Беспонтовая флейта

      После больницы я проспался, отправил фотки и…       «А что теперь делать? Яна, наверно, ребёнком занята, сразу фотки не посмотрит. Опять кому-то писать? Опять посылы на хуй получать? А оно мне надо? Так не хочется… Сил просто нет опять этим заниматься».       Я лежал и тупил в потолок. Потом в стену. Потом в дверь в комнату.       Поел. Переел.       «Мог бы просто супа поесть. С куском хлеба. На кой хер эти бутеры были? Ну не ел я давно копчёной колбасы. И чё? А конфеты? До дурняка просто… Бабушка такой мой жор называла «как с голодного края». Ладно хоть фантики сейчас можно не ныкать. А вот работу искать надо. Не обязана мать меня кормить. Тем более, когда я столько ем. Когда учился — понятно. Ну а сейчас уж точно мне никто не запретит работать. Даже наоборот. За квартиру надо отдавать, за свет, за воду… Сам Снегу место насоветовал… Нет, в сэконд не пойду. Ехать далеко. Надо тут, поближе что-то».       Искать я так ничего и не начал. Пришла мама. Её реально не узнать. Да, такая же спокойная, как и всегда по жизни, но в душу не лезет больше. Про вчера ни слова не спросила. Ей хватило того, чем я вяло отмазался. Даже о том, что я поел, сама догадалась. Хотя я столько выжрал, что это было не сложно.       Я хотел подойти, как-то по деньгам узнать, сколько надо. Чтоб потом отдать всё, чё должен. Но пока мялся, не знал как начать, из коридора прочирикал дверной звонок.       Андрей. Пришёл извиниться за вчерашнее. В подъезд я так и не вышел. Разговаривали мы через закрытую дверь.       Оказывается, вчера, перед тем как меня искать, он был в ломбарде. А там ему сказали, что комп выкуплен. И Андрей сначала там барагозить начал, типа он же договаривался, но его послали. «Ничё никто не знает», «Выкупили, иди на хуй». Про то, был ли там Снег или кто-то другой, Андрей не говорил.       Он мне предлагал другой комп поискать, купить, раз этот типа просрал. А я побоялся сказать, что свой забрал. Ещё и Снега бы подставил, нахера это пацану.       Андрей клялся, что трезвый, чистый и всё такое. А у меня слова Снега в голове засели, что от любой хуйни может опять потянуть.       Если вернусь к нему, всё равно рано или поздно опять выведу. Потому что так было уже не раз и не два. Со мной просто невозможно спокойно… Ну и он пойдёт, накурится. Да и если пошлю сейчас, то он запросто сделает так же.       Короче, я ни на что не мог тут повлиять. И так, и так хуёво всё могло пойти. Поэтому я как попугай говорил: «Не открою», «Пожалуйста, не приходи и брось эту дрянь», «Пожалей мать». Одно и то же по кругу, разными словами. А он говорил про то, что не может без меня. И что ему плохо, одиноко.       И мне плохо. И мне до боли одиноко. Только вот рука не поднималась, чтоб дверь ему открыть. Мне было страшно. Даже не за себя. Снег сказал про «забери всё ценное». А я комп-то не хотел проебать только из-за работы. Я же человека подводить не хотел. Ну и радовала меня работа иногда. А так-то мне похер на все вещи. Мне просто страшно, каким становится Андрей. Я трус, тряпка в этом плане. Я боюсь его увидеть в таком же состоянии, как и Снега. Или в каком-то похожем. И даже не в дерьме и дрочке дело, хотя и это отстой полный. Дело в том пустом жутком взгляде. Как живой труп. И как я представляю Андрея с таким же, то мне хочется орать. Но толку-то? Это он бы смог меня из любого дерьма вывезти. А я не такой. Я только влезать умею, а разруливает потом Андрей. И от Сивого он меня защитил, и с Машкой старался помочь, и с квартирой, и со Снегом… Да и с компом бы всё уладил, а я только всё усложнил.       