The Critical Chapter // Главный критик книги

Эндрю возвращается домой, хлопнув дверью, от чего содрогается вся квартира. Нил, сидящий со скрещенными ногами на кухонном столе, не поднимает глаз от своего ноутбука. — Встреча прошла хорошо, я так полагаю. Эндрю бросает на него испепеляющий взгляд. Нил поднимает глаза, чтобы встретиться с ним, и они становятся такими несправедливо голубыми, что Эндрю подумывает вырвать их пальцами. Но вместо этого он опускается на табурет у плиты, сжимает и разжимает кулаки, нога подпрыгивает на подставке. Его тело не перестаёт гудеть с того момента, как он вышел из офиса. — Что было в этот раз? — спрашивает Нил. — Слишком быстро? Слишком медленно? Недостаточно жестоко? — Ничего из этого, — бормочет Эндрю. Он мысленно проигрывает встречу. Элисон сидит напротив него, сцепив наманикюренные пальцы над последней бумажной копией рукописи Эндрю. У неё слишком идеальные брови, вздёрнутые вверх до лба. Это знакомый взгляд, который Эндрю научился воспринимать как-то, что с этим всё ещё что-то не так. Она — лучший редактор, который у него когда-либо был. Иногда ему хочется, чтобы она была немного хуже. Нил закрывает ноутбук. Он откладывает его в сторону, опирается локтем на колено, а подбородком — о ладонь. Это тоже знакомый взгляд: расскажи мне больше. Эндрю уже не имеет привычки хранить секреты от своего соседа по комнате. Они живут вместе уже большую часть четырех лет, благодаря грубо намалёванному объявлению, приколотому к доске объявлений в местном продуктовом магазине. «Отчаянно нуждаемся в соседе», — гласило объявление. — «ДОЛЖЕН УМЕТЬ ВЗЛАМЫВАТЬ ЗАМКИ. 750 долларов в месяц + коммунальные услуги». Эндрю умел взламывать замки с девяти лет. Он взял объявление с собой домой. Как оказалось, Нил нуждался в человеке с такими навыками только потому, что постоянно запирался в собственной квартире. Он согласился пустить его к себе, если тот поделится с ним своими знаниями. Эндрю согласился: семьсот пятьдесят было вполне по карману студенту, а на Нила было приятно смотреть. Что он терял? Ответ: четыре года гордости. Раньше Эндрю гордился своей способностью пресекать любые привязанности, но быстро выяснилось, что Нил не из тех, с кем можно справиться. Он подпалит блинчики. Он оставит свою щётку в раковине в ванной. Он будет забывать выносить мусор каждую среду, пока кухня не будет наполовину заполнена мусорными пакетами. Он будет находить тебя в гостиной в два часа ночи, когда ты не можешь уснуть, а монстры не хотят тебя отпускать. Он воспользуется случаем, чтобы влезть во все бреши в твоём самообладании. Самое ужасное, что он даже не осознаёт, что делает это. Он делает всё это с самым невозмутимым выражением лица в мире. Как будто он не сеет настоящий хаос в стремительно разрушающейся психике Эндрю. — Секс, — наконец говорит Эндрю. Болезненно. — Ей не понравился секс. Брови Нила сдвигаются вместе. — В твоей книге есть секс? — Ты удивительно хорошо умеешь упускать суть. — Ты не говорил мне, что в твоей книге есть секс. — А ты думал, я пишу для детсадовцев? — Я бы не был так шокирован, если бы ты просто дал мне её прочитать. — Ты не будешь её читать, пока она не будет закончена, — говорит Эндрю уже, наверное, в миллионный раз. — По словам Рейнольдс, это всё равно дерьмо. — Плохой секс не делает всю книгу дерьмом, — возражает Нил. — А в чём её проблема? Эндрю колеблется. Его глаза скользят чуть левее глаз Нила, и это едва заметное движение, которое всё равно не ускользает от чужого внимания. Он слегка хмурится. Даже это ему идёт. Нил произносит: — Можешь не отвечать. Но он отвечает. Эндрю потерял способность отказывать ему где-то между первым и вторым годами. — Она сказала, что ей он показался… — Эндрю поджимает губы, произнося это слово, — некомфортным. — Некомфортным, — повторяет Нил. — «Неловким», я думаю, именно это слово она имела в виду. — Так и должно было быть? — Нет, Нил, моё нежное, эротическое, предварительное занятие любовью не должно было прозвучать как «неловко». Нил медленно кивает. Эндрю ждёт, пока осуждение пройдёт по его лицу, а затем ненавидит себя за то, что ждал. Это Нил, его лучший друг. Заноза в его душе. Когда это он успел сделать что-то подобное? — Эндрю, — говорит Нил спустя мгновение. — Могу я… ты хочешь услышать мой совет? Или ты просто хочешь, чтобы я тебя выслушал? Эндрю вскидывает бровь. — Похоже, тебе есть что сказать. — Точнее, спросить. — Кто я такой, чтобы останавливать тебя? Нил ничего не говорит. Эндрю хочется стукнуть его. Он вздыхает. — Давай, сходи с ума. Нил спрашивает: — Для тебя секс — это то, что ты чувствуешь? Эндрю не должен был соглашаться это слушать. Он должен был угадать этот вопрос за милю. Конечно, это было бы очевидно для Нила, который знает об Эндрю практически всё, вплоть до его ужасающей сексуальной истории. Нынешние отношения Эндрю с сексом, мягко говоря, сложны. Он отсасывает у случайных незнакомцев в задней комнате Сумерек Эдема, и на этом всё. У него слишком много выбили из-под ног, чтобы он мог зайти дальше. — Да, — отвечает Эндрю, застыв на месте. Потому что секс, как он его воспринимает сегодня, — это средство достижения цели. Это способ доказать самому себе, что удовольствие может быть и существует, когда он протягивает руку, что он не такой, как люди, которые причинили ему боль. Что секс может быть простым и незамысловатым, как мимолётный разговор на парковке продуктового магазина. Тем не менее Нил принимает это легко. Он раздвигает ноги, позволяя им свеситься за край кухонного стола. Эндрю улавливает понимание в его глазах и заставляет свои нервы успокоиться. — А ты не думал, — произносит Нил, — что, возможно, ты пишешь так, потому что это всё, что ты знаешь? Эндрю медленно моргает. Конечно, он думал об этом. Всё, что он знает, — это руки, прижатые к стенам, бормочущие соглашения и резкие, беглые прикосновения в темноте. Всё это в подавляющем большинстве случаев прекрасно. Он в безопасности, он получает удовольствие. И что с того, что оргазмы не становятся сокрушительными? Что с того, что он проведёт остаток жизни с собственной рукой на члене? Суть в том, что данная система работает. Он не собирается чинить то, что не сломано. — Это не имеет значения, — отвечает Эндрю. — Я никогда бы себе этого не позволил. Выражение лица Нила не меняется. — Почему? — Что это за вопрос? — Если мне кажется, что я знаю, это не значит, что так оно и есть. Эндрю огрызается: — Потому что я никого из них не знаю. Я никому из них не доверяю. Нил наклоняет голову в одну сторону, оценивая. Его взгляд не совсем фиксируется на нём, но Эндрю чувствует, что это так: по позвоночнику пробегают невралгические марафоны. Внимание Нила — смертельно опасная вещь. — И что будет если ты доверишься кому-то? — говорит Нил. — Нил. — А что, если бы ты доверился кому-то настолько, чтобы сделать это приятным для себя? — Это не имеет никакого отношения к моей книге. — Ты хочешь знать, что такое секс для меня, Эндрю? — Нил продолжает, наклонившись вперед. Теперь он смотрит Эндрю прямо в глаза. — Это приятно. Чаще всего это действительно здорово, потому что это происходит с людьми, которые мне дороги. Я чувствую себя ближе к ним. Я могу контролировать своё тело. — Это здорово, Нил, — говорит Эндрю. — Я рад за тебя. Нил закатывает глаза. — Не будь говнюком. Почему ты так уверен, что никогда не сможешь получить этого? — Почему ты думаешь, что мне это нужно? — Может, я просто считаю, что ты заслуживаешь хороших ощущений. — И ты мне предлагаешь это? И это шутка — в лучшем случае колкость, — но на лице Нила появляется выражение, которого Эндрю, кажется, никогда раньше не видел: отвисшая челюсть, широко раскрытые глаза. Как у собаки, которая только что услышала новый звук. Затем Нил открывает рот — этот чёртов рот — и говорит: — Да, думаю я это и делаю. Каждый мускул в теле Эндрю замирает. Он… правильно расслышал, да? Не сошёл ли он с ума? Да, думаю я это и делаю. Естественно, что в этот момент Эндрю погружается в мертвенность. Его голос сглаживается до монотонности, но Нил сможет уловить раздражение. Эндрю как бы хочет этого. — Хватит валять дурака, — говорит он. Нил хмурится. — А кто сказал, что я тут валяю дурака? — Возвращайся к своей херне про аспирантуру. Эндрю отталкивается от стола и, нахмурившись, направляется в коридор, но голос Нила останавливает его на пороге кухни. — Я серьёзно. — Нил. — Я знаю, что творю. Это не должно быть большой проблемой. — Нил. — Может, ты просто взглянешь на меня, хотя бы на секунду? Эндрю собирается содрать с него кожу живьём. Он зажмуривает глаза, делает резкий вдох через нос, но неизбежно делает то, что ему говорят, потому что, чёрт возьми, он не был рождён для того, чтобы быть податливым в руках этого парня. Нил перешёл к вертикальному положению. Он прислонился спиной к поверхности стола, склоняя ужасные кухонные люминесцентные лампы к своей воле с помощью, должно быть, самого настоящего колдовства. Как ещё человек может добиться такой мягкости, такой убеждённости и такой мучительной интенсивности одновременно? — Я не пытаюсь тебя переубедить, — продолжает Нил ровным голосом. — Тебе не нужно ничего делать. Это может быть даже кто-то другой; я уверен, что Кевин будет не против, если ты вежливо попросишь… — Иди в пекло. — И всё-таки. Это всё, что я пытаюсь сказать тебе. Эндрю не может смотреть ему в глаза. Каждый дюйм его кожи зудит, и разум воспринимает эту внезапную уязвимость как разрешение пролистать чудовищный файл с надписью «Нил» в голове: там есть лёгкое подшучивание, редкие, искренние улыбки — там Нил полуодетый, с него капает вода после утреннего душа. Там все сны, в которых он когда-либо появлялся — над Эндрю, под Эндрю, вокруг и внутри него. Нил у стены, чувственно раскинувшийся на одеяле, дышащий, стонущий, кричащий и… Эндрю собирается выброситься из ближайшего окна. Он поворачивается на пятках и направляется в свою комнату в конце коридора, не обращая внимания на то, что комната Нила находится прямо напротив его, и Нил не зовёт его второй раз.

