Беспонтовая флейта

      Всю неделю меня кидало из полного похуизма в ебейшее волнение. Только по началу прощальный вечер казался мне чем-то вроде очередного отчётника в музыкалке. Но когда я прикинул, что в небольшом зале вместо кучки школьников с инструментами, родителей этих школьников и пары сочувствующих преподов, будет совсем совсем другая публика, стало очень нервозно. Там же будут и педагоги музыкалки, и ученики Натана Савелича с предыдущих выпусков. Короче, полный зал людей с музыкальным образованием и хорошим слухом. Хуже экзамена.       Задрачивал я «Орфея» почти год. Готовиться к этому выступлению я начал с понедельника. Но по моим ощущениям получалось только хуже. У меня без конца пересыхало горло, немели пальцы, кружилась голова. И я лажал, лажал и лажал. Я должен был просто нормально играть, но я лажал всё больше.       Я знал, что мне просто нужен отдых и что уж это произведение сыграть нормально смогу. Но отстать от себя я не мог. Каждый раз казалось: ну вот сейчас-то я сыграю ровно, без ошибок. И снова — полнейшая лажа.       Видя, как я переживаю, Андрей пытался меня успокоить. Говорил, что у меня хорошо получается. Даже в шутку предлагал разобраться с теми, кто скажет, что я плохо играю. Это было смешно и даже приятно, но не особо помогало, когда я опять начинал думать, как всё пройдёт.       Все знали, как и когда умер Натан Савелич. И в моей ситуации это было явным поводом для поблажек. Типа сыграл хоть как-то — уже молодец. Но сильно позориться всё равно не хотелось. Поэтому я репетировал всё свободное время. Даже в один момент подумал что-то из программы выпускного класса взять, но естественно получилось ещё отстойнее.       Обдумывал я не только само выступление, но и то, кого бы я хотел видеть в зале.       Андрей. Мне бы было очень приятно, если б он был там. Он и сам сказал, что с радостью пришёл бы, послушал. Но мероприятие будет до окончания его работы, поэтому я особо и не надеялся, когда звал его. Грустно, но расстраиваться и тем более обижаться на это было бы глупо.       Машка. Сейчас мы не разговариваем. Подходить первым у меня желания нет. Но мы слишком долго дружим, чтоб я не представлял, что она будет в зрительном зале. Если б я её позвал пару недель назад, до нашей ссоры, то скорее всего она бы уточнила не выгонят ли её за зевание и храп, но всё равно бы пришла. И храпеть вряд ли стала. А зевают там, как мне кажется, все без исключения.       Василь. Он бы тоже пришёл. Понятно что не после всего, что случилось. Я был бы последним идиотом, если б пригласил его. Я ж не для того столько боли ему отсыпал, чтоб потом вот так вот говорить: «Я там играть буду — приходи, послушай». Да и, когда я думаю про Василя, то мне пиздецки стыдно.       Насколько я понял, всё обошлось без серьёзных травм, в понедельник Василь уже был на учёбе. Но за само избиение мне стыдно. Да, Андрей заценил, как я Василя «завалил», может даже и приврал, типа комплимент сделал. Но у меня вся эта ситуация по итогу больше негатива вызывает. С одной стороны — Василь по физ-ре гораздо лучше меня все нормативы сдавал, сам крупный, высокий. С другой — у него по зрению не всё гладко, он ни разу не дрался, а от меня он в этот момент ваще не ждал ничего такого. И уж тем более, ни я, ни он не ждал, что в этот момент придёт Андрей. Хотя мне бы стоило догадаться. Андрей плюс-минус в то же время и домой приходит. Поэтому стыдно. И за то, что наговорил Василю, и за то, что сделал. Андрей бы не полез, если б я не начал.       Короче, мудилой последним я себя перед Василем чувствую. И извиниться не могу. Пусть он меня тоже мудилой считает. Так может спокойно уедет учиться.       А вообще, если подумать, вечер памяти это не последний звонок или не какой-то отчётник. Мрачно всё и траурно. Может и хорошо, что никто и не идёт.