Я ничего лучше не придумал, чем сказать, что вернусь, если он бросит совсем. Андрей согласился. Пообещал каждый день приходить, типа показываться. И ушёл.       Уже хлопает дверь в подъезд, а я всё стою в коридоре. И жалею, что это предложил.       «Я не знаю, как это буду проверять. Неужели какие-то тесты на наркотики в коридоре делать? В банку ссать будет? Каждый раз? И сколько это будет длиться? Ебаная идея… Вот даже не знаю, насколько правильно будет Снега о таком спрашивать… У Машки спросить? Бля, нет, я не готов слышать про «Ну я же говорила». Только по интернету шерстить, там по-любому должны быть написаны какие-то способы. Ещё, блять, способы, кроме ссаных тестов…»       В раздумьях иду на кухню. Мама там. Снова с книжкой.       — Серёж, Андрей наркоман?       «Ну она, естественно, нас слышала. Для этого и торчала на кухне… Ладно, если Андрей сюда будет постоянно являться, то ей врать смысла нет».       — Бросает он. Я не пробовал даже, и не буду, если ты об этом переживаешь.       — Серёж, это твоя жизнь. Ты сам должен за себя переживать, а не мне отчитываться.       Я хотел это услышать давно. Но сейчас меня это просто нереально выбесило.       — Бля, вот только сейчас?! Только сейчас это «моя жизнь»?! А до этого?! Что до этого было?!       — До этого я за тебя несла ответственность, Серёж.       Эта фраза… Как от училки. «Пока вы на территории школы, то мы несём за вас ответственность». Значила она только то, что нам надо вести себя так, чтоб оставаться живыми и, по возможности, здоровыми. Ну а так всем на нас похуй. С учителями понятно, но от матери такое…       — Только ответственность? А нахрена тогда с комнатой тот базар был, а?! Что за «комната твоя», «приходи, звони»? На кой ты вообще тогда ко мне подошла?!       — Это твоя доля. Квартира в собственности у меня и у тебя. Так ещё при маме оформили.       «При «маме», при бабушке моей, значит. Если бы мать этого не сказала, то я и не узнал бы, наверно».       — Всё равно не понимаю. Я ухожу, мы не общаемся, даже на восемнадцатилетие никто мне не звонит, а потом ты являешься вот с таким. Тебе без отца так скучно стало или чё?       У меня мурашки по спине пробежали, потому что мама улыбнулась. Не смутилась, не расстроилась, не перебила чем-то вроде «не лезь не в своё дело».       — Серёж, может, обидно прозвучит, но мне без твоего отца живётся гораздо лучше, чем с ним. Только это не значит, что я настолько плохой человек, чтоб тебя с наследством обманывать. Про день рождения извини, не смогла позвонить, сам понимаешь, наверное, почему.       — Вписон в честь развода устроила, не до меня было, — хмыкаю, скрестив руки на груди. — Понимаю.       — Серёжа, давай по-взрослому поговорим, хорошо? — от этого нажима в голосе у меня даже дыхание перехватило. — Я помнила, но не смогла тогда этого сделать. Я поступила неправильно, я извиняюсь.       «Вот теперь выглядит, как будто меня это задело! А мне тупо не ясно, чего она от меня хочет!»       — Ну а про комнату я бы в любом случае сказала. Ждала, пока Володя вещи отсюда заберёт. Чтоб вы не пересекались и опять драку не устроили. Но на вечере памяти ты так по-мужски поступил. Пришёл, слова очень искренние о Натане Савельиче сказал. Меня это тронуло, — она, мягко улыбнувшись, отпила из чашки, а я осел на табурет.       — По-мужски?! Я злился как сука, когда со сцены говорил, и зассал что-то действительно искреннее сказать! А хотел сказать, что я всю свою сознательную жизнь потратил на то, что я ненавижу! И я время просирал только потому, что ты так решила! Пожалел, бля, тебя. Решил не позорить. А надо было, наверно!       — Сергей, прошу, убавь тон, — она наоборот повысила голос. — Так бы ты опозорил только себя. Но ты подумал головой и не наделал глупостей. Значит, я всё-таки хоть что-то смогла воспитать в тебе.       Моя голова готова была треснуть. Я как будто реально долбился ей в какую-то непробиваемую стену похуизма.       «Мне показалось, что мать изменилась. Может, мне хотелось так думать. Но ей было похуй. Лишь бы я её не позорил. Ну да. Разговаривать в музыкалке она не стала. На улице орал только я. А она вела себя со мной, как с отцом. Они же не ругались на людях. И вот она: тихая, спокойная, слова лишнего не сказала, даже лицо скорбное сделала. Как тут ругаться, спорить? И на наркоту она меня проверила, чтоб понимать, пускать ли меня вообще на порог или есть повод какого-нибудь участкового вызвать. А я соглашался, не бычил, чтоб не скандалить. Даже теперь не знаю, в мать я такой или в отца…»       — А то, что тут Андрей ошивается, скандалит? Тебе норм?       — Нет. Не «норм», как ты говоришь. Мне это неприятно. Но это ваши отношения.       — Значит, если он меня тут отпиздит, то тебе тоже похуям будет, да?       — Ох… Столько мата у тебя в речи стало, — мать покачала головой, как будто только мат её и беспокоил. — Мне разнимать вас предлагаешь? Или как ты себе это представляешь?       — Ой, а вдруг люди что скажут? — я язвительно скривил лицо.       — Скажут больше, чем твой отец тут по пьяни разнёс? Не думаю.       Меня больно кольнуло.       «Что же тут батя творить начал, если мать теперь даже мордобой с участием её сына не колышет?»       Она сделала ещё глоток из чашки и села, подперев щёку рукой:       — Да и ты, как я вижу, справляешься. Вчера ещё ругались, а сегодня правильные вещи говоришь. А он тебя слушает.       — Бля, да ты б хоть раз постеснялась того, что уши греешь, а?       — Вас прекрасно слышала вся лестничная площадка. Я только уловила самое важное: ты не одобряешь его зависимость и тут, в квартире, я его под наркотиками не увижу. Надеюсь, я права?       — Это всё, что тебя беспокоит?       — А что ещё должно? Или мне нужно, как твоему отцу, изводить себя до скотского состояния из-за того, что сын с парнем встречается? — она с отвращением посмотрела в сторону, на то место, где обычно пил пиво отец. — Я же не могу сказать: «Серёжа не от меня. Мне изменили».       — Он так сказал?       Мама как-то болезненно улыбнулась.       — Да. Так и сказал, — она взяла чашку и пошла с ней к раковине.       «Хуйня какая-то. Я и на мать, и на отца похож. Мне даже кажется, что на отца больше… У отца совсем чердак потёк такие вещи говорить?»       — Мам, он реально так сказал из-за того, что я гей?!       Она вздохнула, отложила чашку и губку:       — Он меня обвинить в этом хотел. Хоть как-нибудь. Начал с того, что я тебя не так воспитала, мою мать заодно обвинил. А это же врождённое, Серёж. Да и как такое воспитаешь? Что я ему и сказала. А он вывернул так, как ему удобно.       — Бля, да вы оба молодцы. Ты вот в школу донесла зато, что я с парнем живу. Мне охренеть как весело учиться стало!       — Что значит «донесла»? — она выпрямилась и одёрнула халат. — Рассказала как есть: что сын не беспризорный, отдельно живёт, в семье сложный период. Мне же Наталья Николаевна много раз звонила, я уже по-всякому твои прогулы пыталась оправдать. Она меня, как женщину, поняла.       — Ага. Невъебенное у вас понимание, охуеть просто. Не надо тут трындеть, что ты как-то меня оправдывала. Я тоже прекрасно знаю, и не раз слышал, какой я хуёвый: болею, руки ломаю. И как ты, бля, за меня извиняешься, знаю. Да, я виноват, что простыл, виноват, что руку сломал. И что пидором родился — виноват. Только то, что я из дома свалил, полностью твоя вина!       — Ты сам ушёл. Тебя никто не выгонял.       — Ага. Только с тобой жить невозможно было. Ты же можешь быть нормальной, нахуя вот это всё было?!       — Что всё? То, что ты музыке учился вместо того, чтоб по гаражам шарахаться? Ты про это?       — А может мне хотелось по гаражам, а?!       — Ну, копия отец. Где вас только этому учат? Мне не важно, хотелось тебе или нет. Мне важно, чтоб ты шею себе не свернул и не упивался с малолетства.       «Она даже подбородок выше подняла! Гордость, бля, так и херачит».       — Спасибо, что дорастили такого проблемного! Нахрена только я вам нужен был?!       — У отца спроси, раз умный такой! — мать рявкнула и поджала губы.       — А причём тут отец?       — А ты думаешь, я хотела тебя вообще рожать?       У меня не то, что ответа на этот вопрос не было. Я и не думал, что вообще в своей жизни такое услышу. Но у мамы как вентиль сорвало. Я сидел молча, а она просто вливала в меня без конца. Монотонно, подробно.       Всё. Вот просто всё. Прям начиная с того, что с отцом они переспали чуть ли не случайно. Я знал, что отец из села приехал, чтоб тут учиться. И знал, что они студентами познакомились. Но не думал как-то, что дипломы они получали, когда уже родился я.       По словам мамы отец её уговорил не делать аборт и пожениться. И бабушка с дедом тоже настаивали. Она не хотела, но поддалась на уговоры. Жить стали впятером на пенсии и детское пособие. Я плохо спал, плохо ел и набирал вес, много плакал. Мама занималась только мной. Говорила, что даже в туалет не могла одна сходить иногда. Отец на учебе, а бабушка с дедом на даче. А она со мной.       Пошёл я поздно, говорил мало, мне уже какую-то задержку в развитии хотели ставить.       «Не ребёнок, а уёбок матери попался, короче».       Потом у деда случился инсульт, мне двух лет не было. Дедушка какое-то время лежал, бабушка и мама ещё и за ним ухаживали. Потом ему хуже стало, и он умер. Хоронили чуть ли не в долг. Пособие моё уже тогда платить перестали. Денег не хватало: пенсию получала только бабушка, а отец ещё диплом не получил. Родители отца совсем не помогали. Я их, кстати, и не видел ни разу. Мама устроилась на работу и восстановилась на учёбе. Работала ночью, сменами, а училась днём.       Отец вроде как бабушке со мной помогал, раз не работал. Бабушка во всю дачей занялась, чтобы овощи и ягоды были. Ну и как-то до моего детского сада дотянули. Правда, легче не стало: я начал часто болеть. Отец вроде как после меня заболевал, хотя мама это назвала «причиной не искать работу». Но бабушка на его сторону встала: пусть ребёнка воспитывает, отец же. Да и бабушке со мной тяжело было, по маминым словам. Я шумный был, бесился много, даже с температурой, а уж здоровый — тем более.       «Уёбок, да ещё и шумный».       