***

В течение почти двух недель разговора как будто и не было. Нил вернулся к своим университетским хлопотам. Эндрю занимается всеми остальными правками, которые дала ему Элисон. Но он не перестаёт думать об этом. На самом деле, это опасно близко к тому, чтобы стать единственным, о чём он думает. В субботу он просыпается в одних боксерах. Он идёт под холодный душ и старается не думать о том, как Нил будет извиваться под его прикосновениями, как он будет оживать в пространстве между его ногами. Если Эндрю снова устроит беспорядок на планете, это его личное дело. Нил ждёт на кухне, когда появится Эндрю. Он тоже выглядит только что принявшим душ после возвращения с утренней пробежки. Он ест яблоко, и Эндрю старается не обращать внимания на то, как его губы прижимаются к кожуре. С тех пор как они поговорили, не было никакой неловкости — определённо не было. Всё было очень хорошо, прекрасно и нормально. По вечерам они смотрят телевизор на диване и вместе готовят ужин на кухне. Эндрю определённо не проводит всё это время в раздумьях, воспроизводя в голове тот разговор по ужасным кругам. Для тебя секс — это то, что ты чувствуешь? Может, я просто думаю, что ты заслуживаешь приятных ощущений. И всë-таки. Это всё, что я пытаюсь сказать тебе. Нил больше ничего не сказал, но не то чтобы он что-то скрывал. Эндрю знает его достаточно хорошо, чтобы понять, что он даёт ему время. Время подумать, потому что Эндрю ещё не сказал «нет». Не сказал прямо. И не знает, собирается ли. Потому что когда Эндрю занимается сексом, это ещё ничего не значит. Но если он будет заниматься сексом с Нилом, то почувствует это, как десяток грёбаных ударов по голове. — Планы на день? — спрашивает Нил, откусывая кусочек. Эндрю занят холодильником. — Спарринг. После этого отпишу тебе. — Я буду гулять с Кевином до поздна. Ты справишься с ужином в одиночку? — Без твоего кормления с ложечки? Уверен, я справлюсь. — Хорошо. Эндрю слышит, как Нил поднимается со своего места. Он держит руку на дверце холодильника, заставляя себя оставаться на месте. Он слушает, как шаги Нила становятся всё ближе и ближе. — Когда ты уходишь на спарринг? — спрашивает Нил, и звук внезапно становится правильным. Вот так. Дыхание Эндрю застревает в основании горла. Он не отвечает, гадая, не надавит ли на него Нил. Где он либо переступит черту, либо спросит Эндрю, где это, первым. Это дыхание Нила на его шее? Это статичность его кожи на локте Эндрю? Удар слева от него. Нил только что выбросил огрызок яблока. Щёки Эндрю горят. — Просто хотел узнать, есть ли у тебя время позавтракать, — говорит Нил, продолжая идти мимо мусорного бака, пока снова не оказывается в поле зрения Эндрю. — Я могу приготовить блинчики или что-то в этом роде. У Эндрю действительно есть время на завтрак. — У меня нет времени, — говорит он и захлопывает холодильник. Нил прислоняется спиной к прилавку. Он пожимает плечами, и это как камень с души. Этого достаточно, чтобы заставить Эндрю задуматься. Он обдумывает последствия этой фразы, на мгновение прокручивая её в голове. Бывали ли случаи, когда Нил не принимал одно из «нет» Эндрю с непреодолимым изяществом? Когда Эндрю не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы дать ему прямой ответ, независимо от контекста? Это не должно быть чем-то серьёзным. Нил смотрит на него. Эндрю всего в паре футов от него, благодаря их крошечной кухне. Было бы так просто протянуть руку и сказать «да» — обхватить Нила за талию руками и прижать его спиной к стойке, пока в позвоночнике не затрещат кости. Эндрю этого не делает. Он делает шаг назад от холодильника, вместо этого напрягаясь от магнетизма. — Ты ведь собираешься что-нибудь съесть? — спрашивает Нил. — Прежде чем уйдёшь? Эндрю берёт с прилавка одно из яблок Нила. Он подбрасывает его в воздух, притворяясь, что бросает в голову Нила, и поворачивает в коридор. Он ждёт, пока не окажется за надежной дверью своей спальни, чтобы прижаться к ней спиной. Нил должен знать, что Эндрю испытывает к нему влечение, — четыре года в одном пространстве с кем-то должны привести к любому количеству межличностных открытий, верно? Ему потребовалось достаточно много времени, чтобы признать, что они вообще существуют, что он вообще способен испытывать подобные чувства. Он не выдержит, если Нил тоже увидит это. Эндрю смотрит на яблоко в своей руке. Он поворачивает его то в одну, то в другую сторону, лениво задерживается на том, как на него падает свет. И вот тут-то и кроется проблема — запутаться во всех этих лишних чувствах. Очень грязные, очень липкие, очень болезненные. Принять предложение Нила — значит отделить эмоциональное от физического. Эндрю всю жизнь пытался сделать именно это — никогда прежде в таком контексте. Это значит, что нужно сделать всё возможное, чтобы не разрушить то, что у них с Нилом уже есть. Способен ли он на это? Эндрю снова смотрит на яблоко. Вспоминает губы Нила. Он понятия не имеет.

