Глава 9. Действовать нужно сейчас
24 мая 2025 г., 21:38
***
К ночи двадцать первого декабря Матвей полностью восстанавливается. Возвращаются к нему и живость, и говорливость. И тогда же, в один из поздних часов, он их чуть не лишается. Тимур чуть не лишает. Получается так, что выясняются две вещи: то, что парень почти не ел в последнюю неделю, и то, что тем злополучным вечером разыскивались не значимые мелочи, а треклятые елочные игрушки. Нагоняй был неминуем. Благо, на следующее же утро образовавшиеся углы разглаживаются, и на предприятие они, наконец, уходят вместе. На дворе только двадцать второе декабря, а на пороге завода уже появляется тема грядущего Нового года. И по большей части разговоры об этом заходят не потому, что вот-вот наступит сорок четвертый, который, быть может, принесет победу, а потому, что в честь праздника выдается пиво. При упоминании алкоголя у многих работников в глазах принимаются плясать искры, и работа, как ни странно, движется как по маслу. Тимур, приверженец здорового образа жизни, не понимает их. Да и понять не стремится: ему всё равно. Как было, так и есть. В середине смены к нему неожиданно подтягивается Матвей. Еще более неожиданным становится то, с какой целью он подтягивается, — спрашивает о каких-то гвоздях и молотке, мол, есть ли они в квартире. Тимур недоуменно косится на него, но отвечает, что всё в гостиной: на гвоздях держатся фотографии, а молоток возле шкафа. Юноша бросает еще один уточняющий вопрос о том, можно ли будет использовать эти ржавые железки, и, получая краткий кивок, с воодушевленной улыбкой ретируется к своему месту. Глядя на то, как он пытается незаметно проскользнуть мимо начальника и в конечном итоге терпит крах, Тимур пожимает плечами. Что же на этот раз взбрело в эту голову? Всё проясняется тем же вечером. Оказывается, Матвей подается в творчество и решает реализовать «ёлку». Сначала он находит в гостиной более-менее чистый кусочек стены, между топкой и диваном. Потом рисует пышные ветви карандашом, проводя несколько раз по одним и тем же линиям, а затем — вбивает гвозди «на ветки», планируя повесить на них новогодние украшения. Пока парень возиться с этим, Тимур сидит неподалеку и, дивясь чужой фантазии, с ухмылкой наблюдает, как сестра ворует игрушки, одну за другой. Он ждет, когда Матвей обратит на это внимание. И дожидается. — Ага… Всё, да? Теперь она твоя? — растерянно улыбается парень, когда зрит Риту, прижимающую к груди затертую пухлую сову. Девочка уверенно кивает. — И остальные, как я понимаю, тоже? А на елку мы вешать что будем? — Рита супит брови и дует губы. Складывается впечатление, что она сейчас развернется и уйдет, но Матвей вовремя подхватывает общее настроение. — Давай так, смотри: игрушки повесят здесь до Нового года, он, вот, через пару деньков наступит, а вот как наступит, так ты сразу всё-всё заберешь. М? А сейчас поможешь мне их развесить. Рита загорается этой идеей и устремляется в спальню с намерением вернуть пестрые фигурки. Матвей смотрит ей вслед, и от его взгляда — шелковистого, исполненного искреннего чувства — Тимур прикусывает внутреннюю сторону щеки. В который раз его голову навещает дума о том, что творится с ним в последние дни: у него сердце не находит себе места. И этот трепет приурочивается ни к чему другому, как к его взаимоотношениям с Матвеем. Они ведут себя так же, как до инцидента. Не считая, конечно, что Матвей ведет себя с ним крайне аккуратно, даже чересчур: избегает длительного контакта, поспешно уходит от всяких вопросов, которые цепляют тему человеческих связей, чувств и так далее. Видно — боится тревожить ту рану, что только-только покрылась тонкой корочкой. Боится порвать хрупкую нить, что завязалась между ними. Однако Тимуру это не на руку. Такое поведение для него сравнимо с ударом под дых. Оно дезориентирует, вынуждая постоянно отступать, даже когда, казалось бы, цель вот здесь, только руку протяни — и достигнешь. Он никак не может признаться. Не может банально подобрать момент для признания, и это капает ему на мозги. Он и не думал, что будет настолько плох в любовных делах. От этого даже как-то прискорбно.***