***

      В четверг Лариса Сергеевна мне выдала тёмно-синий, почти чёрный, костюм. Принесла она его отглаженным и в шуршащем чехле. Почему-то из-за этого костюм выглядел прям совсем солидно.       Если б я брал свою одежду, то уже тут бы облажался. У меня только светлая рубашка, а Лариса Сергеевна принесла тёмно-зелёную.       Я так понял, что этот костюм носил её сын или может племянник. Короче, какой-то Дима, который был когда-то вот прям как я. Тоже «субтильный и долговязый». Примерить в учительской всё равно пришлось, хотя я смысла в этом не видел. Ну не сел бы костюм нормально, она б другой наколдовала, или как?! Но выпендриваться я не стал. Да и переодевался я без посторонних взглядов: за шторкой, висящей на натянутой между шкафом и стеной верёвке. Это место явно было не для глаз учеников. Там и сиги на столике лежали, и пара закрытых бутылок шампанского в углу припрятаны были. Журнал ещё какой-то валялся, не школьный, а тот, в котором пишут, кто из звёзд от кого залетел и в каком Мухосранске приземлилось на прошлой неделе НЛО.       За этим шкафом до этого я не был, но почему-то так и думал, что они там что-то подобное прячут.

***

      И вот я уже сижу в первом ряду небольшого актового зала музыкалки.       Припёрся чуть ли не раньше всех, потому что мне не елось, не спалось, не сиделось, не лежалось. Пришлось какое-то время поторчать у двери зала, пока не пришла Тамара Павловна. Она предложила вести мероприятие вместо неё, раз пришёл такой нарядный, да ещё и так рано. Я в ответ ничего не придумал, ответил как придурошный: «Нет, я на флейте играть буду». Она посмеялась, уточнила, что это была шутка, и впустила меня в зал.       «Отличное начало, тормоз».       Постепенно зал стал наполняться. Я никого не ждал, поэтому даже не видел смысла крутить головой каждый раз, когда слышал звук открывающейся двери.       С инструментами, кроме меня, были ещё четверо: мужчина, чем-то напомнивший мне Василя, только старше и с бородкой, женщина в бордовом платье, на вид ровесница моей мамы, и ещё две девушки, которые перешептывались без остановки.       С блокфлейтой был только я. Сколько раз бы мне не говорили, что это тоже хороший инструмент в умелых руках и бла-бла-бла, сейчас я себя как никогда чувствовал как пацан со свистком, случайно зашедший в консерваторию. Те, предыдущие ученики Натана Савелича, выглядели и держались явно лучше меня. А я, даже в неплохом костюме, смотрелся уныло. Лариса Сергеевна дала мне ещё какой-то крем, чтоб я замазал свою сине-бордовую хохлому на шее. Даже сказала, что не страшно будет, если запачкаю рубашку. Но меня засосы ваще не волновали. Да и внешка вообще. Тут дело в другом чём-то было. Я это прям кожей чувствовал.       Со сцены можно было сказать что-то про Натана Савелича. Меня предупредили, что это не обязательно, но почти каждый, кто выходил на сцену, говорил какие-то общие слова или вспоминал что-то хорошее про Натана Савелича. Я и не знал, что Натан писал какие-то небольшие произведения. Наверное, все толковые музыканты это делают.       Музыку его авторства играли на фортепиано несколько педагогов, чередуясь с нами, флейтистами. И все что-то говорили про Натана. А я сидел с пустой башкой. Все мысли и какие-то правильные слова, что я пытался как-то собрать у себя в голове за эту неделю, выветрились настолько, что даже корявая шпаргалка на мятом листе не спасала. Я видел буквы, слова, но не понимал, как сказать всё это со сцены.       Засада была ещё в том, что я должен был играть последним. Логично до безобразия, но я бы лучше отстрелялся побыстрее.       И вот меня приглашают на сцену.       Встаю, оглядываю зал, вижу, что на последнем ряду сидит мама.       Я знал, что бабушка и Натан когда-то хорошо общались, на картошку они по молодости ездили или вроде того. И знал, что мама всегда поздравляла Натана со всеми праздниками. Я даже почти уверен, что она и на похоронах была. Но то, что она сейчас здесь, меня конкретно выбесило.       