Беспонтовая флейта

      Звяканье бутылок и лёгкий запах перегара. Я на работе? Или дома? Однохуйственно, если честно. Два дня я смотрю на алкашей в маркете, потом два дня алкашина у меня за соседней стенкой. Ну так-то хуй знает, как жить с моей матерью и не бухать? Хотя я справляюсь почти каждый день.       Причина первая: Виталик. Мне надо быть трезвее, чем он. Иначе есть шанс не успеть съебаться в сторону и получить всем Виталиком в рыло. Эта мразота как берсерк кидается, если я его сильно вывожу. Ну а по синей я-то вообще не затыкаюсь. Шучу, веселюсь. Мирно всё так-то. Если не вслушиваться. Ну не могу я не ржать с хуйни, которую мать творит. Плакать, наверно, бы надо, пожалеть убогую. Но мне её не жалко.       А вот её попытки меня вытравить, как раз, только жалкими и можно назвать. Мать решила с меня бабла поиметь. Мне кажется, что она скоро и за вздохи, и закатывания глаз с меня деньги будет пытаться брать. Залупу, правда, за воротник получит. Но вот за всё, что может обосновать, она всё-таки дерёт. Коммуналка у нас пополам. Не ебёт, что их двое, а я один. Ну и я плачу за уборку. Я предложил по графику убираться, но мне было сказано, что нужна уборка, а не «возюканье тряпкой». Ну и я хер забил делать, как ей надо. Пусть хоть упьётся доместосом за мой счёт, я угощаю!       Но было бы скучно жить, если бы она просто откусила приличный кусок с моей получки и успокоилась. Когда только устроился, чуть копыта не откинул, от того, как заёбывался. И страшно жрать хотел постоянно. Но готовить себе оказалось хуёвой затеей. Каждый день не могу. А на два-три дня что-то делать не получается, потому что негде хранить. За свет я плачу, холодос мне положен. Как бы. Но если еда как-то уцелеет и Виталику в хлеборезку не влетит, то она может случайно упасть, например. Или там откуда-то волосы появятся. Охуительно просто.       Дошики я в принципе не переношу, в столовке хавать приходится. Дорого, но хоть раз в день стараюсь не бутерами и булками перебиваться. Без горячего и, желательно, мясного ящиками пивас не потягаешь. И коплю на холодос понемножку. Ну это типа вторая причина, почему я не бухаю. Бабла совсем впритык.       Я б подработал, фотки сделал, но не стоит совсем на это. Другое зато стоит. Так-то я рад, но сливать напряг в такой обстановке прям сложно. Во-первых, Виталик мне просто противен: кряхтит, пердит и, сука, даже дышит отвратно. И это слышно пиздецки. Как будто он мне спецом это всё под дверью делает. Ну во-вторых, хуй знает, чё он там с матерью вытворяет, но у меня теперь даже от скрипа их кровати уже хер в залупу оборачивается и повисает на полшестого. Ну а первое время от её воя «Витааалииик», я и сам готов был в свою же залупу захериться.       За всю эту хурму я их по выходным гейской порнухой балую. Про вред наушников мне много раз говорила одна пиздец мудрая женщина, поэтому только через колонки. Ну а громко, чтобы стук в дверь не мешал.       Развлекаюсь, короче, как могу.       От нехуй делать я и в вк Василя и Машки заглядывал. Не хотел сначала, но потянуло. Тем более, уже сентябрь. Школой со всех сторон маячит. Точнее, уже универом. Вся лента в вк фотками забита: студенты, аудитории, общаги.       У Василя просто фотка в профиле поменялась. Ну и место учёбы добавилось. Поступил он, куда хотел. Название длиннющее, что-то типа с автоматизацией связано. Надеюсь, что в общаге освоится. Ну или родители ему всё-таки квартиру снимут. Странно то, что моя мать не язвит по этому поводу. Неужели общаться с родителями Василя перестала? Им же лучше, если так.       Машка, как Василь, с фотками не скромничает. Каждый день что-то новое выкладывает. И около универа, и внутри, и с кем-то из группы, и одна. Она в наш местный поступила. Помню, что она на юриста хотела поступать, но сейчас в вк стоит «экономика». Да и универ не гуманитарный, как она планировала, а политех. Василь, наверно, её не только поцеловал, но и покусал. Одни технари кругом.       А я, как и раньше, не ебу, чем заниматься. Не то что бы я всю жизнь хочу ящики с водярой таскать, но пока про что-то другое и не думается. Да и как на чё-то серьёзное по жизни я могу решиться, если я всё никак не дойду и не заберу одежду. Уже неделю, да даже больше, таскаю в рюкзаке сумку, чтоб с работы за вещами зарулить. Но вместо этого на перекрёстке иду прямо. Туда ноги не поворачивают. Вот просто не идут. Кучу отмазок нахожу, но не иду.

