачем я…» Феликс вздрагивает, когда по ягодице прилетает звонкий шлепок.              — Не называй мою омегу грязной.              От этого низкого, с нотками грубости голоса Феликс напряжённо втягивает живот. И снова Хёнджин заявляет на него свои права, возвращается из ниоткуда, неожиданно появляется и заявляет! Феликс собирается возмутиться и по поводу унижающего его достоинство шлепка, и по поводу этой убогой фразы, но закрыть рот и поджать губы заставляют руки альфы, агрессивно сжимающие ягодицы массажными движениями. Большими пальцами Хёнджин слишком близко к отверстию, и это посылает волну мурашек, заставляющих замолчать и ждать большего. Феликс сдавленно выдыхает, когда Хёнджин начинает медленно размазывать вытекающую смазку и пальцем проникает внутрь, растягивая, но, по словам альфы, «любуясь». Феликса такое любование в могилу заведёт, вырос, столько лет прошло, а всё смущается, как в первый раз, так что он просит перейти к делу или «свалить из его жизни нахер».              Хёнджин проводит языком по сжавшимся мышцам, не проникая внутрь, слизывает смазку и наслаждается знакомым сладковатым вкусом на языке. О какой «грязи» вообще может идти речь? Хёнджин хоть и не был рядом, но тщательно следит и делал всё, чтобы этого особенно очаровательного местечка его любимой омеги не касалось ничего, кроме пальцев, причём самого омеги. Хёнджин знает, что Феликс его долго ждал, видел это, так что не злится из-за отчаянного поступка омеги перед их воссоединением. Неприятно, конечно, но надо уметь прощать. Хёнджин же альфа, так и быть, начнёт первым, показывая пример, а Феликс пусть подхватывает и принимает возвратившуюся первую любовь.              Альфа уткнулся лицом между ягодиц Феликса и жадно вылизывал сжимающуюся, истекающую смазкой дырочку так, словно это было последнее, что он когда-либо попробует. Грубо вылизывал, посасывал и прикусывал промежность, делая это так умело, что Феликс невольно допустил мысль, а не тренировался ли тот эти пять лет на ком-нибудь. Феликсу казалось, что Хёнджин буквально пожирает его, каждым своим движением доказывая, что омега «не грязный». Это было приятно, это не был тот трепет, как в первый раз, но и простого горячего плотского удовольствия, заставляющего поскуливать и дрожать, тоже достаточно. Омега насаживался глубже на язык альфы, наслаждаясь блаженством, которое едва ли мог принести кто-то другой, заставляя альфу только сильнее возбуждаться, тихо рычать и боготворить любимую омегу.              Отдышавшись после оргазма, Феликс всё же поворачивается лицом к Хёнджину, но лучше бы этого не делал. Глаза потемнели и почти безумно блестят, по лицу стекает смазка, которую с губ альфа слизывает с такой довольной улыбкой, что Феликс на секунду задумывается… Растрёпанные чёрные волосы придают ещё более сексуальный вид — никакая омега не устоит. Да и едва ли Хёнджин за эти пять лет нашёл себе кого-нибудь, Феликс от этой мысли довольно ухмыляется, но не чувствует за себя вины, хоть и поджимает губы, чтобы скрыть кривую улыбку.              Хёнджин предплечьем вытирает лицо и присаживается у изголовья кровати, откидывая подушки. Феликс до последнего не был уверен, что альфа и правда это сделает… Но он сделал. И сделал лучше, чем можно было ожидать — всё ещё умеет одним лишь языком заставить кончить. Но языка недостаточно, поэтому омега подползает и в который раз седлает бёдра альфы, направляя в себя член.              — Раньше ты делал это активнее, — Хёнджин издаёт фальшивый смешок, смотря, как омега медленно поднимается и опускается на его члене, даже не вбирая длину полностью, заставляя понемногу терять терпение. Не только Феликс был возбуждён, не только он хотел этот секс.              Феликс одаривает презрительным взглядом и приподнимается, позволяя члену выскользнуть, и возвращается на пах альфы, начиная медленно ёрзать на твёрдом органе. «Да ты издеваешься», — сдавленно смеётся Хёнджин и грубо притягивает омегу ближе, чтобы получше вдохнуть сладкий запах, и принимается оглаживать бока и спину, чувствуя неровности, очевидно оставленные многочисленными боями, в череду которых тот прыгнул с головой, сбегая от себя и одиночества. Альфа набирает полные лёгкие знакомого цветочного аромата, по которому так долго скучал, оставляет языком влажную дорожку на шее и чуть прикусывает кожу.              