Я не особо был бы в восторге от её звонка после смерти Натана, но, блять, она же по-любому была в курсе того, что это случилось на моём уроке. Нет таких мерзких подробностей, до которых бы моя мать не докопалась. О чём-то же надо часами трепаться по телефону со своими подружками. Даже если бы ей просто сказали: Натан Савелич умер, похороны завтра, приходите по такому-то адресу, то она не постеснялась бы узнать всё от и до.       Короче, в очередной раз я понял, насколько ей на меня насрать. Раньше она упиралась, чтоб я был «приличным» только из-за того, что «вдруг кто-то что-то подумает и скажет». Они с отцом не ругались, да даже не спорили на людях по этой же причине. А мне, чтобы не получать по башке, было достаточно не палиться и слишком сильно не лажать.       Конечно, маме хотелось бы, чтоб я ещё чем-то хорошим выделялся. Может, для этого и нужна была ебучая флейта. У меня ж уникальный педагог, композитор и, блять, хуй пойми ещё кто! А там и разбираться не обязательно, получается ли у меня, хочу ли я вообще этим заниматься. Похуй. Лишь бы никто не сказал, что моим «разносторонним воспитанием» мать не занимается. Из плюсов этой ебатории можно назвать то, что меня одевали сносно и комп купили. Чтоб как у всех.       Ну а когда они с отцом разводиться стали, то «сын пидарас» стал очень удобной отмазкой. Они типа дохуя хорошие, но вот гниль в моём лице разрушила их семью.       Во мне вскипело всё что могло. Я злился, но зато в мою голову пришли нужные слова, которые я с удовольствием скажу со сцены.       «Спасибо, мам. Ты очень вовремя».       Я вышел. Отвесил короткий поклон. Сыграл на автомате, не особо парясь из-за лажи, которая получилась в некоторых моментах. Я не извинялся даже взглядом, не пытался сыграть заново запоротый отрывок, а просто продолжал играть. Но от моего выступления как будто большего и не ждали. А мне ваще было абсолютно похуй на каждую ноту.       Тихие аплодисменты замолкают. Я поднимаю голову и смотрю на неё. Пытаюсь прочистить горло, чтобы не хрипеть.       — Серёж, ты что-то сказать хочешь? — Тамара Павловна, подаёт мне бутылку с водой.       Киваю, неспеша пью, вдыхаю через нос и начинаю говорить те слова, которые я уже продумывал, прокручивал в голове и хотел сказать лично Натану Савеличу, уже после окончания школы:       — До этого года я не любил уроки флейты. Уважал Натана Савелича только потому, что так было положено. Я часто его не понимал, раздражался с его слов, замечаний. Ещё чаще вообще не хотел идти на занятия. Но вот когда я пришёл к нему с просьбой помочь мне, чтоб я смог играть в группе, Натан Савелич меня поддержал. Наверное, ему не особо понравилось то, что я собирался исполнять, но он всё равно не отказал мне в помощи. Не буду врать, что я резко полюбил эти уроки, мы же не могли только моей музыкой на них заниматься. Но мне очень жаль, что какие-то общие темы у нас с Натаном Савеличем появились вот так поздно.       Всё это я говорил не «в зал», а лично ей. На первых фразах она напряглась, но под конец её лицо смягчилось. Да, можно было сказать ещё что-то, чтобы попытаться её ткнуть посильнее. Но я опять повёл себя как тряпка, и не смог. Боялся, что мой дрожащий голос сменится хрипом, а щёки исполосуют слёзы. Да кому из людей в этом зале нужно моё нытьё. Ей? Ей в первую очередь на него будет похуй.       Пока идёт вся финальная говорильня, машинально складываю флейту в небольшой футляр.       «Не тяжелая, заберёт, не переломится».       Встаю со своего места и иду к последним рядам.       — Привет, — протягиваю футляр.       Она медлит, но забирает:       — Положу к тебе в комнату, — говорит ровно, спокойно. Так, будто я сейчас погуляю где-то и вернусь к ужину.       — Мне всё равно, — отвечаю тем же тоном.       Она нагоняет меня уже на улице.       Приходится остановиться. На ходу плохо слышно, что она пытается сказать. Сам себя одёргиваю, чтоб стыдливо не ныкать сигу, которую только что прикурил. Она провожает глазами струйку дыма, которую я выдул в сторону, вздыхает и с непривычной для моего слуха дрожью в голосе говорит:       — Серёж. Ключи у тебя есть. Звони, если соберёшься прийти. В твоей комнате оставлю всё, как и было.       — Ага, — киваю, собираюсь идти.       — Молодец, что выступил.       Я просто ушёл. Ничего не смог сказать. Даже лично.

