Глава 8. Испытание духа
7 апреля 2025 г., 19:31
16 декабря, 1943 год
На массивном циферблате без десяти двенадцать ночи. Свеча — уже вторая по счету — поблескивает, растекаясь воском по маленькому металлическому канделябру. Час от часу она шипит. И шипение это, подобное томному вздоху, подкармливает литературный дух, повисший вуалью над диваном. Тем же занимаются редкие шарканья карандаша по бумаге и шуршание книжных страниц. Тимур умещается на краю кровати и, как ни странно, читает: ему с детства не особо импонировало художественное чтиво. Что еще более странно, так это то, что именно он читает, — «Олесю». Повесть Куприна. Да, дребедень. Да, нелепую сентиментальщину. Однако чем-то она да цепляет. Он и сам не в полной мере понимает, почему. Лишь догадывается: то ли в настроении дело? Оно такое… Лирическое? Сложно объяснить. Рядом Матвей. Минут двадцать назад он вытягивается на диване и, сгибая ноги в коленях, начинает ими воодушевленно болтать. Опять пишет. Тимур довольно часто бросает на него взгляд и с каждым разом всё отчетливее видит, как патлатая макушка всё ниже и ниже склоняется к исчерченным листам и как ступни качаются всё грустнее и грустнее. В какой-то момент это достигает своего пика: парень с протяжным стоном выпрямляет руки и стукается лбом о жесткие мебельные пружины. Тимур крупно вздрагивает, когда чужие пальцы ненароком проходятся по его бедру. — Не сочиняется? — откладывая рукопись в сторону, он шутливо постукивает по ладоням Матвея. Убирать их со своих ног он пока не спешит. — А чего так? — продолжает допытываться, когда подмечает отрицательные покачивания головой. Не дожидаясь ответа, он аккуратно вытягивает мятый кусочек бумаги из-под явно печального мальчишеского лица. — Ну-ка. — Мысли не подбираются, — бурчит Матвей, одним рывком подпирая подбородок ладонями и сморщивая нос. — Никак не могу развернуться. Тимур разглаживает бумажные складки и зачитывает. — Так, посмотрим… «Все слушают сводки с фронта, затаив дыхание»... Может, воспоминание из прошлого добавить? Событие какое-нибудь, мечту, что-то такое… — Все слушают сводки с фронта, затаив дыхание… — раздается сонное бормотание, а за ним спустя пару мгновений — приглушенный смешок. — А я вспоминаю, как упал на мяч в поле, вот было хохотание, — Тимур, поворачиваясь, прищуривается с наигранным вопрошанием. Парень театрально показывает сдержанность и хладнокровие, будто не он только что позабавился. — Так, понятно. Идем дальше, — Тимур приподнимает уголки губ и перебирает несколько строчек, пока не останавливается на одной. — «По радио поют про славный труд»… Ну говори, что ты там придумал, — предоставляет он слово, когда слышит прысканье. Матвей не стесняется. — А я припоминаю, как наглый голубь сцапал хлеб из моих рук. — Отлично, оставляем, — отпуская ситуацию, Тимур не сдерживает пару смешков. Они разбирают еще несколько набросков и чем дальше уходят, тем всё нелепее и смешнее. Матвей, увлекаясь, принимает сидячее положение и примыкает к его плечу. Тимур, такой же вовлеченный, не замечает этого, и его тело на подобный контакт негативно не откликается. Будто бы даже наоборот. — А говоришь, развернуться не можешь. Вижу, — удовлетворенно выдыхая, подтрунивает он юношу. Тот, озаренный приятной улыбкой, беспечно пожимает плечами, и получается так, что ввиду близкого расположения слегка толкает его в бок. Тимур без задней мысли решает пошутить, что, кажется, еще чуть-чуть, и парень спихнет его на пол. Он устремляет свои дымчатые глаза на знакомое лицо, и тогда планы резко меняются. Затея остается висеть на языке. На лице застыло выражение странной отрешённости, словно Матвей ненадолго отключился от реальности, собираясь с силами. Его взгляд, плавно курсирующий по нему, открытый, будто сейчас, в нынешнюю