***

— Ты отвлёкся. Эндрю едва успевает увернуться от следующего удара Рене. Он отшатывается назад, босые ноги задевают резину коврика. Он отталкивается ногой, но Рене ожидает этого и проворно уворачивается. Прошло чуть больше сорока пяти минут. Большую часть этого времени Эндрю провёл, получая по заднице. Да, возможно, он немного отвлёкся, но это не его вина. У него много забот. Рене наносит ещё один удар — на этот раз по рёбрам Эндрю. Она попадает, и это резкий удар. Жжёт, но синяков не останется. Наверное. Рене знает его лучше, чем большинство людей. Она знает не только то, как он дерётся, но и его прошлое. Его страхи. Знает, что, когда в ресторане на его бургере оставляют лук, он скорее смахнет его, чем смирится и всё равно съест. Она знает, как ударить его, когда он становится таким: жёстким. Следующий удар Рене опрокидывает Эндрю на задницу. На задницу, потом на спину, и это отправляет весь воздух в его лёгких на пастбище. Она оказывается на нём быстрее, чем он успевает прийти в себя. Она прижимает его ногой к груди. Вряд ли это мягко. — Перерыв? — спрашивает она, не без злобы. Эндрю обхватывает рукой её лодыжку. Он толкает её вверх, чтобы немного уменьшить вес, но это бесполезно: Рене никогда не была уступчивой. Да, передышка сейчас как нельзя кстати. Эндрю стучит два раза, и она тут же отпускает его, давая перевести дух, протягивает руку, чтобы помочь подняться, и он идёт за ней к скамейке. Они садятся рядом друг с другом. Эндрю старается не тереть все больные места на своём торсе. Рене протягивает ему один из гейторейтов из своей сумки. Эндрю берёт его с кивком благодарности — больше, чем большинство людей получают от него, — и выпивает половину, после чего ставит его на место. Рене с наслаждением отпивает из своего стакана, как будто она не изводила Эндрю уже большую часть часа. — Как проходит процесс редактирования? — спрашивает она, словно между ними существует телепатическая связь, которая действует только в одну сторону. Она слишком хороша в этом деле — копаться в голове Эндрю, пока не найдёт то, что заставляет его дергаться. Сейчас она уже достаточно близко. Эндрю откидывает голову назад, к стене. Он следит глазами за вентилятором, кружась и кружась. На его веках выступает пот. — Нил предложил мне заняться сексом, — произносит он. Рене молчит несколько секунд. Вполне возможно, что Эндрю застал её врасплох, и это даже круто — её трудно удивить. Он опускает подбородок как раз вовремя, чтобы поймать её широко раскрытые глаза, а часть её губ — в лёгком шоке. Она быстро разглаживает их. — Предложил, — повторяет Рене, отставляя свой напиток. — И как это произошло? — Элисон не понравилось, как описан секс в моей книге. Нил вызвался помочь мне показать, как это делается. Рене медленно кивает. Эндрю видит, как поворачиваются шестерёнки. Они и раньше говорили о Ниле, с разной степенью чувств. В первый раз, когда Эндрю затронул эту тему, Рене стала мягкой, и этого было почти достаточно, чтобы отбить у Эндрю охоту говорить об этом снова. Сейчас у неё это получается лучше. Должно быть, после всех этих тренировок. — Понятно, — наконец отвечает она. — И что ты сказал? Эндрю выбирает место на полу и смотрит на него. — Ничего. — А что ты хотел сказать? Эндрю не хотел ничего говорить. Ему хотелось упасть на колени и прижать Нила к полу, но это не сильно отличалось от того, что он обычно чувствует. Рене пожимает плечами. Эндрю делает ещё один глоток своего напитка. — Что ж, — Рене немного растягивает слова. — Я бы сказала, что тебе стоит поговорить с ним об этом. — Но? — Но не похоже, что ты этого хочешь. Я не ошибаюсь? — Нет. — Хорошо. — Пауза. — Но ты мог бы подумать о том, чтобы поговорить с Кевином. Эндрю поворачивает голову так быстро, что едва не задевает нерв. — Кевином? Рене смеётся. У неё приятный смех, мягкий, но не покровительственный. Она говорит: —Да, Кевин. У него может быть для тебя совет. — Кевин, — тупо повторяет Эндрю, и тут его осеняет. — Они спали вместе. Теперь настала очередь Рене пожать плечами. Эндрю ненавидит её — ненавидит так нелепо. Откуда она это знает? Как Эндрю не знал? — Тебе придётся спросить у него, — уклончиво отвечает Рене. Эндрю сейчас наверняка взорвётся. Ему нужно что-то ударить, и, учитывая, что Кевин находится в своей квартире на другом конце города, Рене придётся это сделать. Он встаёт и протягивает руку вниз. Рене отставляет в сторону свой гаторед. — Ты уверен, что готов? Эндрю не уверен, имеет ли она в виду готовность к спаррингу или готовность к разговору о сексе с Кевином. Да и важно ли это? Через десять минут он получает ответ от коврика, прижатого к его лицу: нет.

***

На следующий день Эндрю встречается с Кевином за обедом, несмотря на то, что тот собирается всё время говорить о спорте, выбрать веганский ресторан и придираться к тому, что Эндрю решит заказать. Он обедает с Кевином и собирается терпеть всё это, потому что Кевин видел член Нила, и Эндрю должен знать, как это произошло. Они оказываются друг напротив друга в четверть второго. Конечно, на логотипе заведения, которое выбрал Кевин, изображена корова, а в меню есть безглютеновая альтернатива для каждого блюда. Кевин заказывает что-то с киноа, а Эндрю — хлеб, хлеб и ещё раз хлеб, полный глютена. — Итак, там было что-то вроде… — говорит Кевин, и что-то зелёное застревает между его правым и соседним зубами. — Я ничего не мог с этим поделать, но Джинджер убеждена, что это моя вина. Как будто я отвечаю за финансирование или что-то в этом роде. — О нет, — отвечает Эндрю, запихивая в рот кусок булочки. — Да. И не помогает то, что директор Канг так настроен на сокращение программы. Ты ведь помнишь предложение, которое он представил совету в сентябре прошлого года? Я тебе рассказывал? Он уже в четвёртый раз пытается внушить, что экси — это пустая трата денег, «расход университетских ресурсов». Как чертовски глупо, да? Эндрю кивает, медленно и с преувеличенной медлительностью. Он смотрит, сколько хлеба успеет положить в рот, прежде чем Кевин заметит. Пока что одна щека; пространство между зубами и нижней губой остаётся. Ему хочется, чтобы Кевин поторопился, потому что всё это начинает напоминать держание клубка влажных салфеток на языке. Эндрю не занимается спортом. Он занимался им в школе и немного в колледже, но это было скорее от скуки, чем от искреннего интереса. В то время он искал, за что бы ухватиться, — бетон под тупыми чёрными ногтями, — и смотреть, как кучка людей с тонкими бедрами перебрасывает мяч туда-сюда, было едва ли хуже, чем альтернатива. Кевин пытался убедить его не сдаваться — в конце концов, это то, что их объединяло, — но внимание Эндрю уже ослабевало. Второй курс вновь пробудил в нём любовь к английскому языку и способность находить утешение в словах, которые он записывал. Кевину потребовалось время, чтобы смириться с этим. Он до сих пор иногда ноет по поводу растраченного потенциала Эндрю, но только после того, как выпьет немного. В любом случае, нытьё — это скорее привычное дело. Напротив Эндрю Кевин принялся тыкать вилкой в своё жаркое. Он продолжает говорить, поэтому Эндрю отказывается