***

      Дома всё валилось из рук. Меня просто выкручивало от злости. Я собирался на днях за остатками вещей, но теперь просто упирался в невидимую стену.       «Комната, блять, моя, но перед приходом надо звонить! Охуеть просто! Чтоб потом ложки пересчитать она смогла? Или чё? Пиздец! Не хочется теперь даже рядом появляться!»       Позвонил Андрей. Уже по тому, что он назвал меня «Серый», я понял, что звонок меня не порадует. Он сказал, что придут вдвоём с Овчинниковым. И Женёк у нас ещё и заночует. А от вопроса: «Ну ты ж чё-нить пожрать там сообразишь?», меня вообще размотало. Я наорал на Андрея, сказал, что с Женьком пусть соображают сами. Потом остыл немного, стало стыдно, но уже решил не перезванивать.       Завалились они где-то минут через сорок. По звону бутылок и громкому базару я понял, что они уже где-то по пути успели бухнуть. Я даже не пошёл встречать, просто кивнул Андрею, не вставая с его кровати, откуда было хорошо видно коридор и прихожую.       — Дарова, — Женёк подошёл сам и протянул мне руку. Пришлось всё-таки привстать, чтобы поздороваться.       — Серый, — меня аж передёрнуло с того, как неприятно это звучало голосом Андрея. — Ты, бля, в другой раз по делу давай, а? Ну нет ничё жрать, так и скажи. Я ж понимаю, что там, ёпт, на мели, сам тебе предложил пока поторчать у меня. Но берега-то огибай, лады?       «Ааа. Про то, что мы живём вместе, теперь Женёк в курсе».       — Ага, Дикой. Лады, — смотрю на Андрея надеясь, что либо он по моему взгляду поймёт мой полный ахуй, либо хоть сигой подавится, которую прикурить собрался.       — Ну и заебись. Женьдос, ты пока падай, мы с Серым перетрём по-бырому и фильмец врубим.       Захожу вместе с Андреем в ванную. Он сразу меня сзади обнимает и крепко прижимает к себе. Шепчет, зацеловывая шею:       — Малыш, прости. Так получилось. Он только эти выхи тут поторчит, потом свалит.       Выворачиваюсь из его объятий, делаю полшага назад. Прикуриваю и оседаю на холодный влажный пол.       — Мы типа с тобой соседи?       Андрей садится рядом:       — Типа да. Он видел, что ты падик своим ключом открываешь.       — Пиздец.       — Малыш, я, бля, ничё лучше не придумал. А он, короче, тоже вписаться на пару дней уломал.       — Охуеть просто…       — Чшш, — Андрей попытался погладить меня по колену, но я одёрнул ногу. — Давай перетерпим. Я тож не рад нихуя такому раскладу.       — Я сплю на твоей. Вы там сами как хотите. И мне завтра дохуища дел надо сделать. А тебе на работу. Через час я иду спать. Я заебался, — встаю, делаю ещё тягу, тушу недокуренную сигу о слив раковины и выхожу.       Застаю Женька за нашим компом. Вижу, что лезет в браузер.       «Ладно, бля, не по папкам шарится, мудозвон».       — А ты хоть спросил, можно — не?       — У тебя, что ль? — отвечает растягивая слова, даже башку свою не поворачивает.       — Да. Комп мой, — подхожу ближе.       — И чё? — вяло пожимает плечами. — Хата Дикого.       — А комп мой!       «Так и хочется этому коню, вот тем конём с подоконника переебать. Пасёт Андрея, теперь, сука, в комп мой влез».       Женёк вальяжно разворачивается на стуле, встаёт и нависает надо мной. Слышу, как хлопает дверь ванной.       — Чё вы исполняете тут мне?! Жопы посадили! Оба!       — Хуль вы какие дёрганные? Он орёт, что это его комп. Я встал. Ты, бля, орёшь чтоб я сел, — Женёк бухтит, но садится обратно на стул.       — Серый, — Андрей смотрит прямо в глаза, у меня аж руки с его взгляда холодеют. — Я те чё про тон сказал? Убавься, — поворачивается к Женьку. — А ты, бля, хуль по шкафам ещё не полез тогда?! Чё тебе в компе надо было? — не дожидается ответа, сам смотрит в монитор. — Ты больной, что ли? Ты это смотреть хотел?       — Ну а чё нет-то?       — Там мужику хер отрезают, а ты, бля, это смотреть хочешь. Дай я музыку врублю, так посидим, пожрём и спать.       Через час, естественно, никто из этих двоих спать даже и не планировал. Андрей нажрался, Женёк тоже. Я не смог улечься под их бубнёж ни о чём, взял одеяло, подушку и закрылся на кухне. Уснул на полу.       Просыпаюсь от того что меня кто-то потряхивает за плечо:       — На кровать идёшь?       Плохо соображаю, где я и почему так холодно и жёстко, мотаю головой.       — Малыш, идём. Он спит уже.       Женёк действительно спал. Прямо в одежде, свесив руку и ногу с односпалки Андрея.       Мы ложимся на расправленный диван, Андрей аккуратно целует меня, а я лежу селёдкой и думаю только о том, как бы не вскочил Женёк. Шепнув спокойной ночи, Андрей отодвигается, укрывается плотнее одеялом и почти сразу засыпает. А я так и лежу.       «Во-первых, я обиделся. Во-вторых, будет палевно, если мы во сне обнимемся или просто тесно ляжем».       Остаток ночи я так и промаялся в мучительном полусне.