Омега сдаётся первым, отталкивается от альфы и выпрямляется, возвращая член обратно, всё-таки он пришёл сюда не играться, а получить то, что хотел, причём сейчас он берёт то, что хотел слишком долго. Сердце бешено колотится внутри, кожа горит, особенно невыносимо в местах касаний Хёнджина. Откинувшись на прямые руки за спиной, Феликс медленно опускается на возбуждённый орган до половины, начиная плавно двигаться в комфортном темпе, наслаждаясь разливающимся по телу теплом и облегчением; сейчас ему было не до разбирательств со сложными чувствами к бывшим. Хёнджин всё так же хорош, как и годы назад, руки такие же горячие, только теперь действуют грубее, исследуя каждый сантиметр тела омеги, но бережно, не тревожа гематомы, а член всё такой же внушительный, дающий почувствовать облегчение в течку, достаточно и половины длины.              Альфа хватает омегу за бедра и нетерпеливо опускает до основания, выбивая короткий вскрик. Феликс жмурится и отвешивает звонкую пощёчину, чем искренне удивляет Хёнджина, который даже не касается ощутимо покалывающего места удара. Рука у Феликса не такая лёгкая, как он предполагал, да ещё и на полном серьёзе врезал… Поучительно.              — Ещё раз так сделаешь, Хёнджин-а, — тяжело дышит омега, хватаясь покрепче за плечи альфы, — и я уйду.              Игнорируя угрозы и лукаво растягивая уголки губ, Хёнджин массирует ягодицы омеги, впивается пальцами в мягкую кожу. Феликсу это не нравится, он сглатывает, начиная двигаться, снова не опускаясь до конца, терпит самовольность, когда Хёнджин подаётся бёдрами, отбирая часть инициативы и добавляя свой темп. Но когда руки особенно сильно сжимаются на ягодицах, и альфа снова глубоко входит на всю длину, Феликс вскрикивает от боли и восторга, заваливается на широкую грудь, опираясь, и сбивчиво дышит.              Феликс наклонился, посылая к черту все свои мысли и обиды, внутренний голос, напоминающий о проёбе альфы, и поцеловал Хёнджина. Что-то быстрое, что-то… что-то, по чему он так сильно, невыносимо скучал. Он почувствовал, как альфа улыбнулся в поцелуе и ответил с не меньшей инициативой. Оторвавшись от влажных, блестящих слюной и припухших, искусанных им же губ, Феликс отводит взгляд в сторону. Это жалко. Он жалкий. Но на мгновение ничего не существовало, на мгновение они просто были… вместе и, как Феликсу показалось, были счастливы.              Омега трепетал и таял в сладком блаженстве от поцелуев и касаний альфы. Феликс не хотел позволять себе нежиться в приятных прикосновениях, но удовольствие разливалось по его венам, заставляя нервы гудеть от предвкушения — невозможно было отказать себе. Хёнджин целовал омегу в нос, целовал в щёки и коротко в губы, обнимал и прижимал поближе, боясь, что тот сбежит, как тогда в кофейне, или исчезнет, как он сам когда-то исчез. Феликс устал, он измотан и хочет спать, но улыбается, несмотря ни на что. Ему всё ещё нравится быть с Хёнджином, находиться в его объятиях и чувствовать себя особенным и желанным.              Потеряв власть над своим телом, рука омеги перемещается на затылок альфы, чтобы чуть сжать чёрные шелковистые волосы и притянуть голову ближе, впиться в его губы. Феликс почти не брезговал из-за того, что язык, сейчас исследующий его рот, ещё недавно вылизывал его сзади, только чувствовал еле ощутимые сладковатые остатки смазки на языке альфы. Хотелось просто поцеловать Хёнджина небрежно и как в последний раз, искусать его губы в кровь. Феликс прижался к альфе так тесно, как мог, продолжая ощущать высокую температуру его тела и твёрдые мышцы, гладить мягкие волосы. То, как сексуально Хёнджин выглядел, отстраняясь и разрывая поцелуй, чтобы вдохнуть, слишком возбуждало.              Это был другой Хёнджин, не такой, как раньше, альфа изменился внешне, его поведение и даже голос стали другими, но всё ещё доносились родные отголоски, и Феликсу казалось, что этот «новый» Хёнджин ничуть не хуже, даже лучше, желаннее, особенно после долгой разлуки. Секс с предателем оказался слишком хорош.              