***

      Сегодня решил собрать яйца в кулак и забрать вещи. Не сам решил. За меня решила ветровка.       Она сто лет лежала на дачной полке, не носил из-за жёлтых пятен от тополиных почек. Но выбора особо не было. Поэтому я забил на пятна и на то, что ветровка всё-таки весенняя. Под неё если надеть свитер, то норм. Он у меня один, но прям новый, без катышек, приятного тёмно-синего цвета. Одно херово: он жутко чесучий. Им людей пытать можно: кожей чувствуется каждая злоебучая ворсинка. Подразумевается, что его надо на нательную майку надевать, но в ней открытые плечи, горло и хребтина частично. А они-то больше всего у меня и зудят. Но вот поверх футболки терпимо.       Футболка у меня, можно сказать, тоже одна. Униформенная, жёлтая, с воротником и в обтяг. Очень мою «пидорскую» напоминает, но мы там все так ходим. Оказалось, бля, что одежда —это просто одежда, ну охуеть. Дядь Миша, наш товаровед, если б намёки на «пидорский вид» услышал, выражаясь его же словами, «глаз на жопу б натянул и моргать заставил». Не знаю, как это бы выглядело в реале, но проверять и даже присутствовать при таком не особо хочется.       Ну а у ветровки разъехался замок. Теперь в свитер поддувает, и вечерами прям не в кайф ходить. Да чё уж «не в кайф», холодно зверски.       В выхи ещё надо было, но я вместо этого день в комнате проторчал, а на следующий в эконом-парикмахерской оказался и под четвёрку постригся. Так-то давно пора было. Задолбался я уже с мытьём и тем, что всё потом торчит. Так, правда, серьга в ухе заметнее, но на работе запрета на серьги в ушах нет. Да и идёт мне. А то, что серьга Виталика бесит, — ваще приятный бонус.       Но на улице без шапки теперь совсем холодно, поэтому сегодня ну прям надо за вещами дойти. Дотянул, бля, уже дальше некуда.

