Беспонтовая флейта

      Утром собираюсь в поликлинику кровь сдавать.       «Чуть не пожрал. Ладно, вспомнил, что натощак же. А вот про то, что ещё и банку тащить надо, естественно, забыл. Как-то не до неё немного было».       Напился воды в надежде, что, пока торчу в очереди, она как-то успеет перевариться.

***

      Стою у кабинета, только не около того, где кровь сдают.       Оказывается, моих бумажек не достаточно. Другие нужны. Те, что дал военкомат, тётенька, которая иголкой в палец тыкает, не приняла. Пришлось идти сначала в окошко регистратуры, а потом по ещё одному блядскому коридору со скрипящими под линолеумом половицами, к ещё одной двери, в ещё один кабинет. Может, так было и в прошлый раз. Не ебу. Меня, тупенького, за ручку водили, а я вроде в блокноте всё это время сидел рисовал. Ваще не помню, чё делал и откуда куда ходил. Не вникал.       Сказали, что типа я без очереди могу пройти. Но нас таких — ещё одна очередь. Тут и те, кто больничный закрывает, и «к медсестре», и «направление получить», и с температурой. Самое странное, что вторая очередь примерно за тем же. Зачем это всё вот так — без понятия. Явно, чтоб, бля, все запутались. Я точно нихера не понимал. Просто занял за девушкой в зелёном свитере и старался не потерять её из виду.       Я бы и не знал, кто за кем и зачем вообще тут сидит, если бы одна очень активная и суетная женщина перекличку не устроила. Точнее, она начала возмущаться, потому что ей её место в очереди не понравилось. Пришлось всем по очереди очень громко пояснять, что она ни разу не права.       И это, бля, ещё врач не начал приём.       Но мне, если честно, всё больше хотелось тут прям подольше поторчать. Под эту суету и галдёж как-то утихали те мысли, из-за которых я толком и не спал.

***

      Мыслей было много. Ни одной хорошей.       Я злился на Андрея. Он не только нагрузил меня, свою мать и кучу других людей делами, которыми мы могли бы не заниматься, чувствами, которые мы могли бы не испытывать, но и свалил от своих собственных. Ему сейчас надо торчать в такой вот очереди, чтоб лечить башку. Как-то жить с тем, что он своими скотскими поступками испохабил жизнь матери и человеку, которому до последнего ссал в уши про любовь.       Я тоже много чего сделал, чтоб сейчас жить хуже, чем мог бы. Но я, бля, хотя бы пытаюсь это как-то выправить. Я только и делаю, что пытаюсь, с тех пор, как почувствовал, что могу как-то влиять на свою жизнь. Да, именно с Андреем я это и начал ощущать. Именно его внимание реально выдернуло меня, дало понять, что я могу хотеть чего-то настолько сильно, чтоб делать те вещи, которых я не знаю, боюсь, не умею. И у меня получалось. Может, кто-то смог бы и лучше, но я правда старался.       Уверен, что мне было бы гораздо спокойнее, если б кто-то не был таким гандоном. Он мне принёс столько боли, которую я забивал подальше, а теперь она на меня накатывает и накатывает. И я как-то, бля, справляюсь. И он должен! Должен был, сука, справляться! Но ему было проще упороться и сигануть своей тупой башкой вниз! Он вообще ни о ком не подумал, когда это делал. Вот только о себе!       Да не должен я злиться так на человека, который уже умер! За что во мне столько ненависти, которую даже вылить не на кого?! Ни поорать, ни в морду дать. Да даже просто обижаться — бестолку. Никто уже не попросит прощения. Никто не скажет: «Малыш, прости, что ты ночь не спал, представляя, как мои мозги размазало по асфальту. Прости, что ты холодел от ужаса, думая, как моя мать ходила на опознание трупа своего сына. Прости, что ты еле стоишь на ногах из-за того, что без конца просыпался, когда тебе снилось, как ты летишь вниз с многоэтажки.» Мне этого никто не скажет!       И мне только хуже от того, что я никуда не могу это слить. Это настолько мерзкие, отвратные, разъедающие чувства, что мне страшно, и при этом я чувстую себя полнейшим идиотом. Неправильно вообще всё это. Неправильно хотеть извинений от покойника. Да это просто тупо и бессмысленно!       Машка сказала, чтоб я не пропадал, был на связи и всё такое. Она ждёт, что я ей позвоню. А что я скажу? Андрей — козлина? Мудила? Конченая мразь? Не подходит это всё. Это одновременно слишком мягко и слишком грубо. Мягко, потому что я не знаю таких слов, которые бы описали, насколько я его ненавижу за то, что он сделал. Ну а грубо, потому что его нет. Он сейчас лежит мёртвый в какой-то морозилке, накрытый тряпкой, и никак уже не отреагирует. Не оправдает себя, не пошлёт меня. Нихуя уже не сделает.       Он оставил мне всё это и исчез насовсем. Я не раз думал: вот бы он сдох. Но когда это случилось в реальности, легче не стало.