Ну а когда я не болел, отец из садика меня забирал. Гулял со мной. Друзья у него, как раз, с детьми были. Точнее, мама этих друзей собутыльниками назвала. Вроде как отец в парк или ещё куда-то больше с друзьями встречаться ходил, чем со мной гулять. Но я совсем не помню, что там было, и на фотках я ничего такого не замечал. Да и на Новый год, например, мама тоже была. Не очень похоже, что отец с какими-то алкашами общался. Но у мамы другое мнение.       На новогодние праздники, когда мне ещё четыре года было, я заболел прям сильно. То ли отравился, то ли вирус какой-то. Меня тошнило, понос был, в больницу положили. Только не с отцом, а с мамой. Мама сказала, что отец боялся тоже заболеть. Вроде как: простуда — не страшно, а тут хрень какая-то, да и в больнице заразы полно.       А в больнице капельницы надо делать, лекарства пить. Я папу звал, маму совсем не слушался. Как мама сказала: «орал до рвоты, поэтому долго не выписывали». Ну и потом это у меня, опять же со слов мамы, «в привычку вошло». Чуть что: плачу, ору, кашляю и меня тошнит.       «Ну уёбок, прям крупными буквами. Не знаю, может, она решила, что мне это нравилось делать, или я так внимание привлекал. Себя таким мелким я не помню, но в школе у меня от этого одни проблемы были. Не помню, чтоб мне хотелось блевать перед всем классом. И да, от кашля у меня до сих пор кислятина во рту, но когда болею аппетита нет и блевать особо нечем. Ну, кроме ебучего лимонного терафлю».       Короче, после той больнички мать решила, что отец с моим воспитанием не справился, раз я только его слушаю. Ну и занялась мной она. А отец работать пошёл.       Про это всё мать рассказывала уже с какими-то азартом. И болеть я стал реже, а если и болел, то только правильно: лёжа в кровати, без беготни. И тошнить меня меньше стало после того, как мама стала чаще следить, чем меня кормит бабушка. Ну и, естественно, всякие опасные места оказались под запретом. Там столбняк, глисты и дети с вшами. Ну и переломы. Тут и мама, и бабушка бдили. Поэтому я ходил только в школу и музыкалку.       Потом бабушки не стало. Плюс, как сказала мать: «Я думала, что переходный возраст мы пережили без проблем, но он просто у тебя начался позже». Короче, у матери повышение на работе, завал, аврал, а тут сын вдруг вспомнил, что у него характер есть. Грубить типа начал, прогуливать. У них с отцом скандалы из-за этого. Ну и на меня типа подзабили. Учусь, вшей домой не таскаю, руки-ноги целые и отлично.       «Пусть и уёбок, но так-то похуй на него».       Мама замолчала, наверное, ожидала какой-то реакции. А я просто сидел и пытался уместить всё в голове.       «Я всегда чувствовал, что как будто никому не нужен. Как будто мешаюсь всем. Особенно матери и отцу. Ну, может, я когда-то и нужен был отцу. Но сейчас ему приятнее думать, что мать ему изменила и я не его сын. А мать? Ей я вообще нужен был? Ну хоть когда-то?»       — Мам, а ты меня любишь? Или вообще когда-нибудь любила?       — Серёж, я тебе это рассказала, не чтобы…       — Мам! Ответь на мой вопрос! Ты меня любишь?!       — Спокойной ночи, Серёжа.       «Я так понимаю, что нет».       Мать ушла, а я остался на кухне.       «Получается, что она меня никогда не любила. А всё это она делала… Ради чего? Потому что должна была? А сейчас? Потому что привыкла так делать? А квартира? Потому что её так попросила бабушка? Думать, что ты никому нахер не нужен — это одно, а вот знать, что ты просто мешаешь, место занимаешь… Уроды, бля. Сука, просто оба!»       Подскакиваю и иду за матерью в комнату.       — Вот ты зачем со мной это делаешь? Видишь, что мне хуёво, и докидываешь дерьма, чтобы меня отсюда выжить, да?       