секунду, юноша дарит всего себя, показывает потаенные уголки своей души. Губы нервно подрагивают, хотя и продолжают оставаться улыбчивыми. Все это кричит о том, что человек перед ним стоит на пороге чего-то важного, переломного, что вот-вот сорвётся с цепи, освобождая от мучительного бремени тайны. — У тебя… Очень красивая улыбка. Тимур ощущает, как по щекам бежит легкая дрожь. Чудится ему, что не только об улыбке идет речь. И он не ошибается: Матвей, выжидая время, тянется к нему. Тогда очередной вдох застывает в горле, а вместе с ним — и целый мир. Тело будто бьёт током, и тот несется от головы до пят. Человек, с которым он знаком вот уже месяц, всё ближе и ближе. Ближе и ближе. И когда кончики носов чуть не встречаются, когда губы оказываются на расстоянии вытянутого пальца, Тимур приходит в себя. Дергается он — и дергаются перед ним. Возникает пауза, что длится, кажется, целую вечность. Серебристые глаза глядят в каштановые — и наоборот. Тимур, чувствуя подступающий к пальцам тремор, ждёт. Ждёт, когда огласят о неудавшейся шутке. Или о попытке взять что-то, что находится за его спиной. Однако дожидается лишь одного — оттока. Матвей неторопливо отстраняется и, отворачиваясь, склоняет голову. Значит, можно не сомневаться — его и вправду только что пытались поцеловать. Тимур не замечает, как преодолевает пространство между старой мебелью и спальней. И, кажется, слишком нервно закрывает дверь, так, что впору бы сестре проснуться. Благо, она не перестает сонно сопеть. Секунд двадцать Тимур тратит на то, чтобы заставить себя отойти от порога. Когда это ему удается, он присаживается около столешницы и, опираясь спиной о стену, вглядывается во тьму, туда, где руки бьет дрожь. Ноги окончательно немеют от шока. Получается, ему не казалось. Получается, зря он все эти дни убеждал себя, что у Матвея просто такая манера общения. Получается, всё это время Матвей и вправду вёл себя необыкновенно. И вправду относился к нему… По-особенному. Что касается подобного, то Тимур наслышан об этом. Невзначай из беседы одноклассников узнал о существовании таких людей. Таких, что питают симпатию к своему же полу. Однако слабо верил в их существование и тем более даже не предполагал, что столкнется с ними лицом к лицу. Ещё и в той вариации, когда чувства направлены к нему… Но это же неправильно. Не должен мужчина к мужчине иметь ничего подобного. Иначе для чего Бог создал два пола, если не для того, чтобы они терялись друг в друге?.. Может, всё не так, как кажется? Может, парень попросту запутался? Перепутал дружеские чувства с любовными? Да нет же, не похоже. Взгляд у него был, взгляд… Такой, какой он не раз созерцал у парней. И у тех, что безответно любили, и у тех, что состояли в отношениях. Такой же он и у отца отмечал. «Проклятие!» — кусая губы, Тимур запрокидывает голову. От ажиотажа, что пламенеет в груди, он непроизвольно злится на первопричину — на Матвея. Он не понимает, на кой черт надо было это делать. Неужели нельзя было придержать коней? Так сложно осознать, что ни к чему хорошему признание не приведет? Так сложно разглядеть, что чувства невзаимные? Невзаимные? От этой мысли сердце болезненно сжимается. Тимур леденеет на мгновение, после чего, сглатывая тягучую слюну, нервно вертит головой. Нет. Нет, это бред. Не может быть, чтобы у его чувства была такая же природа, как и у чувства Матвея. Не может быть. Это эмоции. Он, безусловно, просто на эмоциях. Именно они поселили в душе смуту. Ему нужно успокоиться, и тогда всё встанет на места. Должно встать.***
20 декабря, 1943 год