***

      Днём, пока не было Андрея, Женёк тоже куда-то сваливал. Но быстро вернулся. А лучше б, бля, потерялся где-нибудь. Заняться ему было нечем, поэтому он без конца курил в ванной, выжрал не только то, что они принесли вчера, но и то, что у нас было в холодильнике.       И за то время, которое Женёк не курил и не жрал, он успел меня в край заебать, комментируя то, что я делал за компом. У меня не было сил объяснять, почему я делаю что-то «так», а не «вот так». А его мнения про фотки заказчиков и про то, что «им никакой фотошоп не поможет, они зря платят бабки», тем более никто не спрашивал. Я, бля, поражаюсь: чувак гетеро, но так обсирал девушек, что у меня дико чесался язык предложить ему найти себе мужика.       Кроме оценки фоток, Женёк успевал накидывать мне кучу охуенно-ненужных историй: кого он ебал, кто ему не дал, кто где кому напиздил и кто гондон последний.       Прислушался я к его трёпу, когда он стал говорить про Машку. Я старался только кивать и угукать, чтоб не прервать этот поток сознания.       Если верить тому, что рассказал Женёк, то у Машки в пнд был всё-таки телефон. Только с другой симкой. И вот нам она не звонила, но вот Женьку, у которого осталась одна из Илюхиных симок, звонила и ещё как. По началу она ждать Илюху собиралась, передачки носить и всё такое. И типа Машка и с Илюхой как-то связь через родителей держала. А потом она резко стала шмарой последней и сдала всё, что знала про Илюху.       Мне немного было неприятно, что Машка ещё что-то от меня скрыла, но я не особо верил этому балаболу, который только что плёл, что не выеб преподшу по материаловедению только потому, что у него не вовремя закончились гондоны.       И даже если то, что он рассказал про Машку, правда, то мне понятно, почему она это хотела скрыть. Отстойная история, с какой стороны не смотри. Я её в этом плане понимаю. Тоже же не всё ей рассказывал о том, что у нас было с Андреем.       Про Андрея Женёк тоже что-то вякал, но больше «какой Дикой ровный чел и своих не закладывает». Я и не сомневался.       За день этот балабол меня успел сильно утомить. Не помню, чтоб он был до этого такой разговорчивый, но та вписка вообще во многом мимо меня прошла, да и не пересекались мы там с Женьком особо.       Когда вернулся Андрей, я справадил их с Женьком на кухню, а сам вырубился, свернувшись под одеялом с угла разложенного дивана. Не знаю, во сколько они угомонились, но я проснулся от того, что Андрей улёгся рядом. Проснулся и проворочался до утра, периодически скидывая то закинутую на меня руку, то ногу крепко спящего Андрея.