Она разворачивается на мой голос, вздыхает, обняв себя за плечи.       — Серёж, в чём ты меня хочешь обвинить? Я тебя не выгоняю, живи…       — Конечно. Ты просто побоялась, что я узнаю про комнату сам. Хуй знает, откуда, расскажет кто-то, например. И ты, ебать, уже не будешь такой охуительно-доброй! Вот печаль-то! А тут матушка сына позвала, вся такая бедная-несчастная, растила его, растила…       Она перебивает, слышу по её голосу, что у неё как ком в горле:       — Серёжа, я хотела по-честному с тобой.       — Да нахуя мне такая честность сдалась?! Чтоб мне противно было от того, что один хуем думал, а вторая — пиздой?! Заебись у меня родители!       — Сергей! За языком следи! — таращит глаза, уже срывается на визг.       — Ты за своим следи, поняла?! — приближаюсь, цежу сквозь зубы, прям ей в лицо. — Что ж ты за мразь-то такая?! Видела же, что мне тяжело. Слышала, бля, что меня чуть ли не придушили под твоей дверью. Не пизди, что спала. Сразу же прискакала, как я в квартиру зашёл. И сегодня сидела, чаёк хуярила, пока я сопли под дверью пускал. А потом мне вот это выдала? — давлю приторную лыбу. — Типа, бля, «живи Серёжа как хочешь и сколько сможешь», — отхожу, выпрямляюсь во весь рост. — Если ты надеялась, что я свалю или вздёрнусь, то хуй ты угадала. Я здесь буду жить. И Андрей будет сюда приходить. И пусть тебя хоть перекосит с этого!       — Ты меня наркоманом своим не пугай. Я таких в детстве и по молодости в коммуналке насмотрелась. И на гниющие руки, и на ошалевшие морды. Пуганная уже. Побольше твоего уж точно!       — Да я не пугаю мам. Ты что? Я ж хороший. Весь в тебя, сама воспитала же.       — Ну я посмотрю на сколько тебя, хорошего такого, хватит с таким образом жизни. Учти: устроишь тут мне притон — сдам всех поголовно. И тебя в первую очередь.       — Не дождёшься.

***

      Суббота. Мать дома. А я жду Андрея. Прям днём его позвал. Чтобы даже повода приебаться не было, что шумим в неположенное время. Тихо я точно себя вести не собираюсь.       Встречаю его, собираюсь поцеловать. Может, слишком активно, но я так скучал. И так хочу, чтобы он меня обнял. Андрей в непонятках отклоняется:       — У тебя ж мама дома? — смотрит на обувь у придверного коврика.       — Ну да, и чё? — тяну его к двери ванной.       — Малыш, — говорит вполголоса. — Ты чё, а?       — Любви хочу, тебя всего хочу, пиздец как!       — А ну… Я тоже хочу, только ты чёт совсем резкий такой.       Мама проходит из кухни в свою комнату. Андрей неловко здоровается.       — Видишь? Ей похер, идём!       Ещё больше завожусь с того, какой Андрей растерянный и смущённый.       «Так непривычно, так охуенно».       Раздеваюсь сам, раздеваю его. Целую, а он аж покачивается от моей настойчивости. Губами спускаюсь вниз, до пупка, резко поднимаюсь, проводя языком по его телу. Он притягивает меня к себе, сильно сжав за левую ягодицу. Сталкиваемся с шлепком, у меня из груди вырывается всхлип. Откидываюсь назад, подставляя шею, грудь под его поцелуи. Потом наконец-то увлекаю его в ванну, включаю воду.       — Ащщ, малыш, ну кипяток же!       — Правда? Извини, сейчас, — тяну его правую руку себе на бедро. Андрей отдёргивает её. — Прости, забыл, — отпускаю травмированную дверью руку, берусь за левую. Облизываю твёрдые, шершавые подушечки пальцев, заглядывая Андрею в глаза.       