С тех пор проходит четыре долгих дня. Их взаимоотношения ухудшаются. Тот уровень общения, что они ранее достигли, теперь кажется далеким сном. Тимур, в отличие от Матвея, который пытается вести себя непринужденно, держится на расстоянии. Он сдержан, в большинстве своем не реагирует на вопросы парня, а если и отвечает, то односложно. Иной раз и вовсе издает лишь сухой краткий звук. И реакция Матвея на это его не заботит. Тимур крайне подавлен. Думает без перебоя, оттого плохо спит и часто мучается от боли в шее. Его всё злит. Эта злость выходит из берегов, подобно разбушевавшемуся морю. Она пожирает изнутри и одновременно с этим оседает на кожу, начиная жгуче ворошить скромный волосяной покров. Матвей. Тимур ненавидит его… И нет. Он не желает его слышать и желает. Он не хочет его видеть и хочет. Он жаждет его переезда и не жаждет. Нет… Он всей душой боится этого. Боится. Эти противоречия час от часу разрывают его. Они высасывают цвета, потому он сейчас больше похож на облупившуюся белую краску, нежели на что-то живое, человеческое. Что будет дальше? Остается только догадываться. Что касается Матвея, то в последнее время он зачастил коротать вечера в собственной квартире. После смены на заводе он словно испаряется, и до кромешной темноты о нем ни слуху, ни духу. По возвращении же он сразу тихо ложиться спать. Тимур, погрузнувший в собственных переживаниях, не акцентируется на этом, даже, можно сказать, не придает этому значения. И всё вплоть до сегодняшнего дня. Поначалу двадцатое декабря не впечатляет. Жизнь течет как обычно: очередное прощание с рабочим местом, очередной уход Матвея в свой дом и очередное проведение холодного вечера в не менее холодной гостиной. Если опираться на отработанную за трое суток схему, то следующим шагом должно было стать возвращение Матвея примерно к семи ноль-ноль. Однако судьба возымела иные планы на этот счет. Время — четверть восьмого. За окном уже сгущается тьма и снегопад, что показался первыми хлопьями еще два часа назад, начинает стремительно набирать обороты. А Матвея всё еще нет. Сперва Тимур, ослепленный мутной неприязнью, не заостряет внимание на долгом отсутствии. Потом же, спустя пару минут, испытывает первые уколы беспокойства. И с каждой новой секундой они становятся всё болезненнее. Вскоре отторжение окончательно рассасывается под раздирающим гнетом напряжения, и тогда Тимур наблюдает, как взволнованность, раскрываясь перед ним во всей красе, просачивается внутрь вместе с очередным сиплым вдохом. Где же? Идёт ведь? Проходит еще пятнадцать минут. Уже семь тридцать. В доме царит звенящая тишина, попираемая лишь стуком настенных часов, словно те тоже пытаются заглушить тревожное предчувствие, повисшее в промозглом воздухе. Тимур покоится перед столом над дрожащей свечой и обеспокоенно потирает пальцы, расфокусированно глядя перед собой. Он как никогда чает стук в дверь, но тот всё не раздается. Неужели что-то случилось? Ожидание превращается в пытку. Время измеряется не минутами, а мучительными вздохами, нервными движениями и бесконечным перебиранием в памяти одних и тех же мыслей. Одна из них — о ежедневном отходе. Тимур негодует: зачем же Матвей этим увлекся? Ответ находится сразу — неудобство. Ему явно в натяг находится рядом с ним, с тем, кто его отвергает и кто относится к нему с таким пренебрежением. И уйти же парень не может: отшельничество ведь, как известно, весьма опасное дело в нынешнее время. Получается, замкнутый круг. От мыслей об этом Тимур испытывает совесть. Чувство вины за столь ядовитое отношение вынуждает губы кривиться. Если б он реагировал иначе, может, не стоял бы здесь и сейчас, нещадно расчесывая руки. А теперь что? Тимур размышляет над сделанным выводом и в итоге, хмурясь, не соглашается с ним. Как «иначе»? Так, будто бы ничего не произошло, будто ему чхать? Нет, не вышло бы: случай серьёзный — следовательно, и душевное потрясение такое же, с ним так просто не управиться. Тогда так, будто чувства взаимны? А они что, взаимны? Тимур, хрипло