***

      К кабинету подошла девушка с ключами. Как оказалось, медсестра. К ней ломанулось сразу несколько человек. Она их осадила, сказав, что приём не начался.       Когда пришла врач — снова несколько человек подскочили, наплевав на возмущения всей остальной очереди. Врач, невысокая полная женщина, сказала то же, что и медсестра, потом глянула на очередь, спросила: «Кто за направлениями?», — ещё раз пробежалась глазами по поднявшим руку и скрылась за дверью кабинета.       Через некоторое время вышла медсестра, уже надевшая халат поверх обычной одежды. Она собрала наши бумажки, документы и вернулась в кабинет, пригласив первого по очереди.       Еле дождался момента, когда медсестра выйдет снова и отдаст мне те самые направления. Зря я боялся, что вода как-то очень долго будет плескаться в моём пустом желудке. Я и так торчал у стены, не садясь на обтянутую кожзамом лавку, так ещё и дышать стал через раз. Вид из-за этого был у меня не самый толковый, поэтому она мне ещё и пояснила, в какой кабинет, с какой бумажкой и в какие дни идти. К счастью, всё, что она сказала, было продублировано от руки сверху, потому что я нихера не запомнил.       Наполненная мерзко-тёплая банка наконец-то стоит на большом железном поддоне в рядок с такими же. И я снова торчу у кабинета, куда пришёл с самого начала. Опять в очереди «без очереди».       После того, как у меня взяли кровь, я типа мог идти домой. Кабинеты ЭКГ и флюорографии сегодня работали во вторую смену, до которой было ещё дофига времени.       Тыркнулся ещё раз в регистратуру с вопросом, когда принимают врачи, по которым меня в прошлый раз таскала мать. Меня отправили к большому настенному стенду с расписанием, а заодно подсказали, что к этим врачам нужны талоны. А их выдают в том кабинете, куда меня сегодня даже не позвали. Ну и заодно пояснили, что талоны, скорее всего, будут уже на следующий месяц. Типа к врачам я на этой и даже на следующей неделе не попаду. К тому же, один из них ваще на больничном, и хер пойми, когда выйдет.       Я вроде и расстроился, но сильнее я почему-то хотел жрать. Поэтому ещё раз с тоской глянул на расписание и пошёл в ближайшую столовку.       Наличку дома я поделил по дням до зарплаты и теперь таскал строго сумму на день. Мне не хотелось, как в прошлый раз, за день до зарплаты быть с пустым кошельком. Одна мысль об этом прям нервировала. Мне и так напрягов хватает.              Только сел есть — звонит мобила.       «Василь».       — Серж, даров! Ты на Машку не ругайся…       «Понятно, чё звонит с утра пораньше…»       — Она уже растрепала?       — Ну а как, блин, ещё?! Она просила не звонить, но я сам решил. Типа соболезнования выразить. Как ты? Может, помочь чем?       — Не, ничем. Спасибо, что позвонил.       — Да ну не за что. Эт… Я график твой прикинул, давай в выхи в данж какой-нибудь соберёмся, если на серваке народ будет. Да или просто по Азероту погоняем, аликов покошмарим.       — Можно. Напишу, если планы не поменяются. Спасибо.