Разворачиваюсь задом, наклоняюсь, изогнувшись в спине. Понемногу регулирую воду, пока он гладит меня между ягодиц. Подаюсь к нему ближе, чувствую долгожданное проникновение пальца. Андрей покручивает им, изгибая, надавливая, растягивая. Он проникает вторым, а я уже не сдерживаюсь, начинаю сладко стонать, забывая про краны, про воду, про всё. Подмахиваю, насаживаясь на его пальцы всё чаще…       — Сергей! — мать дёргает дверную ручку. — Мне ванная нужна!       — Хах… — пошло выстанываю. — Подождёшь!       — Нет, мне нужно сейчас, — дверь дёргается, гремит.       — Ща, мамуль! Андрей мне зад растянет, и мы выйдем!       «Бля, я такой мерзкий... Как же я с этого тащусь…»       — Прекратите там грязью заниматься! Идите к себе!       — Грязью только ты тут занимаешься! — сильно толкаюсь назад, издавая громкий стон. Дверь просто ходит ходуном из-за того, как мать там бесится.       — Малыш, — Андрей останавливается. — Я так не могу…       — А я могу, — выпрямляюсь, поворачиваюсь к нему, обхватываю пониже талии, проникаю пальцами между его напряжённых ягодиц.       — Малыш, — Андрей с шипением втягивает воздух сквозь зубы, хватает меня за запястье. — Давай к нам.       — Нет. Давай в комнату, — вылезаю из ванны, наспех обтираюсь, протягиваю полотенце Андрею. Он вытирается, натягивает трусы.       — Сергей! — она всё не унимается и хреначит по двери.       — Да всё уже! Заебала! — подхватываю наши вещи, сдвигаю щеколду, открываю дверь, мать наигранно падает на пол.       «Ой, бля, не надо. Я так сильно не толкал».       — Ошалел вообще?! Я пойду побои снимать!       — От того, как ты на жопу сама села? Да сколько влезет! — тяну Андрея за собой.       — Полотенце моё верни! — орёт прямо с пола.       — Сука, да подавись! — сдёргиваю узел с бёдер, откидываю мокрое полотенце в сторону, тащу встывшего в пол Андрея в комнату.       Дверь в мою комнату хлопает от того, что я прижимаю к ней Андрея. Он останавливает мои руки, пытается увильнуть от поцелуя:       — Малыш, да, бля! Ты хули творишь?!       — Я же тебе по телефону всё рассказал.       — Я понял, что вы поругались, но ты чё себя так ведёшь, а?       — Андрей, — трусь о него грудью, изгибаюсь назад. — Я хочу почувствовать, как ты меня любишь, пожалуйста, мне пиздец как это надо, прошу… — опускаюсь на колени, тяну вниз за резинку трусов. Он удерживает её, не даёт себя раздеть.       — Слыш, а комп тут откуда?       «Сукааа… Я про это забыл совсем, он тут как влитой стоит, и мне не до него было…»       — Бляя, — ною, запрокинув голову. — Андрей, ну давай потом расскажу… Давай не сейчас!       — Откуда, бля, у тебя деньги?!       — Ниоткуда, всё улажено, всё хорошо, пожалуйста… Мне так плохо без тебя было… — встаю, ловлю его лицо в ладони, заглядываю в глаза. — Я весь твой, как ты и хотел.       — Ты хоть соображаешь, как я жопу рвал, чтоб быстрее деньги получить.       — И мне порви за это, и забудем, а? — кидаюсь ему на шею, он выныривает.       — Ты чё несёшь, а?       — Андрей, я знаю, что ты влетел на бабки. Я злился, что ты взял мой комп. Я проебался, зассал и не сказал, что комп у меня. Я еблан и мудила. Но давай не про это, — моё тело ломает изнутри от того, как бесконечно отстойно звучит то, что я говорю. — Ты мне нужен как никогда просто.       — То есть, бля, когда я такое говорил, ты мне дверью руку расхуярил…       «И себе так-то…»       — Ты в подъезде хочешь? Идём.       — Ебанулся? Нехер там делать! Я в неадеквате был, я ж извинился!       Смотрю на него в упор:       — А сейчас в неадеквате я, — утыкаюсь пальцем в его голую грудь. — И я тоже извинюсь потом. Идём уже! — тяну его в койку.       