23 декабря, 1943 год
На землю опускается тьма. Мороз рисует ледяные узоры на стеклах, в то время как в гостиной пыхтит старая буржуйка, отвоевывая у зимы крохотный островок тепла. Пока снаружи бушует стихия, здесь время растягивается, как смола на цветущем дереве, даря возможность отдохнуть и душой, и телом. Тимур покоится перед печью. Мерцающий свет играет на его полуопущенных веках, спускаясь по черным волнистым локонам, выбивающимся из общей массы. Очки дремлют в стороне, там же, где отдыхает приурочивающаяся к сегодняшней топке книга Вольтера. Название ей — «Философские повести и рассказы, мемуары и диалоги». На полу наблюдаются водянистые пятна — неизменные признаки банного вечера. От одного только взгляда на них тело в очередной раз пробирает приятная свежесть, и свежие черные брюки с темно-зеленой рубашкой обретают непривычную мягкость. В один из моментов над его плечом нависает Матвей, одетый в коричневый вязаный свитер и бежевые штаны. Он по-лисьи щурится и вытаскивает из-за пазухи стеклянную бутылку. — Смотри-ка, что у меня есть, — Тимур дергает бровями, как бы любопытствуя, как достал: юнцам ведь, не достигшим восемнадцати, не выдают. Парень присаживается подле него и с энтузиазмом дергает носом. — Мужику знакомому выдали, а он отказался. Сказал, мол, «был за здравие, здоровым и помру». Ну и я тут как тут, вот мне и перепало, ха-ха… Сейчас подумал, что можно было еще к Ярке шмыгнуть. Наверное, и там путем уговоров сорвал бы чего-нибудь… Хотя после двух дней отсутствия, да и вчерашней прорухи, ну, когда он заметил, что я свое место кинул… Будто бы нетушки. Будто сорвал бы только пинок под зад, и всё на этом. — Прямо-таки лишь пинок, — тотчас припоминая недавний разговор с руководителем, Тимур надевает очки и подпирает подбородок ладонью. — Будь ты чужим, то вполне, а так… Ты ведь с ним в ладах. Думаю, что-то да получил бы. Уже после пинка, конечно. Матвей бросает на него быстрый взгляд и, отмечая коварство в его приподнятых уголках губ, хмыкает: — Он тебе сказал, да? Что я ему не чужак. Раздается легкий хлопок, говорящий об освобождении бутылки от крышки. — Он. А ты чего молчал? — А к чему говорить? Хвастовство — не мое, а так — не к чему было, — Матвей подтягивает к себе два стакана. Когда один из них заполняется, юноша замирает на мгновение, точно от озарения. — А хотя нет, было к чему. В тот день, когда тебе плохо стало. Но… Мы, считай, незнакомцами друг для друга слыли. И… Словом, это не то, о чем надо шибко распространяться. Сам понимаешь: зависть — это тот еще шип в пятке, — фырча, он убирает бутылку в сторону и протягивает ему одну из кружек. — Держи. — Я не пью, — Тимур отрицательно качает головой, но парень не спешит сдаваться. — Да брось. Разочек можно, да и немного. М? — Матвей склоняет голову в бок и глядит на него так искусительно, что Тимур чувствует, как во рту пересыхает. Ну что за дьявол. — Нет, — кое-как справляясь с тягой, выдыхает он. Спустя пару мгновений юноша непринужденно пожимает плечами и оставляет стакан близ него. Вот это маневр. До чертиков манящий маневр. Такой, что в конечном итоге Тимур всё-таки сдается. — Хотя… Если только чуть-чуть… — как только его пальцы дотрагиваются до посуды, сбоку раздается тихое хихиканье. — Еще один смешок — и я тебя задушу, — слыша это, весельчак тут же спотыкается, заменяя смех кашлем. Тимур жалит его укоризненным взглядом, после чего прячет в чашке глуповатую улыбку. Пролетает некоторое время. Часы показывают без десяти одиннадцать. Тимур не проникается симпатией к горькому послевкусию, потому выпивает совсем немного, где-то полстакана. Матвей же выпивает гораздо больше и теперь мурлычет себе под нос курьезные байки о школьных годах. Он пьянеет, но не сильно: разум его если и затуманивается, то слегка. Другими словами, он, осознанно не задумываясь о последствиях, позволяет себе веселиться и делать всё, что только в голову взбредет. — Слушай, всё спросить хотел, но как-то руки не доходили, — в какой-то момент молвит парень, не завершая историю об одном ученике, который принес в класс таракана. Тимур, засматривающийся на чужую кисть у его