от хлеба и заглатывает мокрую смесь целиком. Это… неприятно. — …Но я собираюсь поговорить с ней об этом в воскресенье, может, у неё есть какие-то предложения, — говорит Кевин, размахивая свободной рукой в воздухе. — Боже, как я ненавижу с ней разговаривать. Эндрю пожимает плечами. Он тоже ненавидит разговаривать со спортсменами. — Как… хм… книга? — Какая? — Твоя. Та, которую ты пишешь. — Покажи мне автора с одним единственным проектом. — Чёрт возьми, та, что про вампиров. Кровь, буквы и прочее дерьмо. — Не припомню, чтобы в повествовании присутствовало «дерьмо», — размышляет Эндрю, — но оно идёт. Смена темы, — думает он. Найди подходящий момент. — Нил рассказывал мне об этом вчера вечером, — говорит Кевин. — Он сказал, что ты уже на полпути к публикации, а ты ещё не дал ему почитать. Нил… говорил о нём? С Кевином? — Она не закончена, — отвечает Эндрю. — Он думает, что это потому, что ты его в ней обсираешь. — Как я буду его обсирать в вампирском романе эпохи Регентства? — Ты творческая и воинственная личность. Кевин накалывает вилкой несколько овощей и запихивает их между зубами. Эндрю смотрит, как он жуёт, и активно ненавидит напыщенный вид его челюсти. Однако, как бы Эндрю ни любил поиздеваться над ним, он умеет распознать, когда Кевин делает над собой усилие. Он платит за этот обед и спрашивает о книге Эндрю. Ещё в колледже Кевин едва мог заставить себя видеть дальше собственного носа — прискорбный побочный эффект от воспитания, — и Эндрю это вполне устраивало. Он тоже не был образцом социального здоровья, но сейчас они… ориентируются. Узнают, где им место, не сбривая для этого части себя. Но это не всегда облегчает разговор о подобных вещах. Эндрю легче говорить о чувствах с Рене, в то время как с Кевином список разрешённых тем невелик. «Секс» входит в него лишь иногда, и только если один из них пьян. К счастью для Эндрю, Эндрю — это Эндрю. Он не очень-то беспокоится о том, чтобы задеть чувства Кевина, и считает, что в данном контексте это было бы довольно сложно сделать. Всё, что нужно сделать Эндрю, — это спросить, каков Нил на вкус. Чтобы заставить Эндрю заговорить, Кевину требуется несносный набор звуков изо рта. Эндрю больше никогда не будет сидеть напротив него, пока он ест киноа. — Когда у тебя в последний раз был секс? — спрашивает Эндрю. Кевин поперхнулся. Возможно, это было ужасное начало. — Что… — Кевин прочищает горло. — Что за личный, блядь, вопрос. Эндрю запихивает в рот еще хлеба, говорит с ним во рту. — Ну? Кевин стучит себя кулаком по груди. Он откидывается на спинку кресла, брови сходятся над быстро краснеющим носом. — Какого чёрта ты хочешь знать? — Назови меня любопытным. — Я не собираюсь заниматься с тобой сексом. — Это хорошо. Я не предлагаю тебе секс. Кевин проводит рукой по лицу. Похоже, он сейчас жалеет об этом обеде. В защиту Эндрю можно сказать, что ему следовало с самого начала отнестись к этому скептически. — Прошлой ночью, — отвечает Кевин. Если бы Эндрю был таким же бессвязным. Вместо этого он откусывает ещё кусочек, притворяясь, будто эти два слова не приклеились и не заплевали ему мозг. — О, отвали, — закатывает глаза Кевин. — Это был не Нил. Я не настолько бестолков. — И что это означает? — спрашивает Эндрю. — Ты смотришь на него так, будто хочешь его съесть. — Ты путаешь «съесть» с «убить». — Пауза. — Почему это так важно? Кевин пожимает плечами. — Ты… мы друзья. Ты и я, я и Нил. Я бы не стал… прекрати смотреть на меня так. Эндрю, чьи глаза в данный момент фактически приклеены к салфетке, говорит: — Я не смотрю на тебя. — Смотришь. Ты практически… — Кевин. — Дело в том, что я не спал с ним. Это была девушка из бара. Её звали Мэдди. — Была? Что ты с ней сделал? — Это. Это Мэдди. — Ты уверен? Она не лежит где-нибудь на дне карьера? — Нет. Более того, через пару дней она придёт к нам на ужин. — О, значит, именно тогда ты и спрячешь её тело. — Заткнись, — Кевин провел вилкой по столу. — Она мне нравится. Не порти мне удовольствие. Эндрю поднимает бровь. — Так хорошо провёл ночь? — Тебе нужен счёт? — Не напрягайся, это был просто вопрос. Кевин снова откидывается на спинку кресла. Он слегка краснеет, что забавно, хотя и немного необычно для него. Эндрю внимательно следит за его выражением лица, чтобы понять, что он серьёзен. Тот факт, что Кевин приглашает кого-то на вторую ночь, сам по себе грандиозен. Эндрю откладывает «Мэдди» на потом. Он смотрит, как Кевин запихивает в рот очередной кусочек. Эндрю перекатывает слова во рту, формулирует их и перефразирует. Прежде чем заговорить, он выжидает, пока Кевин проглотит. — Ты не спал с Нилом, — говорит он, — но раньше спал. К чести Кевина, на этот раз он не поперхнулся. Однако он откладывает вилку и с тяжёлым вздохом откидывается назад. Клок грязно-чёрных волос выпадает, и это похоже на метафору. — Да, — говорит Кевин, — давным-давно. — Как давно? — Три года. — И сколько раз? — Дважды, Господи Иисусе. Хочешь знать, что мы делали до? После? Подробный список сексуальных актов? — Оставь это для Мэдди, — Эндрю снова начинает рвать свой хлеб. Кевин сужает глаза. — Почему ты спрашиваешь? — Не будь тупым. — Я знаю, что ты хочешь трахнуть его, но почему сейчас? Почему… — Кевин сморщил нос и свёл брови в знак осознания. — Боже мой. Он спросил тебя. — Я так понимаю, это его привычка. — Что ты ответил? Неужели вы уже… вы действительно переспали? — Сначала мне нужно узнать, серьёзное ли это предложение. — Значит… ты спрашиваешь меня. Эндрю банально кивает. Он не обращает внимания на пассивное благоговение на лице Кевина, когда тот отрывает последний кусочек хлеба и приступает к картошке фри на своей тарелке. Когда они только съехались, Нил был таким же нечестным, как и все остальные. Он лгал обо всём, начиная от своего любимого цвета и заканчивая происхождением длинного серебристого шрама вдоль голени. Правда доходила до него медленно, по крупицам. Нил научился доверять Эндрю, а он научился верить в это доверие. Любимый цвет Нила — зелёный. Этот шрам ему подарил отец. Однако, когда речь заходит о чём-то столь грандиозном, Эндрю не совсем понимает, на чём он остановился. Возможно, где-то слева от скептика, но изрядная доля этого скептицизма объясняется собственным ошеломляющим страхом Эндрю. Нил — честный человек, по крайней мере, с точки зрения Эндрю, но не в этом ли, блядь, проблема? — Эндрю. Выражение лица Кевина не сильно изменилось — он по-прежнему выглядит зажатым, — но его рот стал немного мягче. Эндрю хочется ткнуть в него вилкой. — Он не стал бы предлагать, если бы не хотел этого, — говорит Кевин. — Он не собирается делать это странным или отшивать тебя после этого. Он — Нил. Ты же знаешь. Эндрю опускает взгляд на свои руки. У него закончилась картошка фри, которую нужно было разделывать, а их было не так много, поэтому он принялся ковыряться в кутикулах. — Всё не бывает так просто, —категорически протестует он. — Он Нил, — вторит Кевин. — Это всегда очень просто. — Затем: — Он хорош. В сексе, я имею в виду. Я говорю, сделай это. Эндрю бросает кусок хлеба ему в лоб. Кевин шипит: — У меня непереносимость глютена, ты, козёл.