***

             Когда я курил на улице, прикидывая, чем себя занять до второй смены в поликлинике, позвонил Сладкий.       — Даров. Я эт… С соболезнованиями звоню.       «Маша, блин».       — Спасибо. Я в норме.       — Тут ща тётка моя приходила, говорит, что номер ритуальщиков толковых дать может, ну под ключ типа организуют. Со столовкой там, помином…       «Бля… Он ещё и обсудить успел».       — Слушай, не я ж организовываю…       — Да понятно. Она, короче, говорит, что наёбов с этим много, да и мать Андрюхи ща на всё согласна будет. Я не навязываю, но вдруг пригодится.       — Спасибо. Правда не надо. Там она не одна. Мужчина её там всё организовать должен.       — Ну смотри, — Сладкий прочистил горло. — И ты эт, если чё, звони. Меня раньше пятницы не выпишут. Типа эесли попиздеть надо — я на связи. Я ж понимаю, что иногда о таких вот невесёлых вещах выговориться хочется.       «Пфф… Я прям чувствую, как ему пиздец неловко. И мне так же».       — Ты лечись давай. Спасибо, что позвонил.       — Извини, Серёг, наверно, не в своё дело полез. Я с психологом же одно время, ну вот это вот всё… Не знаю, как ты к этому относишься, но если чё, контакты могу узнать.       — Да не, норм всё. Спасибо.       «Бля, ну я заладил: «Спасибо-спасибо». Слов других подобрать не могу. Ваще не знаю, что людям отвечать на такие звонки… Да и стрёмно, что мне звонят. Мы ж уже не вместе с Андреем. Василь-то ладно, но Сладкий чего забеспокоился?! Заняться, что ль, в больнице нечем?! Почему я ещё с этого-то бешусь?! Жесть…»

***

      ЭКГ и флюорографию сделал быстро. Ну я ж первый был. Все результаты, вместе с анализами, смогу уже на следующей неделе забрать. Хоть с этим не напортачил.       Выхожу из больницы и понимаю, что тупо не знаю, чё дальше делать.       «Я и делать больше ничё не хочу».       Пришёл домой. Уснул.       Проснулся. Решил обнаглеть и сожрать чё-нить из холодильника, пока никого нет.       «Виталику ж норм было мои пельмени и макароны поджирать. Я тоже так могу. Вечером никуда не попрусь за едой. Заодно и сэкономлю».       Грызу куриную ногу, заедая куском хлеба, — слышу, как в комнате надрывается телефон.       «Сука, мне так и будут звонить, когда у меня рот набит?!»       Смотрю на экран: незнакомый номер.       «Может, с полиции? Обещали ж позвонить, вызвать».       — Серый, здоров! — голос в трубке делает паузу, а у меня дыхание к херам останавливается. — Эт Лёха!       «Пиздееец… Никогда не думал, что у них с Андреем такие похожие голоса. По телефону — до жути просто».       — А? Да… Привет.       — Мы тут с Михуилом ща общались… Ну и… Пфф… Ты как там? Держишься?       «Михуил… Мда. Сладкий туда же, куда и Машка».       — Лёх, да чё мне делать-то ещё?       — Хех. Ну эт уже хорошая реакция. Главное, не бухай много. А то у меня дед так по бабке тосковал, что его следующим вперёд ногами понесли.       Мне почему-то так смешно стало, хоть и история совсем не весёлая.       — Пхах. Ну до зарплаты я, считай, в безопасности.       — Ну и завтра на похоронах не борщи.       — Пока не знаю, когда похороны.       — Погодь. Чёт эт так? На третий же, не?       — Ваще не в курсе. Там тело сразу не отдают. Может, мозги обратно в череп…       — Тпру. Тормозни… Не надо про мозги.       «Ему про деда можно, а мне про мозги нельзя?!»       — Короче, чё-то там обследуют. Не знаю я, честно.       — Кхм… Он типа дознулся и слетел откуда-то или чё?       — Да пока не особо понятно. Только вопросов кучу назадавали, ничё даже матери не сказали, а мне-то — тем более.       — А тебя с какого рояля туда припахали?       — Мать его попросила приехать.       — Да нафига?       — Ваще не ебу. Он про меня в записке написал… — у меня внутри резко всё сжалось.       «Про «мозги по асфальту» не так стрёмно говорить, как про это».       — Бля, подстава, канеш… Эх. Ну ты там хвост морковкой держи. Ща драммер наш оклемается, пару вещиц намарафетим и альбом выкатим.       — Воу. Прям записываться будете?       — Прям поедем с протянутой рукой на это дело деньги колымить. Но уже не в этот год.       — Звучит всё равно круто. Рад за вас. Спасибо, что позвонил.