бедра, рассеянно кивает. — А что это? Кладовка? Матвей указывает большим пальцем назад, на стену, параллельную им. Тимур неохотно оборачивается и зрит старую, покрывшуюся толстым налётом пыли дверь. — Это? Кухня. Там холоднее, чем в любой другой комнате, потому она закрыта еще с давних-давних времен. Он видит, как в карих радужках, полных алкогольного блеска, пробуждается исследовательских дух. — Можно? — Валяй. Получая разрешение, Матвей лихо поднимается. Не проходит и полминуты, как он, хватая свечку, исчезает в абсолютно черной комнате. Это путешествие длится довольно долго. Парень сообщает ему о каждой находке, будь то обыкновенный стул или же старинный сервиз без чашек. Кажется, он успевает изучить каждый уголок, прежде чем натыкается на то, что вызывает буйный восторг: — Ничего себе! Так у вас патефон есть! — А ну! Рита спит! — злобно шикает Тимур и, когда из глубин кухни доносится стыдливое «ой», успокаивается. — Ага, есть, не помню только, откуда… Вроде бы дедушка по маминой линии отцу подарил. То ли на день рождения, то ли на Новый год… Не помню, — раздаются скорые шаги. Тимур бросает взгляд через плечо, стремясь узнать, к чему такая спешка, и наблюдает то, что, собственно, следовало ожидать. — Ну и на кой черт ты его тащишь? Матвей, падая на то же место, с которого недавно вскочил, обращается к нему с неописуемым изумлением. — Как зачем? Запустить чтоб. Надеюсь, живой. Тимур моргает пару раз, после чего вяло качает головой, позволяя юноше делать всё, что вздумается. — Живой, конечно, куда денется. С того момента дом наполняется тихой задушевной музыкой. Вместе с патефоном Матвей тащит шесть пластинок, и на каждой из них записана мелодия, созданная Ленинградским джаз-оркестром Якова Скоморовского. Тимур вспоминает, что этот музыкальный коллектив приходился по сердцу отцу. Тот нередко приглашал маму танцевать под него в ночи. Иногда — просто так, чаще — после ссор. Всего несколько раз Тимур заставал их за этим и всегда задерживал взгляд больше положенного: танец их был изящен, чувствовалась в нем та любовь, что обычно на обозрение не выходила. Они безмолвно прослушивают три мелодии: «Лунный свет», «Вальс» и «Блюз». Матвей с охотой крутит заводную ручку, после чего, опуская иглу на край пластинки, начинает покачиваться в такт музыке. Тимур откровенно любуется им. В этот момент он кажется ему безмерно очаровательным. Положение дел меняется, когда они добираются до четвертого диска, носящего композицию под названием «Обещание». — О, что-то знакомое! Где же я это слышал? Где же… — шепчет Матвей и в пьяной манере запрокидывает голову. — Кажется, кто-то на день Интернационала под нее танцевал… Танцевал… — делая акцент на последнем слове, он расплывается в озорной улыбке и встает. Тимур округляет глаза, когда он начинает вальсировать, шагая то вперед, то назад. — Вот так, получается, танцевали. Сначала туда ступали. Потом… Сюда. И опять туда. И сюда… Слушай, а ведь получается! Получается ведь? — парень искренне смеется. Тимур, косясь на его неуклюжие и резкие шаги, тоже прыскает со смеху. — Плавней давай ступай. Ноги расслабь, а то как палки, — подкалывает он и, когда видит, какой на него бросают взгляд, вдруг понимает: попал. — О как!.. А ну-ка, ну-ка… — Матвей присаживается перед ним на корточки и с ехидной ухмылкой протягивает ладони. — Вставай. — Эй, нет-нет, я не… — Да давай! Почему нет-то? Повеселимся! Юноша резво берет его руки в свои и аккуратно тянет на себя. Тимур изумляется. Не он ли несколько часов назад и пальцем его задеть боялся? Алкоголь, видно, знатным бесстрашием его наделил… И Тимуру это нравится. — Ты и правда чудак, — наигранно цокает он и поддается. В просторной комнате, залитой мягким светом, второй раз звучат одни и те же аккорды. Два человека, подтрунивая друг друга, нарочито неуклюже вертятся, передвигаясь приставными шагами. Они располагаются друг напротив друга, на расстоянии, соизмеримом длине предплечья, и держатся за руки. Сначала этот телесный контакт отличается робостью, а потом, когда желание берет верх над разумом, — крепчает. Пока Матвей безотрывно следит за ногами, боясь