***

      Вечером, под конец смены, пополняю стеллажи с акционным пивасом.       «Меня тут в шутку психом называют. Сами они психи. Мне вот нравится, когда стоит всё этикетка к этикетке. Да и не намного дольше получается, чем просто как попало пихать. Ну «дрочево», да. Но надо ж как-то от работы кайф получать».       Отворачиваюсь за очередными бутылками. Поворачиваюсь. Батя.       «Ну где ж ещё его встретить, как не у полки с тёплой мочой по акции? Странно, что мы раньше не столкнулись».       Меня не узнаёт, набирает бутылки. Одна выскальзывает, разбивается о плитку, обдав и меня, и его брызгами.       — Ну ёбаныйротбляяя… — смотрит на растекающуюся под ногами лужу, потом на меня.       «Ага, согласен, бать, пиздец. Пивище уже в руках не держится, а ты ещё гребёшь. Мне-то похер, не я ж бахнул».       Отряхиваю штанину, иду за шваброй и совком.                    Возвращаюсь. Батя всё ещё стоит в пивной луже и задумчиво шамкает губами.       «Бля, да не впитается в тебя, даже если босиком встанешь… Ох, надеялся, что пока хожу, слиняешь уже».       — Можно в сторону отойти? Вытру.       Он делает шаг назад, оставляя грязные следы на серой плитке, продолжает глазеть на меня. Сметаю мокрые осколки в совок. Сгоняю пенную лужу широкой шваброй подальше от стеллажа, чтоб он уже набрал себе пива и съебал отсюда. А батя стоит.       «Особое приглашение надо?»       — Проходи… те.       «Пфф… Он такой же покупатель. Надо на «вы», как учили».       — Мне это тоже пробьют? — кивает в совок, потом просто вперивается в меня слегка расфокусированным взглядом.       «А! Он заплатить хочет? Вот придурок. Я думал, что любой алкаш уже выучил, что отмаза «я не спецом» в этом случае канает».       — Я видел, что бутылка упала случайно. Платить за неё не нужно.       — Мда? — резко встаёт в позу пидецки важной сахарницы, чудом удерживая оставшиеся в руках бутылки. — А кто будет? Ты, что ль? Мне пидорские подачки не нужны!       «Ооо… Тяжёлый случай».       — Это не «пидорские подачки», а правила магазина.       — А начальник твой в курсе?       — Правил магазина? Конечно, — упираюсь подбородком в швабру и улыбаюсь.       «Знаю, что он не об этом. Прям чувствую, что на скандал нарывается. А мне нельзя тут бычить. А улыбаться можно. Виталика, когда я давлю лыбу, просто вымораживает. Так что, у меня и жопа прикрыта, и побесить его смогу».       — А то, что заднеприводный у него товар трогает?       — Кто у кого что трогает? Вы вообще о чём?       — Да хватит тут выкать. И бой иди мне пробей. Не хватало, чтоб за меня ещё гомосек платил.       — Как скажете, Ваше право, — бессовестно скалюсь, а у него рожа всё кислее. — Ещё чем-то могу помочь?       — Да иди ты, — берёт ещё бутылку и удаляется в сторону снэков.       «Я даже подзабыть успел, что батя у меня не такой «заводной», как Виталик. Ну и хер бы с ним. Главное, что съебался».       Предупреждаю кассиршу о щедром господине в куртке болотного цвета, который с барского плеча решил оплатить то, что сам расхреначил.       Возвращаюсь к пивной луже, возюкаю тряпкой дальше. Слышу, что на кассе начинается какой-то барагоз.       «Я мог бы догадаться…»              — Серёг, он платить не хочет, — Диана устало смотрит на меня из-за кассы. — Говорит, что вообще не бил ничё.       — Девушка, я говорю: старшего позовите, а Вы с грузчиком, — кивает на меня, — какой-то разговор ведёте.       «Вот мудила».       — Диан, не он это. Отмени, пожалуйста, потом объясню.       — Оххх… То пробей, то отменяй…       — А вы, Дианочка, меньше грузчиков всяких слушайте. Не ведитесь на то, что он такой смазливый. Женское общество ему совсем не интересно.       «Ууу… Ебать. Тонкие намёки подъехали».       Дианка закатывает глаза и молча пробивает чек. Батя выходит, а я кратко поясняю Диане, что долбоебизм у нас — семейное: я на этикетки до ровного рядка выдрачиваю, а батя бухает до потери памяти.       «А батины «он не по девочкам» вообще мимо проскочили. Диана каких только городских ебанатов не видела, левый базар до её ушей, судя по всему, не долетает».       Расставил остатки, оделся, взял вещи, вышел. Закурил и двинул в сторону дома Андрея.       Срезаю через дворы.       — Пацан! Сигаретой не угостишь?       Смотрю, кто там орёт с лавки.       «Ох и хуёвое у тебя зрение, батя».       — Только пидорские, — подхожу ближе.       — Тонкие? Похер, давай… — щурится, — Ай, бля… Иди, куда шёл.       — Да нет уж. Покурим, давай, — протягиваю пачку. Он наотмашь вышибает её из моих рук.       «Хуй теперь от тебя, говнюка, отстану. По-хорошему же хотел».       — Так ты чё, тут где-то живёшь, а, пап?       — Не твоё дело.       — Ага, — щёлкаю зажигалкой, закуриваю вторую подряд. — Ваще не моё. Только в магаз если будешь ходить — прилично себя веди. И людей не доёбывай. Если ко мне вопросы есть, то давай перетрём сейчас.       — На хуй иди, а?       — Да схожу, не переживай, — приближаюсь, слегонца нависаю. — Так чё? Вести себя нормально будешь?       — Не дорос ещё мне указывать! — пытается меня пихнуть, я отскакиваю назад. Батя валится мне под ноги.       «Бухой уёбок. У матери все как на подбор… Бля, только сигу из-за него похерил».       Он пытается подняться — получает с ноги в бочину. Смотрю сверху вниз:       — Думаю, что дорос. Чтоб тихо себя вёл!       Он кряхтит, держится за живот:       — кх… Жалко, что ты пиздюком не подох.       Наклоняюсь, хватаю его за ворот куртки:       — Ещё раз повтори!!!       Батя дёргает меня, заваливает на землю, рядом с собой, пытается душить. Пересиливаю, убирая его руки с горла. Держу, он пытается дотянуться обратно. Резко отпускаю одну руку и двумя своими заламываю его кисть.       Пока он корчится, встаю, отряхиваюсь. Собираюсь уходить, а этот опять вякает, пытаясь принять вертикальное положение:       — Чё? Зассал?       — Лечись, бля.       «Сомневаюсь, что поможет».       Иду бодро, быстро, но самого аж потряхивает. И от злости, и от страха, что я тут сдуру натворил.        «На руку как-то раз я так падал, больно адски, но только растяжение было. Не думаю, что бы сил хватило ему что-то реально серьёзное устроить. Но он меня прям выбесил, сука».       Срезаю через дворы, выхожу на улицу. Вместо дороги — река.       «Заебись. Опять рвануло. Ну хоть не кипяток».       Иду вдоль, ищу, где обойти.       «Сука… Ну мне перейти надо… Ну что ж за день?!»       Мне навстречу, ближе к бордюру, идёт тело.       «Чём-то напоминает сериал, который Сладкий включал. Вот там мертвяки так же ходили. Ноги заплетаются, башка ходуном… И так-то жуть, а в реале ещё хлеще».       Стараюсь обойти по дуге, тело слетает с бордюра, мешком падает в воду.       «Да ну ёпт… И вокруг никого… Ну там не глубоко, лежит звездой, на спине. Может, ему хорошо ща, а?.. Ну, ссукаа!»       Лезу в ебучую воду, поднимаю тело за плечи. Это Андрей. Глаза у него пустые, как, наверно, и башка. Рот приоткрыт. Андрей блеет что-то нечленораздельное. Слабо двигает руками, ногой. Вроде как пытается встать.       — Подъём, бля! — ору в пустоглазое еблище так, как будто хочу на другой конец города доораться.       «Тяжёлый пиздецки, сам я его максимум на бордюр вопру. Ну ты ж ходил только что, сучара, давай!»       Кое-как ставлю на ноги. С Андрея стекает вода. Он покачивается, разворачивается, собирается… Хуй знает, куда его, долбонавта, несёт!       — Домой пошли! — перехватываю его рукой сзади, волоку через дорогу.       «Один хрен, уже оба мокрые».       Андрей закидывает мне руку на плечо, наваливается. Пихаю его в бочину, чтоб не борзел. Переходим. Он чё-то мямлит, пытается расстегнуть штаны.       — Ссать?!       — авдаа…       «Ну естественно… Когда ж ещё?»       Оттаскиваю с тротуара, разворачиваю лицом в кусты. Сам кое-как расстёгиваю ему штаны свободной рукой. Спускаю резинку трусов.       «Как же ты воняешь. Пиздец. Ну хоть хер держать не разучился… Ещё б на штанину себе не лил…»       Добираемся до подъезда. Чуть ли не пинками вталкиваю на этаж. Андрей, по какому-то стрельнувшему рефлексу, начинает шарить по карманам. Чуть не уёбывается с лестницы, повисает на периллах. Открываю своим ключом, втаскиваю тело в квартиру. Андрей по стенке отползает на кухню.       В квартире, ожидаемо, срачельник. Вещи вывалены из шкафов. Мусор какой-то на полу. Воняет носками, сигаретами, хуй пойми, чем ещё. Стол стрёмно сдвинут ближе к середине комнаты.       На кухне — примерно та же уебански-всратая картина. Мусор, вонь, ну и Андрей шарящий под столом, стоя на четвереньках.       «Надо матери его звонить. Стыдно — не стыдно, похуй уже. С ним дежурить я не останусь».