вздыхая, измученно вплетает пальцы в волосы и смыкает веки. Над последним вопросом он, подобно блокадной крысе в клетке, бьётся уже который день. У него не получается дать однозначный ответ. Он верил, что та суматоха, состоящая из чувств, исчезнет, когда первое впечатление сдаст назад. Однако она осталась, продолжила сидеть в нем, будоража кровь. И он всё никак не может понять, что с ней делать — отвергать или… Принимать? Где-то трещит сосулька и, падая, разбивается о каменный выступ. Осколки льда царапают оконное стекло, приводя в чувство, вынуждая поставить акцент на том, что в нынешнюю минуту действительно важно. Случилось. С Матвеем точно что-то случилось. Можно было бы, конечно, предположить, что он остался в квартире. Однако Тимур знает, что это очень маловероятно: юноша не раз намекал на то, что пугается черни, сосредоточенной в ее углах ночью. И, к тому же, если бы он всё-таки надумал там переспать, то точно предупредил бы. Точно известил, несмотря ни на что: есть у него такой принцип. От осознания происходящего в груди всё покрывается льдом. Тимур переводит взор на окно и лицезрит черную бездну. В ней с неимоверной скоростью кружатся кристаллы. Всё даже хуже, чем в ту роковую ночь. Тимур ощущает, как мышцы деревенеют и горло сжимается. Ему, определенно, нужно выйти, но… Если он выйдет, не повторится ли с ним такое, что приключилось с матерью? И ведь он не один: за спиной его маленькая беспомощная девочка. Случись с ним что, и Рита в таком случае… Тимур спотыкается, не заканчивая чудовищную мысль, и тогда голову вновь заполняют трагические воспоминания. Раннее утро, грязь, прелые листья, голые ребра, лужа крови, бесцветные глаза — всё это давит на виски, заставляя голову идти кругом. Становится паршиво. И состояние еще больше искажается, когда мозг выдает ту версию, от которой мир враз глохнет. А если не выйдет, не произойдёт ли такое с Матвеем? Это соображение ставит невидимую точку в выдавшейся дилемме. Тимур стискивает зубы и, резко подхватывая свечу, разворачивается. Дай бог, пронесет. На плечи — коричневый ватник, на голову — меховую шапку, на ноги — валенки. В одну руку — керосиновую лампу, в другую — ключи, которые не с первого раза удается отыскать в кармане куртки. Чем ближе момент выхода в город, тем отчетливее ухает сердце в ушных раковинах. Когда всё готово, Тимур замирает перед массивной дверью — единственной преградой на пути к ночным кошмарам, и даже задумывает дать заднюю, но вовремя берет себя в руки. Ключ, хоть и не с первого раза, попадает в замочную скважину, и он выходит в подъезд. Квартира, уберегающая от того, что днем прячется в закоулках, а ночью выползает на охоту, остается позади. Первые десять секунд Тимур не двигается с места, вслушиваясь в окружающую обстановку и вглядываясь в темноту, что заполняет лестничные площадки. В тот момент он размышляет не только над тем, как теперь быть, но и над тем, что не переговорил с сестрой перед уходом. Очевидно, ему следовало предупредить ее или, как минимум, оставить записку с инструкциями на тот случай, если он вдруг не вернется. И Тимур допускает ту идею, чтобы сейчас заняться исправлением этой оплошности, но в итоге отмахивается от нее, когда прикидывает, сколько потратит драгоценного времени. Ему ничего не остается, кроме как легкомысленно убедить себя, что всё будет в порядке. Он начинает свой ход. Его нетвердые шаги гулким эхом разносятся по грязным лестничным пролетам, протягиваются по длинным затертым перилам и стихают где-то внизу. От этого внутри всё переворачивается. Добираясь до подъездной двери менее чем за минуту, Тимур обхватывает железную ручку и, про себя молясь Господу, покидает многоэтажный дом. Тотчас перед лицом предстают они — тьма, густая и вязкая, как смола, и пурга, завывающая