Несмотря на то, что Феликс кончил, он хотел большего. Этого было недостаточно, хотелось окончательно потерять голову от экстаза.              — Ты можешь, наконец, взять и нормально вдавить меня в кровать? — нетерпеливо говорит Феликс.              Альфа ухмыляется, сверкая потемневшими от возбуждения глазами, быстро скидывает замершего омегу с себя и нависает сверху, выдыхает в губы: «А я думал, не попросишь».              Феликс считает, что он достаточно сильный, самодостаточный, чтобы открыто заявить, что он хочет; желание немного подчиниться альфе — естественно, он заверяет остатки здравомыслия, что всё равно контролирует ситуацию, делает несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, потому что каждая клеточка тела омеги дрожала от вожделения и потребности.              Грубо развернув, Хёнджин вжал омегу грудью в кровать, дразняще поводил головкой члена по сочащейся дырочке, заставляя омегу отчаянно желать большего, прежде чем резко войти на всю длину. Феликс моментально сжимается и с усилием позволяет своему телу расслабиться под альфой, который медленными движениями вознаградил податливого омегу: нежно, неспешно заполняя снова и снова, каждый раз прижимаясь бёдрами всё плотнее. Хёнджин почти полностью выходит и снова мучительно медленно входит, заставляя омегу жалобно мычать и выгибаться в спине, приподниматься навстречу. Феликс стонал и тяжело дышал, с нотками отчаяния прося альфу быть грубее и быстрее, что, несомненно, нравилось Хёнджину. Альфа начинает совершать быстрые полноценные толчки, соглашаясь потакать желаниям омеги, тихо рычит, от чего Феликс испытывает особое удовлетворение, опьянённым от феромонов и возбуждения разумом осознавая, что это он до такого состояния довёл Хёнджина.               Тело альфы было особенно горячим благодаря гону и влажным от пота, запах шоколада слишком сгущался, душа, но Феликсу нравилась эта игривая асфиксия, проникающая в каждую частичку его лёгких и сердца, заставляющая быть честнее, стонать громче. Феликс вжался грудью в одеяло, комкая пальцами, и наслаждался этими ощущениями безудержного секса с Хёнджином; это то, на что он надеялся на протяжении долгих лет, то, что у него забрали и сейчас возвращают в полной мере. Феликс позволял делать Хёнджину всё, что ему заблагорассудится, главное, чтобы он всё ещё был рядом; одного лишь тяжёлого дыхания, окутывающего тело и разум запаха альфы, такого родного, навсегда отпечатавшегося в памяти, хватало, чтобы чувствовать искреннее счастье.              Феликс потерял счёт времени, ему было неважно, как долго это длится, — не хотелось заканчивать, хотелось больше и глубже… Не застыть в этом моменте блаженства, а проживать его снова и снова безостановочно.              Омега вскрикивает и кончает, когда чувствует особое напряжение, сквозь не соображающий разум проскальзывает боль от расширяющегося основания члена альфы. Ему кажется, это была самая мощная и потрясающая сексуальная разрядка, которую он когда-либо испытывал. Хёнджин заваливается сверху, вынуждая омегу сдавленно охнуть, ощутив всю тяжесть тела взрослого альфы, жадно вдыхает цветочный запах, не может насытиться горчащими ванильными нотами, проводит языком по тыльной стороне шеи омеги, который недовольно шевелится, собираясь скинуть с себя тяжёлую ношу, но отсутствие сил не позволяет. Хёнджин хочет до крови впиться зубами в эту тонкую светлую кожу и оставить метку, даже чуть прикусывает шею, но с трудом останавливает себя, просто утыкается носом в сгиб между шеей и плечом Феликса.              Боль быстро проходит, но дискомфорт заставляет тяжело дышать и поскуливать. Ощущение растекающейся внутри спермы одновременно и приятное, и отвратительное, внутри Феликс наслаждается тем, как альфа с утробным рычанием наполняет его до краёв, вжимаясь бёдрами, но отголосками здравого смысла понимает, что ситуация, мягко говоря, нехорошая. Мягко, потому что у омеги нет сил ругаться и драться, да даже думать, сейчас он измотан и хочет спать, хочет закрыть глаза и просто наслаждаться тёплой близостью, слушать дыхание альфы. Так долго, как только возможно.