***

      Утром в воскресенье мы позавтракали и Женёк наконец-то свалил. Андрей вышел с ним, чтоб потом зайти в магаз.       Сижу на кухне, слышу, что он вернулся.       — Малыш, а чё не встречаешь?       — А надо?       Андрей проходит прям в обуви:       — Ну ты чё, а?       — Переоденься, потом поговорим.       Собираюсь выйти из кухни, чтоб покурить, Андрей пытается меня обнять. Я брыкаюсь, бьюсь затылком куда-то по его лицу. Слышу мат над своим ухом и чувствую, что я в удушающем. Рука Андрея давит мне на кадык, в спину отдаётся частый стук его сердца. Андрей почти сразу отпускает руку. Поворачиваюсь — вижу, что разбил ему губу.       — Извини, — он опускает глаза в пол. — Я не ожидал, что ты дёрнешься. Не хотел, малыш, — пытается остановить кровь, прижав посильнее большой палец.       — У тебя, бля, всё так. Хуйни наделал, а потом: не хотел, оно само!       — Я же извинился!       — Извинился, бля, — с размаху влепляю ему леща и ору: — Извини, Андрей!       Оказываюсь придавленным к полу всем его телом. Снова болит еле заживший затылок. Андрей нависает надо мной, я закрываю глаза. Чувствую, что на лицо капает. Одна горячая капля за другой. По сдавленным всхлипам понимаю, что это скорее всего не кровь. Андрей слезает с меня, остаётся на полу, рыдает, уткнувшись в колени. Молча сажусь рядом, глажу Андрея по спине. Он постепенно успокаивается. Я закуриваю прямо тут, протягиваю ему пачку.       — А послать ты Женька не мог?       — Ну ты сам прикинь, малыш: один кореш у меня тут живёт, а второго типа на пару дней не пускаю? — он с дрожью выдыхает дым. — Зато теперь к нам никаких вопросов не будет. Типа живёшь ты и живёшь.       — Ага, все так прям сразу поверили, что я просто живу.       — Ну, у Женька вопросов не было. А не. Спросил, как я тебя, такого говнюка вредного, терплю.       Хмыкаю, затягиваюсь, выпускаю струйку дыма в потолок:       — А ты чё?       — Сказал, что я ещё хуже, и это ты меня терпишь, даже жрать готовишь.

***

      К вечеру мы уже оба успокоились. Я позвал Андрея вместе принять душ. Он размял плечи, спину, руки, бёдра. Я и не осознавал, насколько сильно я соскучился по его рукам, объятьям, поцелуям. Всё тело прошибало дрожью от его касаний. И ощущать под ладонями, сжимать, гладить Андрея было тоже до одурения приятно. Он попросил взять его сзади. Я сам тоже очень этого хотел, поэтому сразу прижал его грудью к стене, ещё и за спину руку заломал. Дразняще провёл пальцем между ягодиц, чтобы Андрей пошире развёл ноги. Вкручивающими движениями стал проникать внутрь пальцем. Андрей изгибался, шипел, а я намеренно старался не сильно стимулировать его изнутри, уделяя больше внимания кольцу мышц, которое становилось всё податливей от моих пальцев.       Я очень хотел уже в комнате уложить Андрея на живот, убрать ему руки за спину, начать с плавных, длинных толчков, уловить самый-самый сладкий стон и его «да, малыш, ещё», ускориться, входить в него жёстче, впиваться пальцами в кожу, самому изгибаться и стонать от удовольствия, от того, как нам вдвоём хорошо.       Но у меня не встал… Минет тоже помог не особо. Член поднялся и почти сразу обмяк обратно. Такое бывало иногда. И у Андрея падал, как бы ничё такого. Но чтоб совсем не встал, вот ни в какую, тем более, когда я просто ну очень хотел…              Секс у нас всё-таки был. Я даже кончил. Но чувство пиздецкого облома у меня всё равно осталось.       Полегче стало от тёплых объятий Андрея и ласкового: «Спокойной ночи, малыш. Я тебя люблю». Без этого я бы вряд ли так быстро и крепко заснул.