***

Ноги Нила лежат на его коленях. Эндрю держит руку на голой лодыжке Нила. Снаружи солнце уже несколько часов как скрылось за линией горизонта. В этом нет ничего необычного. В первый раз, когда это случилось, инициатором был Эндрю. Его попытка проникнуть в сферу случайных физических прикосновений не могла быть исследована ни с кем, кроме Нила, и в момент храбрости и ложной надежды он захотел попробовать. — Можно тебя потрогать? — спросил Эндрю на полпути их ежеквартального марафона по «Парку Юрского периода». Нил, приклеившись глазами к экрану, ответил через рот, набитый попкорном. — Да, конечно. Ни малейшего колебания. Они пересаживались, пока спинозавр засовывал морду в самолет. Было несколько пререканий — «ты такой чертовски костлявый», «тебе обязательно было надевать свои драные штаны?» — но всё обошлось. Тихо, но хорошо. Эндрю ощущал каждую точку контакта как завершённую цепь. — Хорошо? — спросил Нил. Эндрю кивнул, не веря, что сможет говорить. Ему хотелось провести рукой по икрам Нила, взять его за колено и притянуть к себе. Но всё, что ему удалось сделать, — это дернуть большим пальцем. Это было в прошлом году. Сейчас Нил изредка кладёт голову на плечо Эндрю, а руку — на его ладонь. Сегодняшний вечер — едва ли не один из таких. Они смотрят «Мир Юрского периода», и Эндрю не упускает иронии. — Эй, — говорит Нил, тыча большим пальцем в экран. —Почему все лысые мужчины в этой франшизе в итоге погибают? Эндрю пожимает плечами. — Подсознательное влияние. — В отношении чего, общепринятых стандартов красоты? Исправь эту редеющую линию волос или станешь пищей для ящериц? Это не кажется мне очень уж сублиминальным. — Кожа головы отражает свет. Следовательно, это маяк. — Тогда это должно быть так же и для блондинов. Не думаю, что дело в этом. — Тогда какова твоя теория? — Я только что сказал тебе. Дискриминация. — Корм для рептилий. — Что? — Ты сказал «пища для ящериц». Это была бы еда для рептилий. Динозавры технически не относятся к ящерицам. — Не дай бог, чтобы моя шутка про динозавров оказалась фактически неточной. — Просто говорю. Первый «Мир Юрского периода» подходит к концу. Индоминуса утаскивает под воду мозазавр. Эндрю проводит лёгким движением по лодыжке Нила, и в кои-то веки ему всё равно, что Крис Пратт ещё жив. Нил не отрывает глаз от экрана. Эндрю наблюдает за ним, фиксируя каждое изменение языка тела. Анализирует. Он не стал бы предлагать, если бы не хотел этого. Кевин, хотя и много чего умеет, никогда не был хорошим лжецом. Это не полностью развеяло страхи Эндрю. Он всегда будет уверен, что Нил слишком хорош, чтобы быть правдой, что однажды утром Эндрю проснётся и обнаружит, что всё это время он был один в этой квартире. Потому что его удача, в конце концов, всегда была конечной. Медленно наполняется, быстро иссякает. Миньярды рождаются с определённым сроком годности, а у Эндрю он уже давно истёк. В последний раз, когда Эндрю так сильно чего-то хотел, это закончилось цепочкой мелких порезов по центру каждого запястья. Сгоревшая машина, почти два года в колонии. Это был, мягко говоря, познавательный опыт — урок того, что Эндрю разрешалось иметь и хранить. Нил никогда не мог вписаться в это. В тот момент, когда Эндрю впервые положил на него глаз, какая-то часть его сознания поняла, насколько невозможным он окажется. Ты станешь проблемой, — вспомнил Эндрю, подумав об этом, как о грехе, когда Нил вручил ему ключ. Но дело в том, что Эндрю уже принял решение. Он уверен, что это далеко не лучшее решение года, но Нил — единственный, кто заговорил об этом. Он хочет этого, пусть и не так, как Эндрю. Они достаточно уважают друг друга, чтобы держать всё под контролем. А если всё же случится так, что Эндрю не выдержит, Аарон, конечно, позволит ему занять диван, пока он не найдёт новое место. У Ники есть свободная комната в Германии. Жизнь продолжалась бы. Эндрю никогда не пришлось бы видеть Нила вновь. Нил фыркает на экране, отвоёвывая внимание Эндрю. Свет телевизора очерчивает его мягким белым цветом, делая акцент на тенях. Во рту у него появляется лёгкое причмокивание, которое было так редко, когда они только познакомились, но теперь стало обычным явлением, когда они остались наедине. — Если бы это была моя сестра, — говорит Нил, — думаю, я бы сначала её ударил. А потом обнял бы её. Эндрю кивает. — Аарон ударил бы меня. — Ты бы никогда не допустил ничего подобного. Ты отличная нянька. Нил поворачивает голову, чтобы посмотреть на него, как раз когда начинают идти титры. Эндрю проводит большим пальцем по выступу лодыжки, и Нил, слегка хмыкнув, прижимается к нему. Эндрю вдруг становится очень благодарен за подушку между его промежностью и ногой Нила. Эндрю делает размеренный вдох. Он смотрит на часы над телевизором — почти десять тридцать — и решает, что, если они собираются поговорить об этом, это должно произойти до того, как закончатся титры. Вряд ли он выдержит разговор в мёртвой тишине. — Я вчера обедал с Кевином, — говорит он, как будто это имеет какое-то отношение к делу. Нил, однако, никогда не сможет оправдать себя тем, что его особенно раздражает случайная смена темы, не тогда, когда он сам является её королем. — Как всё прошло? — спрашивает он. Эндрю собирает всё своё самообладание. — Он сказал, что вы когда-то спали вместе. — Господи, — хмыкает Нил, слегка посмеиваясь. — Что… как это вышло? — Я спросил. — Зачем? Эндрю смотрит на него. Брови Нила сдвигаются вместе, взгляд фиксируется на точке между глаз Эндрю. Улыбка на его лице исчезает вместе с неведением. — О, — произносит он, не двигая пальцами, которые постукивали по колену. — Ага. Да, это случилось. И Эндрю действительно не угадал со временем, потому что именно сейчас титры решают затянуться. Телевизор возвращается к экрану выбора, и Эндрю клянётся, что чувствует биение своего сердца в горле. Обычно, когда Эндрю хочет секса, ему не приходится уговаривать себя, чтобы попросить об этом. С незнакомцами всё просто: это договор. Легко, когда они не лежат на коленях Эндрю. — Это было всего пару раз, — неожиданно продолжает Нил. — Ничего серьёзного, просто… ну, ты знаешь. Эндрю не кивает, потому что ему жаль, что он этого не сделал. Жаль, что он не знает, как заполучить Нила. Остаётся надеяться, что это его научит. — Твоё предложение в силе? —спрашивает Эндрю. Икра Нила напрягается под его рукой. Его брови взлетают вверх, но Эндрю видит, что тот хочет что-то спросить. — Ты… серьёзно? — Нил приподнимается на локтях. — Эндрю. — Кевин сказал, что ты не спрашиваешь, если не хочешь этого. — Я бы не стал. Я правда это имел в виду. Действительно. Эндрю делает вдох через нос. — У меня есть правила. — Хорошо, — легко соглашается Нил. — Я никогда не делал этого раньше. — Это нормально. — Я хочу сделать это сейчас. Нил опирается на спинку дивана. Он медленно спускает ноги с коленей Эндрю и всё время смотрит на него. Руки Эндрю безвольно опускаются на подушку. А Нил непредсказуем. На этом диване, в этой квартире. Эндрю прогнозирует нежный изгиб его губ перед тем, как он заговорит, его раздражающую искренность. — Я не собираюсь спрашивать тебя, уверен ли ты, — говорит Нил, что глупо, потому что это вопрос. Эндрю тянется к пульту и выключает телевизор. Комната погружается в темноту, за исключением ближнего света над кухонной раковиной. Глазам Эндрю требуется время, чтобы привыкнуть к темноте, и, когда он это делает, они возвращаются, чтобы ещё раз вглядеться в черты лица Нила. — Да или нет? — спрашивает Эндрю. Нил кладёт руку ладонью вверх на подушку на колени Эндрю. — Да. Эндрю смотрит на ладонь Нила в течение нескольких минут — часов. А скорее всего, секунды. Он подумывает соединить их пальцы, но вместо этого аккуратно обхватывает запястье Нила и поднимает его на ноги. Идти по коридору приходится молча. Эндрю ждёт, пока Нил пройдёт мимо него, прежде чем выключить лампу в гостиной. Ему хочется, чтобы Нил что-нибудь сказал, хоть что-нибудь, но этот болван, наверное, боится проделать отверстие во всем, что бы это ни было. Во что бы ни превратилась эта ночь. Они останавливаются перед дверью в спальню Нила. — Здесь? — спрашивает Нил, потянувшись к ручке. Эндрю кивает. — Тут немного беспорядок. — Хорошо. Нил заходит внутрь. Он оставил лампу включённой, и свет