***

      До вечера прострадал всякой хуйнёй. Ходил из угла в угол, курил в падике. Но в основном лежал и смотрел в потолок. Даже музыку не хотелось включать.       Машке позвонил. Ворчать, что всем рассказала, не стал. Тяжело такое ей в себе удержать.       Про опрос рассказал немного. Она посочувствовала — слишком хорошо меня в этом понимает. Про похороны она сама начала. Несколько раз попросила её предупредить, когда узнаю дату. Даже не стал отговаривать со мной идти, хотя по сути ей-то там делать особо нечего. Машка взамен пообещала одёрнуть меня, если тупить буду. Я и так не особо знаю, как себя вести, а тут, мало ли, переклинит.       Договорил с Машкой, лежу на полу. На кровати надоело. Смотрю в потолок. Судя по звукам с кухни, хоккеисты снова вышли на лёд.       «Они там, бля, коньки себе до лодыжек ещё не стёрли?! Сколько уже, сука, можно?!»       Стук в дверь.       — Чё?!       — Серёж, можно?       — Открыто.       «Шпингалет я так и не прикрутил. Весь в батю».       Мать заходит, захлопывает за собой дверь, прижимает её спиной.       — Ты так и будешь на полу лежать?       — Ты это спросить хотела? Да, буду.       — Серёж, у меня разговор серьёзный.       — Ну и я серьёзный, — поворачиваю к ней голову. — Пиииздец какой серьёзный.       — Сергей.       — Елена?       — Невозможный ты.       — Ты говори, чё хотела.       «Ну чё доебалась, бля. Она на меня обычно не смотрит, когда я к ней в комнату заглядываю. А я вот повернулся даже».       — Мне позвонили. С полиции. Дела ещё никакого не открывали. На какую-то сомнительную беседу зовут. Это вообще незаконно.       — Ну не ходи.       — А зачем ты им мой номер дал?       — Долбоёб потому что у тебя сын. Нихуя не знает, вести себя адекватно не умеет, и совести у него нет. Ты ж сама в курсе.       — Опять паясничаешь? — говорит с нажимом, как будто надеется, что мне не насрать.       — Мам, я понял, что ты не пойдёшь. Могла не отчитываться, — ловлю её взгляд. С пола это делать реально неудобно. — У тебя всё?       — Нет, я пойду.       «Вот чё она этим добивается? И так хуёво».       — Окей, иди.       — Что говорить нужно? — тон сразу такой типа участливый, я почти поверил.       — Правду говори, — жму плечами, опять пырю в потолок.       — Ты про меня что им сказал?       — Что ты мать моя. Что живём вместе. И что я заебал тебя тем, что нарка домой вожу.       — Серёжа. Ну разве так можно?       — Согласен. Нельзя. Больше не буду. Не придёт он. Если придёт — священника вызывай.       — Сергей.       — Я на связи. Как слышно? Приём!       — Весело тебе? Ты и на похоронах себя так вести будешь?       — С чего ты взяла, что я иду туда? А. Ну да. Тонкие стены, чуткие уши. Тебе-то какое дело, как я там буду себя вести?       — Это тебе, между прочим, не шутки. С таким настроем вообще не стоит туда идти.       — Пасиб, мам. Умеешь замотивировать. Я ещё идти боялся, — меня реально взбодрило. Я даже сел. — Теперь хер чё меня остановит.       — Копия отец, — поджимает губы и встряхивает головой.       — Это типа обидно должно быть?       Мать вышла.       «Вот, в принципе, такого я и заслужил. Как-то даже спокойнее стало».