подобно стае голодных волков и острыми клыками впивающаяся в немеющие щеки и глаза. Дальше метра ничего не разглядеть. Замечая, как в стеклянной колбе скачет хилый огонек, будто тоже испытывает страх, Тимур судорожно выдыхает ртом и направляет негнущееся тело в ту сторону, откуда обычно шел Матвей. Движение с трудом, но возобновляется. Чем дальше бренная оболочка отходит от знакомого здания, тем тяжелее становятся ноги. Дыхание сбивчивое и неглубокое, словно в лёгких не хватает воздуха. По спине пробегают мурашки, заставляя вздрагивать и озираться. Тимуру кажется, что за ним кто-то следит. Он никак не может отделаться от ощущения, что вот-вот произойдёт что-то непоправимое. Вот-вот кто-то выскользнет из пучины и выбьет у него почву из-под ног. От одной мысли об этом ладони вмиг покрываются липким потом. В какой-то момент тревога, расползаясь по телу, как яд, овладевает им, и он чересчур много уделяет внимания тому, что происходит сзади. Это несет за собой последствия. Когда Тимур оборачивается, то слишком поздно примечает черную фигуру, растянувшуюся перед ним на снегу. Он не успевает среагировать — и спотыкается об нее. — Вот дрянь! — предплечья вязнут в сугробе. Керосиновая лампа, что с маху бьётся о снежный покров, к большому удивлению, остается гореть. Недолго думая, Тимур рывком отползает от силуэта и цепенеет, с содроганием ожидая от него какой-либо реакции. И та следует: человек пару мгновений бубнит себе что-то под нос, после чего замолкает. И это бормотание… Эта интонация и манера подачи… Они кажутся ему до боли знакомыми. Кажутся такими привычными и, можно сказать, родными, что хоть ложись рядом и лежи. Тимур не знает, что думать. Теряясь в догадках, он решается на крайний шаг — подползает к незнакомцу. — Эй… Э-это же ты, да? Скажи, что это ты… — еле слышно шепчет он и не узнает свой же голос — до того надтреснутый. Тимур ни на что не надеется, освещая чужое лицо, оттого крайне изумляется, когда подмечает характерные черты. Тело неминуемо вздрагивает, будто сраженное фантомной пулей. — Это ты! Господи, Матвей! — стряхивая снежинки, прилипшие к бурым волосам, он склоняется к нему и обхватывает бледные щеки коченеющими ладонями. Матвей реагирует, преподнося бескрайнему ночному небу свои затуманенные карие глаза. — Что с тобой? Посмотри на меня. Ты что? Ранен? Где? — Да нет. Просто… Устал. Прилег чуток… — будто бы из последних сил бормочет он и по обыкновению пытается улыбнуться. Получается паршиво. Внимая это, Тимур ощущает, как к горлу подступает паника. — С ума сошел? Забыл, что нельзя так? Нельзя ложиться. Нельзя! — голос срывается и скачет. От одного взгляда на парня становится ясно, что покоится он здесь внушительное количество времени. В таком случае, если не поспешить, всё кончится плачевно. Всполошенный таким умозаключением Тимур в последний раз бегло окидывает глазами окружающую обстановку, после чего тянется к Матвею, не скрывая дрожь. — Идем. На плечо руку положи… Осторожно. Да, так. А теперь… Попробуй встать. Обопрись на меня. Ну же. — Не могу… Спать охота. В этом голосе, что ранее мелодичен и бодр, сквозит чем-то замогильным, и Тимур с ужасом понимает, что времени гораздо меньше, чем изначально предполагалось. — Нет, нельзя спать. Слышишь? Не спать! Матвей! Мы идем! Тут недалеко! Недалеко… — он как можно более бережно подхватывает юношу, после чего, сдавленно дыша от некоторой тяжести чужого тела, поднимает глаза на родное здание. Оно и вправду поблизости. Это снабжает толикой надежды на хороший исход. Путь кажется неимоверно долгим. Темное небо будто давит к заснеженной земле, а метель всё норовит опрокинуть. Шаги по выщербленным ступеням даются тяжело. По ощущениям, их несчетное количество. Однако конец находится — и перед носом образуется близкий