мягкий, жёлтый. Комната Нила — это мешанина нейтральных, светлых и бежевых тонов. Каждый всплеск цвета — свидетельство того, насколько постоянным Нил позволил себе стать за годы, прошедшие с момента переезда сюда. С тех пор как он встретил Эндрю. — Я бы убрался, если бы знал, что у меня будут гости, — бормочет Нил, пиная грязную рубашку по полу. Эндрю закрывает за ними дверь. — Мне всё равно. Нил снова поворачивается к нему лицом. Он не вырывается из рук Эндрю, и Эндрю приходит в голову мысль, что он, наверное, чувствует, как тот дрожит, и, вероятно, уже слишком поздно убеждать его в обратном. — Итак, я не знаю, как ты обычно делаешь это, — говорит Нил и останавливается. Эндрю пытается, но не может найти слов. На мгновение он снова чувствует себя ребёнком, невнятным и слабым в коленках. Впервые за многие годы он становится маленьким перед Нилом. Рука Нила крепко сжимает его руку. Он снова поднимает взгляд на Эндрю, и это… что ж. Эндрю чувствует себя немного больше. — Можно тебя потрогать? — спрашивает Нил. Эндрю удивляется, что нашёл в этом юмор. — Ты прикасаешься ко мне. — Хорошо, а где ещё я могу тебя коснуться? — поправляет Нил. Затем: — Это может быть сейчас, или потом. Эндрю качает головой — он не хочет, чтобы это было потом. — Голова, руки и плечи. Пока что. — Хорошо. Нил делает шаг ближе. От него пахнет дешёвым мылом, его цветочным дезодорантом. — Мы будем двигаться медленно, — обещает он, опуская руки, чтобы обхватить локти Эндрю. — Остановимся по твоему желанию. Эндрю вдыхает. Ему кажется, что он слышит, как бурлит его кровь, пульсируя в каждой артерии. Какая-то ужасная часть его сознания уверена, что Нил тоже это слышит. Именно этого Эндрю и боялся. Подойти слишком близко, зарыться слишком глубоко. Броситься головой вперёд в неизведанные воды и погрузиться на дно, а всё потому, что он позволил Нилу засунуть камни в свои карманы. — Эй. Нил поднимает подбородок Эндрю вверх парой пальцев. Его большой палец легко и безболезненно проводит по кости челюсти крошечной дугой. Он смотрит Эндрю в глаза и говорит: — Ты контролируешь ситуацию. Слова должны быть простыми, но это не так. Они поселились под языком Эндрю, окровавленным от чрезмерного употребления. Именно их он шепчет в зеркало в ванной, когда кожа грозит соскользнуть с мышц, когда рука обхватывает его горло, не переставая сжимать. Когда всё, что он может сделать, — это повторять и повторять слова, пока не убедит себя в том, что они не являются чем-то иным, кроме как ложью по своей сути. Этим словам не место на губах Нила — и всё же это самые искренние слова, которые когда-либо звучали из его губ. — Поцелуй меня, — прошептал Эндрю. Он наблюдает, как в реальном времени глаза Нила становятся тёмными. Они скользят по его лицу, оценивая, и Эндрю не позволяет себе дрогнуть. Он хочет этого — он будет пытаться, даже если это его погубит. — Да? — уточняет Нил. — Да. Нил наклоняет голову и прижимается губами к его губам, и Эндрю вдруг с опасным рвением хватается за рубашку Нила. Нил на вкус как зубная паста. У него вкус дыма, вреда и того, что чувствуют сны после того, как ты отпускаешь их утром. Он наклоняет своё тело так, что его невозможно приблизить. Эндрю поддаётся, прижимаясь ртом и подаваясь вперёд рукой, которой он вцепился в рубашку. Рука Нила проходит от его локтя до бицепса, а затем обвивается вокруг напряжённой мышцы. — Эндрю, — выдыхает он ему в рот. Но Эндрю думает о том, что поцелуи не должны быть такими — как будто их разрывают на части. Он думает о том, что за зубами Нила скрывается целый мир, который он хотел бы захватить для себя. Эндрю проводит языком по изгибу чужих губ. Нил легко отдаётся ему, предоставляя доступ, на который Эндрю претендовал четыре года. И это хорошо знакомая территория. Нил тоже знает, что делает, и приятно хоть раз оказаться на равных. Эндрю невольно задумался о том, на что ещё он может быть способен. —Др… Эндрю, — Нил отрывается от работы, чтобы спросить: — До куда ты хочешь дойти? Эндрю смачивает губы. — Желательно до кровати. Нил усмехается. Джостен смеётся, и это чёртово лекарство. — Я имел в виду, как далеко ты хочешь зайти? До конца, думает Эндрю. Я хочу идти с тобой до конца, всё время. — Я не… — Слова застревают у него в горле. Кончики пальцев Нила проникают под рукав рубашки Эндрю, чтобы вырвать их. — Я не хочу делать ничего такого, чего не делал раньше. Только не сегодня. Нил кивает. Он даже не колеблется и не задумывается о том, насколько самонадеянно прозвучало предыдущее заявление Эндрю. — Ладно, — Нил запускает вторую руку в волосы за ухом Эндрю. — Тогда мне нужны некоторые уточнения. — Дрочка. Минет. Трогай меня только там, где я разрешил. Нил снова кивает. — Хорошо. — А какие у тебя? — Мои что? — Границы. — О, — Нил сморщил нос. — То есть, я не думаю, что у меня их нет. Эндрю щиплет его за талию. — Ладно, ладно, — шипит Нил, —только не будь со мной слишком груб. Я не против почти всего остального. Эндрю вздергивает бровь. — Все? — Почти всё. Я скажу тебе, если это не так, — пальцы Нила проникают всё глубже под рукав Эндрю. — Но не забывай, что речь идёт о тебе. Я здесь, чтобы показать тебе, как всё должно быть. Если что-то понадобится, если ты считаешь, что я должен поступить по-другому, всё, что тебе нужно сделать, — это спросить. Как будто всё так просто. Как будто это так просто. Эндрю снова целует его. Пальцы Нила всё глубже вдавливаются в кожу его бицепса, в контуры мышц. Эндрю со вздохом опускается на язык Нила, и он даже не хочет этого делать. Все прикосновения Нила до этого момента могли бы быть вытатуированы в мозгу Эндрю — в самом начале этого чудовищного файла с надписью «Эндрю». Реальнее любой фантазии, несмотря на всю их ловкость. Полно движения и сенсорного напряжения. Но это… это заняло почётное место. Вкус Нила, его давление. Эндрю прижимается к пылающему жару его тела, чтобы убедить себя, что он ещё дышит. Они двигаются обратно к кровати. Они двигаются, и это должно настораживать Эндрю, но есть уверенность в том, что Нил подхватит его, если он упадёт. Если всё пойдёт не так. Если Эндрю больше никогда не захочет, чтобы его видели или трогали после этого. Нил — созвездие. Нил — ловец. Эндрю — любитель воздушных полетов. — Можешь снять её, — вздыхает Нил, когда его колени упираются в кровать. — Мою рубашку. Ты можешь… ты можешь снять её. Эндрю берётся одной рукой за подол — стараясь не растянуть его — и спрашивает, прежде чем положить другую на покрытую шрамами кожу живота. Он уже видел шрамы Нила. Мириады плохо заживших ранок и швов — история мальчика, у которого слишком много мест, куда можно залезть. Эндрю даже прикасался к ним, раз или два, но никогда не делал этого с такой откровенностью. И никогда с такими последствиями, как если бы Нил оказался голым и под ним. Эндрю задирает рубашку Нила ещё выше, приподнимая его на локтях. Он снова просит, и Нил не говорит ему, что он глуп. Он просто выдыхает пьянящее: — Да, Эндрю — и позволяет Эндрю прижаться ртом к одному из рёбер. И, о боже, он чувствует, как Нил дышит вот так. Чувствует, как он вздымается под костями и кожей, такой живой под его ртом. Эндрю проводит языком по паре шрамов, фиксируя их текстуру в памяти. Этот солёный вкус. Рука в волосах Эндрю сжимается, еле-еле. Эндрю удивляется, что ему это нравится — он прижимается к нему. Нил издаёт отрывистый звук в ответ. Он задирает рукав Эндрю выше, упираясь всей рукой в голую кожу плеча. Он с силой проводит по усталым мышцам тела, а Эндрю и не подозревал что так устал. Эндрю стягивает с него рубашку. Нил падает назад, на кровать, а он упирается коленями в его бёдра по обе стороны. Иногда Эндрю жалеет, что он писатель, а не художник. Такое тело, как у Нила, создано для рисунков. Для мазков. Для пигментов такой тонкости, что их добывают из костей вымерших животных. Его вырезали, вылепили руки, куда более надёжные, чем у Эндрю. Лучшее, на что он может надеяться, — это нарисовать его своим ртом. — Чёрт, — задыхается Нил, выгибаясь, когда Эндрю смыкает губы на соске. — Блядь, Эндрю. Эндрю заменяет рот рукой. — Я должен был догадаться, что ты будешь шумным в постели. Нил сохраняет самообладание и самодовольно ухмыляется. — Только для тебя. Эндрю поощряет это укусом. Он продолжает в том же духе, облизывая