оступиться, Тимур засматривается на него. На его лохматую шевелюру, на брови, на ресницы, на ровный нос, на тонкие улыбающиеся губы, на шею, на ярко выраженный поддергивающийся кадык, — на всё. И во всем этом он находит неземную красоту. Она неописуема. Он — этот юнец, прочно укоренившийся в его сердце, — неописуем. И его симпатия к нему такая же. От мысли о влюбленности душа жарко трепещет, словно бабочка в мае над цветком. Тимур проводит языком по губам. В тот же миг Матвей ловит на себе его блуждающий взгляд и медленно останавливается. Подмечая в нем некий импульс, который так и рвётся наружу, юноша не роняет ни слова. Лишь умиротворенно прищуривается, тем самым давая ему возможность сосредоточиться. Благодаря спиртному темно-каштановые глаза «оголяются». Теперь, помимо радушия, в них можно нащупать то самое нежное чувство, которое парень так старался в себе забить. Оно подталкивает Тимура. Шепчет ему на ухо одно-единственное слово «Сейчас». Сейчас. Действовать нужно сейчас. И он действует. Окружающий мир в один миг теряет свое значение. Перемещая взор с губ на карие глаза и обратно, Тимур чувствует, как очередной вздох замирает в горле, и робко подается вперед. Воздух вокруг густеет. Сердце начинает колотиться в ушах. С каждой секундой расстояние между ними сокращается, и в какой-то момент он чует горячее дыхание на своей коже. Оно будоражит, беря на себя роль последней капли. И вот, его губы касаются чужих губ. Легкое, невесомое прикосновение, подобное прикосновению пера птицы, вернувшейся с юга. Но в этом прикосновении есть все: и чувство, и надежда, и обещание. Мелодия затихает, и пластинка, треща, унимается. Тимур плавно отстраняется, неровно дыша и ощущая, как дрожит всё естество. Его щеки горят, но этот огонь ни в какое сравнение не идет с тем огнем, что постепенно разгорается на лице Матвея. Тот разом трезвеет и сначала взирает на него неверяще, с таким ошеломлением, будто его не поцеловали, а ударили. Потом шок сменяется тотальным осмотром: темные радужки резко впиваются в него, видимо, стараясь выведать признаки опьянения. Но их нет, и вскоре парень это понимает. Тогда рисуется довольно интересное зрелище. — Это сон… — разочарованно бормочет Матвей и никнет. Тимур застывает на две-три секунды, после чего дергает бровями и как ни в чем не бывало щипает его за руку. Слышится короткое «ай». — Ну что, проснулся? Матвей теряется на пару мгновений, а там, когда увязает в его взоре, — пуще прежнего краснеет. Бледные губы подрагивают, видно, сходя с ума от счастья, а глаза сияют, словно весеннее солнце на небосводе. — Кажется, нет, — шутливо отзывается юноша и трепетно стискивает его ладони в своих. Тимур облегченно выдыхает. Это произошло. Это случилось. Их души, наконец, прикоснулись друг к другу… Теперь всё изменится. Как раньше уже не будет. Они выбрали один путь, одну судьбу, одну дорогу на двоих. Дорогу, что, несомненно, полна ухабов, поворотов, рыхлого песка и… Зеленых полей, согретых яркими лучами. Дорогу, которая, быть может, приведет их к первой совместной весне.***
С тех пор неделя ускользает, как песок сквозь пальцы. В округе, за пределами квартиры, ничего не меняется: та же серость, тот же рабочий класс и те же обстрелы. А вот в доме всё иначе: кажется, сами стены стали на несколько оттенков светлее, не говоря уже о повисшей на них энергетике. С тех пор они оказываются в статусе «возлюбленные», но осваиваются в нём не сразу. Первые три дня ещё стесняются друг друга: несмело примыкают плечом к плечу, касаются ладоней, отводят взгляд и невинно целуются в губы. Одним словом, прощупывают почву. Но и не только по этому дела обстоят именно так. На взаимоотношения также влияет некоторая недосказанность. По крайней мере, она мешает Тимуру. Ему чрезвычайно не хватает обсуждения тех темных будней, что последовали после признания Матвея. И он решает раскрыть эту тему. Происходит это на заводе, в ту пору, когда они сидят у стены в общем помещении, ожидая подачу электричества. Тимур пытается изложить свои мысли, но в итоге путается и отмахивается. Матвей тогда уверяет его, что переживания излишни. Он всё понимает и принимает: сам же через это проходил, хоть и давно. Когда речь заходит об опыте, Тимур без раздумий любопытствует насчет него. И тут-то следует история о первой симпатии Матвея. О том, что в детстве ему нравился один парень, но признаваться он ему и не думал: видел, что чувства не взаимны. Не то, что в их с Тимуром случае. Сделав акцент на заключительной фразе, Матвей сознался, что отважился признаться ему, потому что «приметил что-то». Он не знал, какое решение примет Тимур, но всё же рискнул, и в итоге рад, что получилось так, как получилось. После освещения ключевой темы они обговорили ещё пару деталей, связанных с самоощущениями, и закрыли вопрос. Состоявшаяся беседа идет им на пользу. Тимур избавляется от некоторой скованности в движениях и даже позволяет себе млеть под знакомым напором. Матвей же, улавливая такое расположение духа, постепенно набирается смелости и задает всё новые и новые ориентиры. Одним из них становится глубокий поцелуй. Это произошло поздним вечером двадцать восьмого числа. Тогда они, искупавшись, уселись на диван и стали перешептываться обо всем, что только приходит на ум. И в какой-то момент, переглянувшись, сошлись. Поначалу инициативу проявил Тимур, потом же власть плавно перешла к Матвею. Тот, обычно обходительный и кроткий, внезапно показал напористость и провел языком по его губам. Тимур обмер на мгновение, но не отстранился, а наоборот — откликнулся. Первый горячий поцелуй получился скованным, неловким и излишне влажным, словом сказать, неудачным, но, несмотря на это, вызвал яркую гамму чувств. Не то, что гамму чувств, — и приятное тянущее ощущение в зоне паха, которое если и появлялось ранее в подобные моменты, то не было столь ощутимым. Когда поцелуй подошел к концу, Матвей совсем раскраснелся и уткнулся лбом в его грудь. Оставшиеся полчаса до сна он так и сидел, не отлипая ни на мгновение. И Тимур был бы совсем не прочь, останься они в таком положении на час или на два, или даже на всю ночь. Но они не могли себе это позволить: завтра на работу. Завтра вновь за ледяной станок, в гущу «мертвецов» с урчащими животами и шамкающими ртами. Завтра опять на войну. Перед ней необходимо хоть немного поспать. С того вечера уровень их взаимоотношений повышается, и сейчас они адаптируются в нем, привыкают к нему, как птицы к новой высоте полета. Той высоте, которой, казалось, в нынешнем мире невозможно достичь.***
30 декабря, 1943 год
Утро выдается ясным. Первый луч зимнего солнца, тонкий и тихий, крадется сквозь плотную пелену морозного тумана. Он касается заснеженной земли, и мир вздрагивает, пробуждаясь от долгого ледяного сна. Серебристо-серое небо дышит свежестью и чистотой. Тишина такая густая, что, должно быть, можно услышать, как растут сосульки под крышами усталых домов. Гостиная. Тимур, простаивая у стола, нарезает хлеб на завтрак, обед и ужин. Не раз в ходе этого он обращает взор к окну, и те виды, что пребывают за ним, приводят его в упоение. В такое упоение, что в какой-то момент он, забывая о голодном желудке, окунается с головой в свое давнее увлечение — начинает напевать себе под нос. С языка скатывается какая-то молодая песня, ни имени, ни автора которой он, к сожалению, припомнить не может. И когда кончается второй куплет, сзади внезапно раздается задумчивое: — «Любимый город»? Бернес, да? — Тимур, замолкая, оглядывается и лицезрит Матвея. Тот, «по-утреннему» улыбаясь, выходит из спальни и бесшумно закрывает за собой дверь. — У тебя красиво получается… Ну, петь. — Может быть, но явно не красивее, чем у тебя, — по-доброму ехидничает Тимур, ссылаясь на вчерашний «концерт». Тогда юноша по пути к заводу специально неказисто напевает пару частушек. — О, да я тот еще соловей! Внимая веселое фырканье, Тимур отворачивается и продолжает вести дела. Спустя пару мгновений Матвей подходит к нему. Выжидая короткую паузу, он обнимает его со спины и, укладывая подбородок на плечо, глубоко вздыхает. От этого вздоха, от того, как знакомые руки обвивают талию, как теплая грудь касается спины, Тимур затаивает дыхание. По телу начинают ползать мурашки, пальцы перестают ловко гнуться, и всё — абсолютно