сердцу дом. Как только квартира запирается, а лампа отправляется на ближнюю полку, Тимур укладывает Матвея на диван. Дальше — спешит в спальню, чтобы взять собственное одеяло. Рита еще не спит, играет в куклы в свете собственной свечи. Она встречает его круглыми карими глазами, требующими истолковать столь запыхавшийся вид. В ответ на это он лишь строго шикает «Сидеть здесь» и уходит, ненамеренно хлопая дверью. Потом. Всё потом. Матвей бессилен. Его кожа на щеках и кончике носа бледная, с неприятным восковым оттенком. Дыхание прерывистое. Взгляд рассеянный, словно он смотрит сквозь мир, не замечая деталей. Тимур страшится этого взора, но прикидывает, что он всё же лучше сомкнутых век. Благодаря бегу из угла в угол Тимур находит столько тряпья, сколько в глаза ни разу не видел. Он заматывает им Матвея с головы до ног, после чего ставит чайник. В ожидании, когда тот закипит, он пытается согреть чужие ледяные руки: трет их, обдавая горячим дыханием. Как это выглядит со стороны, его не трогает. В тот момент его вообще, кажется, ничего не может привести в смятение. Вода закипает — разносится пронзительный свист. Чашка заполняется, и Тимур, сомневаясь в цепкости своих неподатливых пальцев, обхватывает ее ладонями. Он подходит к парню и, несмотря на жгучий жар, расползающийся по кистям, стойко дожидается, когда тот примет хотя бы полулежащее положение. Матвей, к удивлению, усаживается, и это, несомненно, утешает. Получается, организм борется. Шанс есть. Пока пострадавший восстанавливается, потягивая кипяток, Тимур топит буржуйку. Оба молчат, и это безмолвие подчеркивает их истощенность и беспомощность перед здешним миром. В этой тишине чувствуется напряжение, ожидание. Она есть временная передышка перед новым рывком. Тем рывком, в результате которого должен пролиться свет на выдавшийся инцидент. Сумеречно. Зыбкие тени на стенах становятся безмолвными свидетелями всего, что происходит в комнате. Матвей допивает живительную влагу и теперь задумчиво вертит в руках кружку. Тимур замечает это. Он подходит и забирает посуду, после чего, постояв чуток, тихо садится на край постели, к парню боком. — Согрелся? — любопытствует абсолютно спокойно. Слышится тихое «угу». Тимур неспешно ставит чашку на пол. — Как так вышло? — Случайно, — еле слышно мямлят в ответ и вновь затихают. Этого, естественно, недостаточно. Тимур не реагирует, давая понять, что ждёт внятности и вразумительности, и Матвей, переводя дыхание, объясняется. — В последнее время я как-то… Быстро устаю. То есть, знаешь, тело будто ватное, не знаю. А так… Я вещь одну искал. И как-то не обратил внимание, что стемнело и снег пошел. И от этого, ну… Стало худо. Тимур сжимает губы и шумно вбирает грудью воздух. Пальцы, лежащие на коленях, сминают ткань черных брюк. Издевательство. — Что ты искал? На кой черт ты это искал? Это было так важно? Не могло подождать? Ты ведь знаешь, как опасна ночь! Знаешь, как опасна буря! Даже когда тело живо, черт возьми! А тут что! — срывается, значительно повышая голос к концу. Когда он осознает, что творит, то раздосадованно смыкает веки: с самого начала же наказал себе во что бы то ни стало не скалиться. — Прости. Устаёшь, говоришь? Это… Я просто… Ха-а… — складывая руки лодочкой и укладывая их на нижнюю треть лица, Тимур горбится. Снова наступает затишье. На этот раз кратковременное. — Извини, что заставил волноваться, — до ушей доходит искренность. Тимур оборачивается и медленно моргает, как бы говоря «да что ты». Тусклые бурые глаза тут же кидаются на него, бродят по его лицу, курсируя от одной точки к другой, а затем — никнут. Тимур дергает уголком рта: видимо, видок у него тот еще. — Тимур… — Тебя бы не стало, — жестко отрезает он, чувствуя, как в глотке образуется тугой ком. Когда третья попытка