***

      Пока ждал, пресёк пару попыток Андрея куда-то опять съебаться. Потом его активность начала затухать. Правда, уложить горизонтально сразу не удалось — вырубиться Андрей решил сидя. Кое-как раздел, уложил на бок, накрыл. Сам сходил помылся, переоделся в сухое.       Тётю Галю я дёрнул с работы. Я б в любом случае дождался, но она раза три за разговор просила не уходить. У неё ещё и ключей не было. Андрей свои проебал несколько дней назад и типа взял, чтоб сделать копию, и, видимо, после этого ушёл в отлёт.       — Серёж, спасибо, что дождался. Ой, постригся…       — Да, так удобнее. Я сейчас вещи соберу и домой… Справитесь?       — Ну а куда мне деваться?       — Извините, остаться не могу. Мне завтра на работу…       — Понимаю. Иди, конечно.       Копаюсь в смятых вещах, укладываю в сумку. Тётя Галя стоит, теребит край своего рукава и с ужасом в глазах смотрит на Андрея.       — И часто он так?       — Да чтоб так вот, до отключки, в первый раз вижу…       «А я вижу, что сейчас двое в отключке у меня тут будут. Не-не-не, один расхлёбывать этот замес я не готов».       Настойчиво доталкиваю тётю Галю до кухни, усаживаю на табурет, открываю окно.       — Прости, Серёж. Нормально я… Ухфф… — пьёт воду из кружки.       — Давайте скорую вызову? Он бледный такой. Да и вы тоже…       — Ой, да что они сделают? Они ж не лечат.       — Ну хоть прокапают… Чем-то там… Не знаю.       — Не надо, сейчас до соседки дозвонюсь. Фельдшер она… Охф…              Возвращаюсь в комнату, продолжаю пытаться сложить вещи.       — Серёж, пф… Я до аптеки. Уходить будешь — дверь прикрой. Соседка сама только с дежурства едет, зайдёт…       «Андрей… Как же хуёво, что ты сейчас в отрубе. Я б тебе по морде надавал».       — Давайте деньги, я схожу. Где тут аптека круглосуточная знаю. Вы только лекарства напишите, какие нужно, а то вдруг напутаю.

***

      Провозились почти до двух ночи. Андрея временами приходилось держать аж вдвоём: он то ворочался, то дёргался. Мычал и крутил башкой без конца.       Не хотел оставаться, но уже было поздно. Лёг с Андреем. Диван не самый чистый, на нём хоть теплее, чем на полу на кухне.