всё — забывается, исчезает. Остаются лишь они. Один на один. Так протекает некоторое время. Тимур уже расправляется с хлебом и теперь убирает со стола. И когда он достает тряпку, чтобы протереть поверхность, Матвей, доселе мирно молчавший, резко подает голос: — Тим, а вот… А вот чего б ты хотел? Ну, вот чему б ты был рад, если б оно появилось здесь и сейчас? Тимур ощущает, как сердце на мгновение сжимается, когда до ушей доносится вариация имени. Тим. Он никак не может привыкнуть к этому слову, хоть парень и активно пользуется им еще с той минуты, как только они вступили в отношения. Не может привыкнуть, конечно, не потому, что не нравится. Как раз таки наоборот. Кажется, это стало его небольшой слабостью. — Что за вопросы у тебя в последнее время? — риторически любопытствует он, насчитывая уже четырнадцать нескромных вопросов, что были заданы ему за последние три дня. — Не ответишь? — Да нет у меня ничего такого… Не знаю, серьезно, — Тимур хмурится в задумчивости и немного погодя выдает. — Ну, первое, что в голову приходит, — это картошка. Сам по себе ее люблю, а тут — давно не ел. Всё? Доволен? Руки, что до сих пор невесомо обвивали его поясницу, прижимаются чуть плотнее. Вслед за этим звучит удовлетворенное «ага». — А ты? — А я? Даже не знаю… — щебечут саркастично, после чего Тимур подмечает, как юношеские руки скользят по его запястьям и конфискуют тряпку. Еще пара секунд — и его разворачивают на сто восемьдесят градусов. Перед лицом предстает загадочно ухмыляющийся Матвей. На его голове вопиющий беспорядок; грязно-белая рубашка и бежевые штаны, в которые он одет, сильно мятые. От этого веет таким комфортом, что Тимур неровно вздыхает. — Даже не знаю. Темно-коричневые глаза спускаются ниже и заседают на его губах; ресницы начинают мелко трепетать. Сразу становится ясно, на что намекает парень. Однако Тимур перестанет считать себя собой, если упустит такую превосходную возможность поглумиться. — Раз не знаешь, то кыш отсюда. Отвлекаешь. Плавно расправляя плечи, он оглядывает Матвея из-под полуопущенных век. Тот не заставляет себя долго ждать — вливается в игру. — Правда? — Не сомневайся. Матвей склоняется к нему, а он, в свою очередь, остается неподвижен. Лишь дергает краешками губ, выдавая истинный настрой. — Вот как, значит. — Вот так. Между ними сохраняется всего пара сантиметров, но и их вскоре не остается, когда юноша испускает короткий смешок и подается вперед. Первое касание выходит легким. Они, оставаясь на поверхности, мягко сминают губы друг друга и вслушиваются в тихие вздохи. Затем Матвей льнет чуть сильнее, и Тимур отвечает на этот зов, скромно кладя руки на его предплечья. Поцелуй углубляется, становясь более требовательным. Все чувства разом обостряются. Тимур подмечает, как парень застенчиво подтягивает его к себе, сжимая края серой рубашки. Тогда от головы до пят разливается несильный жар. Дыхание сбивается. Проходит пять секунд, прежде чем Тимур первым отлучается от чувственных губ. — Буди Риту, — шепчет он и опирается руками о столешницу. Матвей не рыпается с места. Лишь хлопает щенячьими глазами и мнет те же края рубашки. Намекает. Тимур весело фыркает, одним пальцем поправляя очки. — Иди-иди, давай, — юноша вновь не повинуется. Лишь когда запечатлевает мимолетный поцелуй на его щеке, уходит, не скрывая своего довольства. Тимур в ответ на это лишь утомленно вздыхает, отмечая, как отрадно подрагивают колени. Еще один день, который начинается с хорошей ноты.***
31 декабря, 1943 год
Предновогодняя смена традиционно заканчивается поздравительной речью Яромира Андреева. Вещает он, как и всегда, пламенно и оптимистично, так, словно не ему накануне возвращаться в пустой дом: блокада отобрала у него и жену, и сына. Видно, что таким способом он стремится подбодрить бедняг, подобных ему, и Тимур его за это уважает. Как для остальных, так и для него, Яромир Андреев за это время стал своего рода отцом. На пути к дому Матвей внезапно сообщает, что забыл кое-что важное на заводе. Он задает бегуна, поэтому Тимур поднимается в квартиру один и в таком же гордом одиночестве ходит за водой. Хорошо, что банный