сглотнуть его не венчается успехом, он отпускает ситуацию и, устремляя взгляд в никуда, продолжает хриплым голосом. — Если бы я не рискнул, если бы не вышел, ты бы умер, понимаешь? Ты хоть осознаешь это? Я вот осознаю. И осознавать это… — на последней фразе эмоциональное состояние сильно корёжится, и очередной вдох, откликаясь на него, вязнет в гортани. Тимур, признаваясь себе, что не сумеет совладать с дальнейшими словами, отворачивается и мотает головой. Недосказанность липнет к небу и разрастается в нечто большее. От нее становится не по себе. Тело непроизвольно съеживается, будто от холода. Он чуть не потерял. Он чуть опять не потерял. Доносится шелест. К его плечам дотрагиваются, робко, неуверенно, словно боясь спугнуть. Тимур затаивает дыхание, но не сопротивляется, и человек, отслеживая это, совершает еще один шаг — обвивает его тело руками. Также нерешительно, будто прося разрешение приблизиться. Объятия. Тихие и успокаивающие, точно лекарство, залечивающее раны. В этих прикосновениях чувствуется забота, и Тимур, вздыхая, позволяет себе расслабиться: наклоняется назад, тем самым отвечая на такую форму физической близости. И тогда всё, что было, теряет значение. Над ухом — робкое дыхание, под плечом — вздымающаяся грудная клетка. Тимур ощущает слабое тепло чужого тела и в полной мере осознает: Матвей жив. Он здесь. Он рядом. Всё обошлось. Смыкая веки, Тимур впервые за четыре дня чувствует расслабление. Бдит не свинцовую усталость, не едкий зуд, а покой, такой безмятежный, какой он и не думал ощутить в ближайшую неделю. Так хочется, чтобы время замедлилось. Полночь. Квартиру окутывает сонная дымка, и единственный, кто ей не поддается, — это Тимур. Он не смыкает глаз не только потому, что следит за дыханием Матвея, изредка прислоняя голову к его груди, но и из-за скопа дум. Те снова навещают его в столь поздний час, только на этот раз не терзают. Они трезвые. Вместо того чтобы утяжелять голову, они ее остужают. А речь идет о приоритетах. Тимур вдруг понимает, что неправильно их расставляет. Да, он принимает ту мысль, что Матвей ему и вправду симпатичен. Все эти дни он конфликтует сам с собой, корпит над этим, отказывается в это верить, мучая не только себя, но и парня. И ради чего? Стойкой веры в то, что это «неправильно»? В условиях блокады, где каждый следующий день может стать последним, он размышляет над «правильностью»? В том мире, где люди, движимые желанием выжить, колотят друг друга, убивают друг друга, едят друг друга, он над «естественностью» размышляет? Не глупо ли? Будто бы глупо. Тогда… Почему бы не закрыть на это глаза? Почему бы не поддаться, раз хочется и хочется сильно? Почему бы в целом не попробовать пожить без предрассудков, навязанных извне? Дать себе волю, оттолкнуть от себя ежовые рукавицы, пустить всё на самотек… А там — выйдет, что выйдет. Решиться на что-то — это ведь даже лучше, чем не решиться ни на что. Разве нет? Он долго плавает в размышлениях, рассматривает всевозможные варианты, и в конечном итоге внутренний конфликт улаживается. Тимур решает поддаться порыву. И хоть в сердце его остается несколько сомнений, он всё же отмечает, какой подвижной становится грудь. В душе, где ещё недавно бушевали страсти и опасения, воцаряется приятная пустота. Точно как после сильной грозы, когда небо становится чистым и ясным, а воздух — свежим и прозрачным. Усталость от борьбы, от мучительных раздумий сменяется лёгким облегчением. От него клонит в сон. Тимур не замечает, как забывается, оставаясь на обшарпанном полу, около того, кто стал ему слабой струной.***