***

      Проснулся: тётя Галя уже на ногах, крутится в наспех прибранной кухне.       «Ещё и в магазин успела сходить. Сомневаюсь, что у Андрея был тут хлеб и яйца».       — Не опоздаешь, Серёж?       — Нет, мне к десяти.       — Садись тогда, поешь. Не ужинал же даже, — придвигает тарелку, выкладывает со сковородки яичницу с тремя желтками. — По двенадцать часов работаешь?       — Ну да.       — Ох, тяжело так, по себе знаю. Ну хоть платят нормально?       — Хватает.       Сама садится. Потом опять подскакивает к чайнику.       — Теть Галь, вы-то ели? — отпиливаю вилкой кусок белка, зажаренного снизу до похрустывающей корочки. Макаю хлеб в жёлток, жую вприкуску.       — Ой, нет. Кусок в горло не лезет.       — Чай хоть сладкий попейте.       — Ой, да-да, Серёж. Попью… — снова усаживается на табурет. — Ох… Где он хоть шлялся?       — Да по Калинина, там, где авария была. Не знаю, за ночь-то перекрыли воду, наверное…       — Спасибо тебе ещё раз. Не знаю, что с ним было бы… — смотрит в комнату через дверной проём. — Ой, дурак ты, Андрюша. Ох, скотник. Что ж с тобой делается? Так и придётся назад сюда переезжать. А то он всё мне: «Сам я мам, не надо!». И я дура такая, вот видела же всё, — смотрит на меня. — Ты у мамы же, да?       — Ага.       — Всё так с ней и ругаетесь?       Жму плечами.       — Да мне Андрей рассказал, что дома у тебя получилось.       Чуть не давлюсь куском хлеба.       — И что рассказал?       — Да ну то, что она гнать его стала. И тебя ругала без конца. А что вы поссорились, так и не рассказал. Но я уж сама понимаю всё.       «Напиздел он слегонца, конечно, но уж лучше так».       — Да, он давно уже… Я сам не знал, как вам сказать. Извините.       — А что б я сделала? Ох, не знаю. Отца его уж сколько в своё время гоняла, нервы все вымотала.       — А отец… тоже, да?       Тётя Галя вздыхает, глядя на смятые бутылки в мусорном ведре:       — Да нет, Серёж. Пил просто. Все пьют, а он как дурак до этого дела жадный был. Не всегда, конечно. Но если уж начинал… Да зачем тебе это? Не забивай голову. У тебя своих проблем дома хватает.       Тоже вздыхаю, тоже смотрю на ведро, потому что в тарелку резко стало тошно смотреть.       — Ну… Рано или поздно мама примет тебя, простит. Ты же у неё тоже, как и Андрей у меня, один…       «Ох, её бы лично сюда. Всем бы прощения отсыпала».       Тётя Галя опять глянула в комнату через моё плечо.       — Я уж надеюсь, Андрей тебя не сильно обидел? Жили-то вы неплохо вроде. Знаю, конечно, что в отца он весь. Но я ему ж в башку эту дурью вбивала, как могла: «Не обижай Серёжу. Люби, обнимай. Руку поднимать даже думать не смей».       Тру шею, на которой уже почти и не осталось следов от засосов и синяков.       «Вот что ей сказать?»       — Да ну по-всякому было. Сами лучше меня понимаете.

***

      На работе я много раз прокручивал в голове то, как я оставлял тётю Галю с Андреем.       Я забрал все вещи, отдал ключи, потому что не планировал возвращаться. А эту женщину я оставлял с невменяемым наркоманом, которого сам притащил. Да, ей поможет соседка. Но я помогать совсем не собирался. Изначально. Не знаю, зачем вообще я это сделал. Совесть свою успокоить? Да только хуже стало. Она б могла этого всего не видеть. Может, он реально потом встал бы, где-нибудь проспался и не надо было бы вокруг него возиться? Я же видел нашего соседа, дядю Колю, спящим на лавке, причём не раз. И он жив до сих пор.       Вот отца я почему-то отпинал и оставил. Домой не повёл, да даже не помог подняться. Он был не таким невменяемым, как Андрей, но всё же.       Да и к отцу я полез только потому, что хотел, чтобы он поступал «как мне надо». Он же в магазине бесил только меня.       И тогда с Андреем. Я же развлекался, мне было весело бесить мать, мне хотелось внимания. А его я просто использовал…       «Да что ж я за урод-то такой?! Реально, бля, у нас это семейное».