вечер, который должен был быть сегодня, состоялся вчера, а то одного ведра бы на всех не хватило. Вечером Рита, предвкушая праздник, по собственному желанию убирается в квартире. Она заправляет кровати, протирает пыль и метет полы. Тимур несколько раз пытается присоединиться к ней, чтобы распределить нагрузку, однако она всегда капризно стукает ногой и толкует о самостоятельности. Тимуру ничего не остается, кроме как приглядывать за ней. В один из таких моментов в глаза бросается одна деталь, маленькая, но отчего-то знатно напрягающая. Синяк на руке. Тимур, нежно ощупывая его, интересуется у Риты, что стряслось: упала она или ударилась обо что-то? Сестра невинно пожимает плечами, и он, размышляя, опускает ситуацию. Вчера поутру она ходила за стаканом воды. Наверное, случайно ударилась о дверной проем и забыла. Сонливость — что сказать. Когда Рита отправляется дальше наводить чистоту, возвращается Матвей. Он отворяет входную дверь запасным ключом, который Тимур нашел и вручил ему еще пять дней назад. Пока парень расправляется с верхней одеждой, Тимур, скрещивая руки на груди, изучает настенные часы и устанавливает — долго его не было. Неужели опять что-то стряслось? Через малое время Матвей выглядывает из коридора и, приветствуя Риту, подступает к нему. Его ладони прячутся за спиной, а уголки губ, как и всегда, приподняты. — А вот и я. Ощущая приятное расслабление, которое всегда приходит, когда рядом оказывается этот мальчишка, Тимур сонно моргает. — Ты задержался. Случилось что? Улыбка на лице Матвея становится еще явственней и блаженней. После этого перед взором Тимура предстает то, что он никак не ожидал завидеть. — Да. Вот что. — Это… — Картошка! — внезапно, будто из-под земли, перед ними вырастает Рита. Она цепляется тонкими пальцами за пальцы Матвея и начинает их задорно трясти. — Матвейка, это же картошка, да?.. А давайте!.. Давайте её скушаем. Сейчас! Давайте сейчас, — девочка забирает небольшой мешок, в котором покоятся три небольшие картошки, и бежит разбираться с посудой. Парни несколько секунд смотрят ей вслед, после чего Тимур хватает юношу за запястье и отводит в другой конец комнаты, к кухне, подальше от детских глаз и ушей. — С ума сошёл? Зачем это? — лепечет он, не понимая, к чему была сделана столь крупная покупка. Праздник? Они ведь только недавно обсуждали, что Старый год спровадят скромно, без тех приобретений, которыми многие блокадники грешат. — А как думаешь? — Матвей в ироничной манере дергает головой. Тогда Тимур восстанавливает в памяти вчерашний утренний разговор, которому он не придал абсолютно никакого значения. Как оказалось, опрометчиво. — Дурак, — выдыхает он и, чувствуя, как щеки покрываются предательским румянцем, отводит лицо в сторону. Приятно. Ему, безусловно, приятно, но… — С барахолки, да? Господи, сколько же рублей ушло… В их время картошка — уникальный продукт. Она появляется на рынках крайне редко и имеет большую цену, что ни для кого не является чем-то удивительным: добывать ее очень тяжело и опасно. Насколько Тимуру известно, соотечественники посылают баржи с картошкой в Ленинград по Неве, а немцы всячески стараются предотвратить их прибытие. Они топят эти баржи. Овощи всплывают, и их вылавливают блокадники всеми возможными способами. В основном по ночам, потому что враги не дают — расстреливают. Так и получается, что позволить себе подобное удовольствие может не каждый. И это если говорить про обычные дни. К Новому году цены еще повышаются, ибо спрос увеличивается: возникают люди, желающие провести праздник, как следует. По их словам, «по-человечески». — Немного, не переживай, — воспринимая данное заявление, Тимур стреляет в парня вопросительный взор. Тот цокает с наигранным возмущением. — Да там интересная история получилась, но сейчас не об этом. Готовить давай. Зря я старался, что ли? Нет. Не зря. Тимур, стремясь выказать свое отношение, ловит себя на большом желании. Однако рядом сестра, поэтому приходится ограничиться маленьким. Он отпускает запястье и ведет руку ниже, после чего легко стискивает кончики знакомых пальцев, веря, что человек его поймет. И человек понимает: отвечает тем же. Пара секунд они глядят глаза в глаза, а дальше — расходятся в разные стороны. Расходятся, зная, что встрече быть, и желая, чтобы она случилась как можно скорее. Во время готовки Матвей делится с Тимуром своей «получившийся историей». Всё началось с преднамеренной лжи: парень сказал ему, что вернется на завод с целью что-то забрать, а сам отправился на барахолку. Он прошел ее вдоль и поперек и нашел одну-единственную точку, где торговали нужным ему овощем. Продавцом оказался грозный дед. Тот брякнул ему свою цену за три кусочка, и та, понятное дело, вынудила поежиться. Матвей тотчас предпринял попытку поторговаться, однако в итоге ни к чему хорошему это не привело: дед, разозлившись с полуоборота, вообще отказался ему что-либо продавать. Объявил, что если не купит он, то купит кто-то другой. По его словам, «на каждый товар найдется свой покупатель». Матвей, разумеется, постарался как-то выкрутиться из сложившейся ситуации, но мужчина продолжил стоять на своем. И в тот момент, когда парню показалось, что всё кончено, из-за спины старца показался юнец. Матвей не с ходу признал в нем того самого сорванца, которого месяц назад засек за кражей и которому вручил последние деньги. А сорванец-то его вспомнил. И тогда конфликт был разрешен: дед, узнав от ребенка, что он им когда-то помог, заметно просветлел и отдал ему товар по той цене, что он предложил. Матвей расплатился, по-тихому подкинув еще пару копеек, и распрощался, напоследок потрепав мальчишку по голове. Сказать, что он был рад тому, что тот жив, — ничего не сказать. Тимур слушал его с круглыми глазами и никак не мог отделаться от одной мысли: всё-таки всё, что бы ты ни сделал, возвращается. Судьба, в самом деле, такая занимательная вещь. И вот она — предновогодняя ночь. Окна, украшенные морозными кружевами, маленькая огнедышащая буржуйка, ёлка на стене, три теплых одеяла, запах сырости, дыма и пыли — те детали, что в этот вечер в совокупности создают особую атмосферу. Они проводят время вместе, втроем: тихо переговариваются на отвлеченные темы, устраивают спокойные игры и «заражают» друг друга зевотой. И так же бок о бок они встречают сам Новый год, разливая кипяток и подавая горячую картошку. В тишине звучат тихие слова молитв и пожеланий, шепот надежды, что этот год — не окончание, а начало чего-то светлого. Картошка получается вкусной. Рита ест, сидя рядом с елочными игрушками и не сводя с них глаз: осознает, что, раз стукнула полночь, можно забрать их себе. Тимур, отвлекаясь от еды, неоднократно тепло поглядывает на нее. При этом он не замечает, как поглядывают на него. Не замечает до тех пор, пока к уху не склоняются. — Вкусно? — горячее дыхание касается кожи. Тимур незаметно вздрагивает, но взгляд не переводит. Только шикает: — Сгинь. Здесь Рита. Матвей хмыкает и покорно отдаляется. Немного погодя Рита заканчивает с трапезой. Снимая все украшения, она топает в спальню. Матвей умиляется этому и провожает ее взглядом. Направляя лицо в сторону комнаты, он задерживается в такой позе, и тогда Тимур понимает, что пришла пора брать всё в свои руки. Истинно в свои руки. Он подсаживается к парню ближе и, беря его за подбородок, тянет к себе. Шок, запечатленный в глазах Матвея, доставляет ему удовольствие. Он смыкает веки и касается губами краешка его губ. И медлит. Не сразу отступает. Лишь когда подсознательно чует, что столько-то времени будет достаточно. Как только всё подходит к концу, Матвей, испуская глубокий вздох, размякает. Он берет его действующую ладонь в свою и прикладывает к щеке. Карие глаза прячутся под веками, и Тимур, глядя на столь безмятежную картину, смекает — еще. Он хочет еще раз его поцеловать. Еще раз. И когда он начинает движение, когда дистанция между ними чуть-чуть уменьшается, его окликает сестра. Настрой тут же сбивается. Каштановые радужки высвечиваются из-под ресниц. Секунда-две они так и сидят, странно взирая друг на друга, после чего Тимур шутливо треплет парня за щеку и поднимается. Поднимается, унося с собой несбывшийся поцелуй. Осознавая, что да, момент упущен. Но ведь не потерян навсегда. Успеется. Всё ещё успеется.