и покусывая весь торс Нила. Возможно, он немного тянет время, но есть и худшие способы сделать это. Худшие способы провести время. Он рад, что они начали с этого. Эндрю хорош в прикосновениях, хорош в поцелуях. Едва заметный след, оставленный им на бедре Нила, вызывает у него шум, которого, по мнению Эндрю, он никогда раньше не слышал. Но что он не может вынести, так это жужжание, скрежет в груди, который, если сравнить, идеально подходит к бороздкам зубов Нила. Этот вновь обретённый контакт, раздирающий пасть обеими руками, тянущий, тянущий и тянущий. В какой момент, гадает Эндрю, она расколет его посередине? Он добирается до шеи Нила. Пальцы Нила запутываются в волосах на его затылке. Другая рука Нила покидает своё путешествие по рукаву рубашки Эндрю, чтобы вновь расположиться на впадине его бицепса, и это напоминает Эндрю обо всех других случаях, когда Нил прикладывал свои пальцы к этому же месту. Это воспоминание — якорь, напоминание о том, что под вниманием Нила он в безопасности. — Можно посмотреть на тебя? —спрашивает он. Губы Эндрю останавливаются на кости челюсти Нила. Он отстраняется, чтобы посмотреть ему в глаза и точно определить, о чём он спрашивает. Нил снова дёргает его за рукав рубашки, и Эндрю всё понимает. Он держит одну руку на животе Нила, когда тот садится, опираясь своим весом на верхнюю часть его бёдер. Он берёт подол рубашки между двумя пальцами. — Не трогай, — говорит Эндрю. Нил качает головой. — Не буду. Эндрю одним движением стягивает с себя рубашку. Он отбрасывает её куда-то в несущественное место, и воздух обжигает его голую кожу. Несколько секунд он не смотрит на Нила. Не может. Сердце колотится, как пол под толпой прохожих. — Боже, ты… Эндрю опускает взгляд, и Нил закрывает ему рот. Он смотрит на него, глаза перебегают с его груди на лицо, и румянец Эндрю заливает всю его грудину. — Что? — справляется он. Нил отводит взгляд. — Ничего. — Ничего не получится, если мы будем лгать друг другу. Это лицемерие в лучшем виде, но Нил этого не знает. Через секунду его взгляд возвращается к Эндрю, медленно моргая. Его руки даже не дергаются. — Ты симпатичный, — говорит он. — Вот и всё. Симпатичный. Внимание Эндрю переключается на россыпь веснушек между ножевыми ранами на левом плече Нила. Он прослеживает их по линии руки до того места, где она сужается чуть выше локтя. К сильным, тонким, невозможным рукам Нила. Красивые. — Заткнись, — говорит Эндрю и целует его. Последний человек, которого поцеловал Эндрю, до сих пор остаётся безымянным и практически безликим. Всё, что Эндрю считает нужным приписать воспоминаниям, — это тепло, знакомство или его отсутствие. Всё прошло настолько хорошо, насколько может быть спонтанным минет на заднем сиденье, и этого, можно сказать, достаточно. Достаточно — это… не то, как Эндрю хотел бы это описать. «Слишком много», возможно. «Пограничный недостаток», потому что, как бы далеко они ни зашли, Эндрю всё равно хочет большего, и как же это ужасно! Как жестоко жаждать, когда Нил уже так много дал? Но Эндрю не успевает порассуждать, потому что рука Нила проводит по его оголённому плечу, а большим пальцем — по линии ключицы. Пальцы другой руки зарываются в волосы Эндрю. — Помоги мне избавиться от этого, — бормочет Нил, подталкивая колено Эндрю бедром, обтянутым джинсами. Эндрю проводит губами по самой плотной части щеки Нила. Он побрился сегодня утром, и это длится уже долго — Нилу почти не приходится этого делать, — а кожа под ртом Эндрю гладкая, ровная. Он чувствует, как Нил упирается в упругую мышцу внутренней поверхности бедра. — Куда-то спешишь? — насмехается он, проводя пальцем по поясу джинсов Нила. — Я имею в виду, — говорит Нил на выдохе, — я бы не хотел кончать в штаны. — Твоя выдержка просто смехотворна. — На самом деле нет, я просто… чёрт. Эндрю смещается, чтобы немного надавить, и в результате Нил вздрагивает всем телом. Он окидывает Эндрю непристойным взглядом, но это не имеет никакого значения перед лицом его очевидного возбуждения. Эндрю позволяет себе самодовольство, отстраняясь от чужих коленей. Нил приподнимает бёдра, Эндрю тянет. Брюки застревают на лодыжках — Эндрю не привык делать это на кровати — и возникает небольшая борьба, но Нил смеётся, так что всё в порядке. Даже приятно. Эндрю нравится его смех. — Как давно ты хотел этого? — спрашивает Нил, когда Эндрю наконец снимает эти чёртовы штаны. Эндрю пожимает плечами. Он проводит ладонью по только что обнажённому бедру Нила, к подолу его трусов. И отвечает: — Несколько недель. — Несколько месяцев. Эндрю открывает рот, чтобы ответить, и ему есть что сказать, правда, есть, но что бы он ни сказал, всё летит в окно, когда он видит, насколько твёрд Нил под своим нижним бельём. Дело не только в том, что Эндрю сейчас увидит член Нила. Это, конечно, часть дела, но что-то в Эндрю раскаляется до бела от осознания того, что Нил хочет этого так же сильно, как и он сам. По крайней мере, физически. Чёрт, чёрт, чёрт — это действительно происходит. Это та часть, где он вынимает стекло из фантазии. Это физически. Это интеллектуально. Это способ показать Эндрю, как трогать и чувствовать одновременно, чтобы потом он мог об этом написать. Сейчас не время всё переиначивать. — Я хочу отсосать тебе, — говорит Эндрю, не обращая внимания на то, что его мозг начинает жужжать и думать, как старый компьютер при запуске. Он поднимает глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как расширяются зрачки Нила, когда он кивает, снова поднимает бёдра. Эндрю тянется удивительно твёрдыми руками, чтобы снять с Нила последнюю часть вещей на нём. И член Нила — прекрасный. Эндрю кажется, что он никогда раньше не употреблял это слово вне рукописи. Длинный, побритый, соединённый с Нилом; никогда ещё Эндрю так не хотелось взять что-то в рот. — Это «да», — говорит Нил, — если ты его ждёшь. Эндрю делает глубокий вдох. Он смотрит прямо в глаза члену Нила, и, возможно, это не лучший способ начать, но альтернатива — снова смотреть ему в глаза, так что, ну. Нет ничего такого, чего бы ты не делал раньше, напомнил себе Эндрю. Даже если это будет с Нилом. Даже если его сердце от этого умрёт. Эндрю делает глубокий вдох, успокаивается и опускает голову. — Б-блядь, — шипит Нил. Эндрю хмыкает, прижимаясь влажными губами к члену Нила. Он удерживает их там на секунду, запоминая вкус кожи и спермы, а затем медленно, вверх-вниз, извлекает из Нила низкий, сладкий звук, от которого по коже Эндрю бегут мурашки. И это преступно, сколько времени они потеряли. Сколько лет они провели друг напротив друга, не разваливаясь на кровати и не занимаясь именно этим. Эндрю обхватывает губами головку. Его руки лежат на бёдрах Нила, пальцы впиваются в плоть и мышцы. Он чувствует каждую судорогу, как сейчас — каждую дрожь. Реакция, реакция, реакция. Часть Эндрю хочет вобрать в себя эти ощущения. Отбросить излишнюю чувственность и перейти к более жестоким действиям, задать темп до боли. Остальная его часть не уверена, что у него когда-нибудь будет ещё один шанс. Это тот самый ужасный кусочек, который беспокоится, когда Нил задерживается допоздна, и который находится в опасной близости от того, чтобы улыбнуться самой неудачной из его шуток. — Да, да, — вздыхает Нил, и Эндрю опускается, пока больше не может. Медленно. Уверенно. Наслаждайся этим. Нил едва двигает бёдрами, пока Эндрю задаёт темп. Его руки снова находят голову Эндрю и вычерчивают нежные круги у основания черепа. Эндрю не может не сравнивать это со всеми другими руками, которые когда-либо бывали там — не так уж много их было, — и Нил первый, кто поразил его истинным альтруизмом. Но ведь это так похоже на него, не так ли? Держать себя в руках. Обращаться с Эндрю как с тонким стеклом, когда это важно. Руки Эндрю не могли бы оставаться неподвижными при таком количестве обнажённой кожи. Он проводит тыльной стороной ногтей по внутренней стороне бёдер, прослеживая тонкую мышечную ткань. Нила пробирает дрожь. Эндрю втягивает щёки, проводит языком по нижней стороне члена. За это он получает «ублюдок», что не может не радовать. — Мои… — задыхается Нил, вынимая руку из волос Эндрю, чтобы сжать в кулак одеяло. — Боже, Эндрю, ты можешь… мои яйца. Это… чёрт, да, это… Эндрю закрывает глаза, всего на секунду. Он