Утро начинается с дверного скрипа. Тимур, чувствуя неприятную ломоту в плечах, трет глаза и зрит Риту. Она, выскальзывая из спальни, скромно вышагивает к нему. Тотчас его навещает недавнее воспоминание, где он ведет себя с ней излишне сурово. Вслед за ним приходит понимание того, что надо бы извиниться. Подзывая сестру, он мягко сжимает ее ладони в своих и без подробностей объясняет, что приключилось. Под конец рассказа Рита устремляется к дивану и с жалостью вглядывается в бледно-розовое лицо Матвея. Тогда Тимур, поднимаясь, наказывает ей присмотреть за ним во время его отсутствия. Например, подать кипяток или принести ведро, но самое главное — не пустить на завод, под любым предлогом. Девочка безмолвно кивает, и он, нежно проводя рукой по ее коричневым волосам, идет ставить чайник: совсем скоро выходить. Выходить и брести туда, где его поджидает новое испытание. Предприятие встречает его тем же, чем и всегда, — пылью, свистом, грохотом, запахом керосина и немытых тел. Тимур шагает по коридорам, но не за тем, чтобы осмотреть рабочее пространство, а с целью найти руководителя, Яромира Андреевича. И он находит. Начальник, человек зрелого возраста, с короткими седыми волосами и вечно прищуренными зелеными глазами, некогда полный и крепкий, а теперь — худощавый, выкуривает дешевую сигарету в одном из дальних углов фабрики. Тимур сжимает кулаки, набираясь сил, после чего приближается к нему и без промедления открывает рот: — Здравия желаю, товарищ старшина. Рябинин на месте. — Приветствую-приветствую, — мужчина кивает пару раз и медленно затягивается. Сигаретный пепел срывается вниз, скатываясь по его испачканной рабочей форме. После того, как последний клочок табачного изделия тает в его пальцах, он бросает фильтр на грязный пол и без зазрения топчет ногой. В тот же момент следует та проблема, из-за которой Тимур и прибыл сюда на десять минут раньше. — А где тот, мальчишка этот? Не бачу Журавлева. Вы ж вместе с недавних пор бродить вдвоём стали. Чи ошибаюсь? — Матвей… Он в порядке, но... Сегодня не сможет. — Что значит «в порядке, но не на грядке»? А? Что это значит, солдат?.. А завтра? — Тимур отводит взгляд, и Яромир Андреевич, что прежде лишь хмурился, мечет перуны. — Что ж такое, а! Ленивцы! Разгильдяйцы! Опять разбирать то дерьмо, что вы учудили. Паршивец… Ну, ничего, ничего, я его проучу. Попляшет он у меня. Вот как вернется, так сразу. А там, может, и на увольнение пойдёт, черт драный… Тимур, страшась таких прогнозов, судорожно набирает грудью воздух и перебивает собеседника: — Позвольте, товарищ старшина, я разберусь с этим. Я найду способ выполнить и его работу, и свою. Если понадобится, и завтра разберусь, и послезавтра. Всё будет выполнено и в лучшем виде. Только… Не гоните. Журавлев не смог прийти по веской причине… Правда по веской. Начальник сначала косится на него с немалым удивлением, а потом хмыкает: — Эх ты, Рябинин. Заступаешься. Даже не знаю, хвалить тебя чи ругать за это… В нашем-то время, — устремляя задумчивый взгляд вдаль, он качает головой. — Иди, солдат. Работай, как работал. Сам я всё улажу. Иначе какой из меня старшина? — Тимур наблюдает, как на его вялые губы ложится тень улыбки. — Не собирался я детеныша Журавчика шпынять… Детеныш Журавчика, ха-ха. Знаешь, откуда это? Сашка, отец его, — друг мой лучший. Всем двором Журавчиком его кликали. Золотой человек был. Никогда в беде не бросал, даже если самому худо было. Не раз выручал… Вот, пришла пора отдавать должное. Не ему — так парнишке его. Хоть чем-то отдавать… — руководитель замирает на мгновение, что выдает его настрой, а за тем — подбирается и, складывая руки в замок, начинает путь в сторону махающих рабочих. — Ну, что стоишь? За рабо-ту! Напра-во! И... Эть два, эть два. Тимур провожает его взглядом, не трогаясь с места. Он вдруг понимает: так вот как Матвей устроил ему отдых в тот день, когда его обморок сразил. Хорошие связи имеет мальчишка. Интересно... Сколько же еще секретов таится в его душе?