В дверь ломится мать:       — Где моя сумка?! Там мой кошелёк!       — Где проебала, там и ищи!       — Нет, открой, это ты её забрал!       — Я занят, бля! У меня хуй в жопе! Давай попозже!       — Я сейчас участкового вызову, чтобы он твою жопу бесстыжую посмотрел!       — Ага! Зови! Третьим бу…       Андрей закрывает мне рот рукой:       — Ты на проблемы какие-то нарваться хочешь или чё?       Кручу башкой, отдираю руку со своего лица, отодвигаюсь:       — Ты только и делаешь, что на них нарываешься!       — А из-за кого нарываюсь, а? — пихает меня с кровати. — Только из-за тебя впрягаюсь без конца! Или ты думаешь, что мне дохуя нравится постоянно на измене жить, а?       Сажусь, ухмыляюсь:       — Я тебя, что ли в это дерьмо втянул, а?!       — Да я влез по полной, чтоб бабки были тебя содержать! Илюху вложил, чтобы тебя, утырка, не трогал никто! Долгов набрал, чтоб пацанам глотки заткнуть! Вернулся только потому, что ты без конца ныл, как я мало бываю дома! А тебе сука, всё мало!       Закатываюсь в гоготе:       — Охуеть, вот это, сука, новости! Значит, ты всё это время меня ещё и наёбывал?! Или ты сейчас эту хуйню городишь, чтобы мне стыдно за что-то стало?! Нет у меня стыда, и не ищи. И у тебя, наёбщика, его тоже нет, но мне сейчас так похуй на это. Давай, напизди мне, какой я охуенный, и выеби уже. Я хоть чё-то почувствую.       — Сергей, я вызвала полицию!       — Ага! Заебись!       Андрей натягивает штаны, я всё ещё на полу. Смотрю в потолок, болтаю ногой, закинутой на ногу:       — Да не ссы ты, а? Нихуя она не вызвала.       — А если вызвала? — ныряет головой в футболку.       — Пфф… Ну приедет участковый, ну пальчиком погрозит и чё?       Он перекидывает через руку олимпийку, идёт к двери.       — Андрей! Ты меня любишь?       Хлопок дверью.       «Видимо, нет».

***

      Я устроился работать в алкомаркет. Пока только гружу и ставлю всё по полкам. Устаю, зато бабло стабильно раз в две недели платят. В серую, но мне-то чё с этого. Да и от дома недалеко, можно пешком добираться. Я взоржал, когда увидел, где работать буду. Та контора, куда мы с Андреем пробирались на свиданки, закрылась, и теперь там магаз. Вот там теперь и ебусь. Только не с Андреем, а с ящиками алкашки.       Пока не было зп-хи, кое-как перетоптался на том, что успел снять с карты. Ну и Яна мне на Киви закинула.       С матерью продолжаем портить друг другу жизнь. Я — своим существованием, а она — своим новым ёбарем. Всё почти как и было, когда я учился в школе. Даже немного лучше. В квартире периодически всё ещё воняет тушёной печенью, только теперь её жрать приходится не мне, а Виталику. Ух, как же он бесится, когда я его так зову. Заебёт — буду звать «папочкой». Пусть у него жопа горит с того, какой я мерзкий пидор. А чё? Он имеет наглость меня так называть, надо соответствовать, хуле.       Погода только дерьмовая стала. Надо шмот тёплый от Андрея забрать. Я даже звонил, но он как всегда трубу не берёт, мудила обдолбанный. Он ссыт заявляться, да и я ему нахуй не нужен.       Стрёмно, что Бензина маленько подвёл: сумка-то у меня была, а я забыл ему написать. Не до него было. Ну мы вроде как договорились, что если не пишу, то, значит, не нашёл. Да и хуй с ним. Не стрёмно мне. Я и из-за большего дерьма, которое творю, не стремаюсь, а это хуйня совсем. Зато, есть куда вещи тёплые закинуть. Ключи от хаты Андрея у меня есть, сам схожу, раз он звонки игнорит. Чужого мне не надо, а своё заберу.