***

      Сминаю и утрамбовываю в стопку картонные коробки, скопившиеся у кассы. В магазине уже пусто. Диана, потряхивая головой под музыку в наушниках, считает нал.       Поднимаю голову на звон колокольчика, подвешенного у двери.       — Через десять минут закрываемся, — Диана демонстративно достаёт стопку полтиников, щёлкнув пластиковым зажимом в ячейке.       — Да я быстро, у меня без сдачи будет, — батя с рукой, перемотанной эластичным бинтом, идёт мимо меня к полке у кассы.       Диана только вздыхает, не отрываясь от подсчёта синих купюр.       Сминаю коробки дальше.       — Диана, а скажите, какая шоколадка повкуснее?       «Бля, с фольгой которая. И минералку не забудь. Чё он опять устраивает?! Ясно же сказано: шевелись живее, закрываемся».       — У нас новые завезли, — поднимает глаза на секунду. — Вот те, да. Они с солью морской там, с мятой ещё. Шоколад сам по себе хороший.       — С солью?.. хм… Импортные?       — Да, Бельгия, — щёлкает ещё зажимом.       — Ну давайте. Я больше с орехами уважаю, но раз советуете, — берёт шоколад, кладёт у кассы, а сверху — тысячную купюру. — Без сдачи. И шоколад тоже Вам. Извините за вчерашнее.       Диана хлопает глазами, с недоверием смотрит на деньги:       — За шоколад спасибо, извинения приняты. Только без сдачи посмотрите. Не положено нам.       Отец хмыкает, отсчитывает ровную сумму. Уже на выходе кидает мне: «На пару слов, на улице».       Утрамбовываю смятый картон, звякнув дверью выхожу из магазина.       Отец курит в паре метров от крыльца. Пока иду, ёжусь, засовываю руки в карман джинсов:       — Чё хотел?       — Да только сказать, что ещё раз полезешь, — кивает на забинтованную руку, — заяву на тебя накатаю.       — А щас чё?       — Через плечо. Иди уже.              Захожу. Диана, громко бряцнув ключами, закрывает кассу. В одной руке у неё варварски раздраконенная упаковка с торчащей наполовину шоколадкой, которую она откусывает прямо от плитки.       «Кто тут ещё псих?».       — Слыш, Диан, чё, реально деньги брать нельзя?       — Хуй знает. Он просто мутный какой-то. Доебался бы ещё. А от тебя чё такого хотел, что аж на улицу позвал?       — Тоже типо как извинился, наверно. Стрёмно только как-то.       — А за что? Типа за пиво, что ли?       — Ага, типо того. Вкусная хоть шоколадка?       Цыкает языком:       — Я б не ела. Будешь? — протягивает, улыбается.       — Бля, руки грязные.       — У меня не чище.       — Ну давай так, — дотягиваюсь, кусаю с другого угла, киваю типа «Спасибо».       — А он правду вчера сказал? Что ты девушками не интересуешься.       «Вот щас скажу нет, опять какая-нибудь хуерга с подкатами начнётся. Или отец опять насинярится, а я буду трястись, что чё-то вякнет. Да ну нах оно мне?!»       — Хах, ты целые сутки, что ль, думала, чтоб спросить?       — Не целые, но думала.       — Правду он сказал.       — Отстой. Я думала, может, ты меня проводишь. Темно, поздно…       — Так тебя проводить или другое чё надо? Если первое, то проводить сегодня смогу, дел нет.       — Да пойдём, нам вроде в одну сторону, только ты вечно несёшься куда-то.       «Ага. В колючем свитере, да по холодрыге попробуй по-другому ходить».

***

      Домой вернулся не намного позже, чем обычно. Диана дальше от маркета живёт, можно сказать, что это она меня проводила.       Уже в душе понял, что всю дорогу не тянул и не мусолил без конца свои мрачные мысли. Ни про мать и её ёбаря, ни про Андрея, ни про то, какой я хуёвый. Мысли, правда, меня нагнали чуть позже, но передышка от них была реально приятной.              Я ляпнул Диане, что отец извинился. В разговор зашло, но мне кажется, что всё наоборот. Это он так меня типа простил за мой мудацкий поступок. Ну, значит, один головняк на минус. Когда ты немного меньше мудак, чем был утром — это уже неплохо.

***

      Через неделю с незнакомого номера пришло сообщение: «Малыш спасибо».       «Бля, я вообще жалею, что тебя вытащил».