прижимается носом к редким волосам в паху Нила, ладонь обхватывает яйца. Член Нила почти упирается ему в горло. Этот ракурс хорош тем, что Эндрю может наблюдать за его лицом. В большинстве случаев Нил — это мешанина масок, но Эндрю потратил последние четыре года на то, чтобы научиться расшифровывать его лица. Однако он никогда не видел Нила таким: голова откинута назад, мышцы живота подергиваются. Глаза полуприкрыты, в них плещется удовольствие. Эндрю смотрит. Он смотрит, потому что если он никогда не увидит этого снова, он хочет сохранить это на память. Через несколько секунд Нил задыхается, но Эндрю остаётся на месте и доводит дело до конца. Он принимает горечь на язык и обнаруживает, что не возражает против неё, когда она принадлежит Нилу. Только когда Эндрю отстраняется, он может по-настоящему оценить дрожь бёдер Нила, пот на его груди. Глаза Нила закрыты, голова откинута на подушки, и Эндрю обнаруживает веснушку на нижней стороне его челюсти, которую раньше не замечал. Чёртовы веснушки. Эндрю потом напишет об этом стихи. — Господи, — вздыхает Нил, снова глядя Эндрю в глаза. — Если бы я верил в Иисуса. Эндрю вытирает рот тыльной стороной ладони. Он откидывается на пятки, позволяя Нилу убрать руку. Всё его тело жужжит. Нил делает несколько вдохов, а затем приподнимается на локтях. Выражение его лица в основном разгладилось, но глаза по-прежнему тяжёлые и тёмные. Он задирает ногу и проводит своей по одетому телу Эндрю. — У тебя это хорошо получилось, — говорит он, и кудри падают ему на глаза, поверх ушей. Сексуально-туманные и не поддающиеся описанию. Эндрю не может вспомнить, что он хотел сказать. Он смотрит на Нила, и в его взгляде столько твёрдости, что это вызывает физическую боль. Нил этого не замечает. Он садится полностью, позволяя Эндрю сохранить пространство между его ногами, и наклоняет голову так, что все эти распущенные кудри разлетаются в стороны. — У меня было много практики, — говорит ему Эндрю. Лицо Нила оказывается всего в футе от лица Эндрю. Он снова кладёт руку на его шею, едва удерживая. Его большой палец совершает крошечные путешествия по нежной коже за ухом Эндрю. — Эндрю, — говорит он, — могу я… — Нет. Эндрю качает головой, и Нил делает движение, чтобы отдёрнуть руку, но Эндрю ловит его запястье. Он крепче прижимает ладонь Нила к своей коже и на мгновение позволяет своим глазам закрыться. — Держи руку здесь, — говорит он ему, — и не тяни. Нил кивает, упираясь свободной рукой в простыню между ними. Рука на шее Эндрю не сдвигается ни на дюйм. — Я не буду. Эндрю не даёт себе передумать. Он тянется вниз, расстёгивает ширинку на брюках. Его руки не дрожат, когда он оттягивает пояс трусов вниз настолько, чтобы освободить свой член. — Хочешь, чтобы я закрыл глаза? Эндрю поднимает взгляд. Нил всё ещё следит за его лицом, ни разу не отведя взгляд, и осознание этого белой вспышкой вспыхивает на передней стенке черепа. Эндрю не знает, как Нил продолжает удивлять его. — Нет, — говорит он себе, — ты не обязан. Нил не столько ухмыляется, сколько улыбается, и это милая, трезвая улыбка. Наклонившись, он всё ещё не опускает взгляд. Эндрю думает, что он собирается сказать что-нибудь душещипательное. — Могу я быстро увидеть твою руку? — вместо этого говорит Нил, и Эндрю без раздумий протягивает ему её. Это — ошибка. Это становится ясно к тому моменту, когда Нил обхватывает запястье Эндрю своими пальцами. Он подносит его ко рту, всё время следя за выражением лица Эндрю, а затем прижимает плоский язык к его ладони и проводит жирную влажную линию вверх. Вот так — именно так Эндрю умрёт. Здесь, в этой постели, всем телом прижавшись к грёбаному рту Нила. — Не знаю, куда делась смазка, — ворчит Нил, отстраняясь, но продолжая держать запястье в своей руке, как будто Эндрю только что не видел всех богов. — Ты отвратителен, — умудряется выдавить Эндрю. Улыбка Нила только растёт. Он снова высовывает язык, на этот раз начиная с основания среднего пальца. Секунду он возится с языком, прежде чем взять его в рот целиком, и, Господи, должна же быть какая-то грань, правда? Должен же быть момент, когда Эндрю перестанет этим восхищаться? Нил проводит языком по кончику пальца, и Эндрю думает: очевидно, нет. Эндрю ждёт, пока Нил отодвинется, и возвращает его руку себе на грудь. Он смотрит на него — действительно смотрит, — но потом целует его, обхватывает влажной рукой его собственный член, и Эндрю думает, что никогда ещё не чувствовал себя так великолепно. Ему не нужно много времени, чтобы довести себя до предела. Нил держит руку на его шее, пока он кончает, горячо и сильно, по самые костяшки пальцев. Что-то похожее на имя Нила застревает у него в горле. Дыхание. Неглубокое, сливающееся. Эндрю приходится ждать, пока нервы успокоятся, прежде чем он сможет отстраниться достаточно далеко, чтобы снова посмотреть Нилу в глаза. Нил смотрит вниз. На его лице что-то похожее на удивление, затянувшееся во все тонкие черты. Эндрю фиксирует взгляд на синеве его глаз и напоминает себе, в чьей постели он находится. Когда Нил наконец снова встречает его взгляд, в нём есть что-то невыносимо мягкое. Это не сильно отличается от того, как он смотрит на Эндрю, когда между ними рушится очередная стена. Когда Эндрю без спроса приносит домой ужин или готовит душ для Нила в конце долгого дня. Но в этом ощущается что-то большее, практически чудовищное по сравнению с этим. Я только что переспал со своим соседом по комнате. Эндрю дёргается. Он всё ещё не отошёл от оргазма, и его тело словно напряжено, но Нил всё ещё очень близко, очень обнажён и очень-очень привлекателен для поцелуев. — Эй, — спрашивает Нил, проводя большим пальцем по мочке уха Эндрю. — Ты в порядке? Эндрю медленно поднимается. Он берёт запястье Нила в руку и отдёргивает его, призывая вернуть его обратно. Он снова натягивает на себя трусы и застёгивает ширинку, к чёрту беспорядок. — Не ходи за мной, — говорит он и перебрасывает ноги через край кровати. Выбежав из комнаты, он оставляет Нила распластанным на одеяле и закрывается в ванной напротив. Он запирает дверь и прижимается спиной к двери. Он не паникует. Во всяком случае, не в привычном смысле, потому что, когда он прижимает обе ладони к двери, единственные руки, которые он чувствует на своём теле, — это руки Нила. Эндрю закрывает глаза. Он вдыхает через нос, выдыхает через рот — два, три, четыре; два, три, четыре — и ладно, может быть, он паникует. Может, он сходит с ума, потому что раньше на песке были границы. Границы, которые Эндрю начертил и соблюдал. Границы, которые Эндрю разрушил сегодня вечером, поцеловав Нила в изгиб бедра. Когда он снова открывает глаза, то видит себя в зеркале. Его грудь вспотела, обнажена, и это уже слишком много кожи. Его рука всё ещё в беспорядке и сперма размазана по передней части брюк. Волосы прилипли ко лбу от пота. Разве так выглядят люди после того, как прикоснулись к Нилу? Им тоже приходится запираться на замок, или это Эндрю так думает? Отстранённо он осознаёт, что Нил, вероятно, всё ещё сидит там, где его оставил Эндрю. Голый. Растянувшись на одеяле. Чёрт. Эндрю заставляет себя отойти от двери. Трясущимися руками он включает раковину и моет руки с чудовищным количеством мыла. Намочив мочалку, он делает всё возможное, чтобы спасти состояние своих джинсов. Он пытается вспомнить, как убедил себя позволить этому случиться — какие нейроны должны были сработать, чтобы он принял этот конкретный и отвратительный ряд решений. Он уверен, что это временное безумие. Секунды после того, как он выключает раковину, уходят на то, чтобы уверить себя, что он не сделал ничего плохого. Как бы глупо всё это ни было, они оба хотели этого. Всё сделали правильно. Нет, проблема не в этом — проблема в том, что Нил зашёл дальше всех. Проблема в том, что Эндрю не может за ним угнаться. Проблема в том, что Эндрю всё ещё чувствует вкус Нила в горле. Эндрю хватает свою зубную щётку — ту, что стоит рядом с щёткой Нила, — намазывает её зубной пастой и засовывает в рот. Он снова встречается взглядом с собственными глазами в зеркале. Они широкие, тревожные. Немного потухшие по краям. Но там, в центре, он видит это. Блеск гордости в погасшем зрачке. Это, думает Эндрю, доказательство жизни, и он точно знает, кто его туда поместил.