***

      Лежу на кровати в полной темноте. Лампу на потолке я выключил, потому что она слишком сильно лупила светом в глаза.       «Даже не знаю, сколько сейчас время. Но хоккей закончился, значит, можно попробовать уснуть».       Звонит Бензин.       «Не ждал. Думал, конечно, но не ждал».       — Привет, не разбудил?       — Не, только собираюсь.       — Ты как?       — Жить буду.       — Хуёво, да?       — Не то слово…       — После похорон типа, говорят, легче.       — Чьих?       Он молчит.       — Лан, Бензин, забей. Шутки тупые шутить пытаюсь. Типа мне после моих похорон стопроц полегчает.       — Пхах… Бля, крипово чёт слишком.       — Извини. Ты с репы, что ль?       — Не. Писал сидел сёдня. Голову поднял — ночь почти. А тут Сладкий названивал, оказывается. И Лёха… Ну я не мог тебе не позвонить.       — Спасибо, — хочу сказать, что ждал звонка, но слова проглатываются, и я скатываюсь в другую тему: — Альбом типа дописываешь? Лёха вас сдал, не отмазывайся.       — Да ну, эт он альбомом назвал. А это так всё… Связки между песнями ни смысловой, никакой ваще.       — Ну они все кайфовые. Уже чёт общее.       — Пфф. Кайфовые. Ты все слышал?       «Еба, ну точно запалил, что я в толчок не один уходил. Неужели реально ревнует?»       — Если чёт пропустил, то нагоню, — крепко зажмуриваюсь, проговариваю на выдохе, так тараторю, что аж в ушах звенеть начинает: — Бензин, давай завтра встретимся. У меня выходной.       — А у меня нет. Работаю я, пишу, пока пишется. Не получится.       — Ну в другой день.       — Серёг, давай без этого. Ну и без обид. На концертах — всегда рад. А так…       — Бензин, погодь, — опять закрываю глаза, делаю вдох, но говорю уже спокойнее: — Объясни мне, зачем тогда ты выходил и спрашивал, куда мы едем с тем пацаном?       — Его друган чуть череп Сладкому не проломил. Я так, ну знаешь, забеспокоился чутка. Но у тебя ж всё под контролем — не стал донимать вас.       — И всё?       — А чё ещё? Хах. Ревность, что ль, какую-то ищешь?       — А её нет?       — Не-а. Я ж тебе раз сто говорил: ты мне ничё не должен. Давать не должен, отказываться от секса на вечер ради меня — тоже не должен.       — Говоришь, как будто тебе пофиг на то, чё я делаю.       — Так и есть.       — Ясно. Понял тебя. Давай, — скидываю, пихаю телефон под подушку.       «Я был прав насчёт Бензина, а Машка права насчёт меня. Сука… Мне тут люди соболезнуют, про похороны задвигают. А я? В башке ваще помойка. Отстой».

***

      Второй выходной я провёл в горизонтальном положении. Мысли были такие тяжёлые, что голова отказывалась подниматься с подушки.       «Пацаны сочувствуют, Машка поддерживает, даже Бензин своё сочинительство прервал. Все позвонили. Типа горе же у меня. Только я не ощущаю, что такое внимание заслужил. Видели бы они, сколько черноты во мне, знали бы, о чём я на самом деле думаю, — так бы не распинались. Так стыдно. Мне сейчас жалко больше всего себя. А на Андрея я бесконечно злюсь. Нельзя так, но я просто не могу ничё с этим сделать».       «Чё я сам про записку не спросил? Его мама примерно сказала, о чём там было написано, но своими глазами я ж не видел. Может, меня бы так не раздирало?»       «Правильно Бензин меня отшил, я не удивлён ваще. У него альбом, выступления, девушки… Нахера ему я, такой проблемный? Ну на концерт, да, пригласил. А чё нет? За билет-то я отстегну, потом в толпе затеряюсь».       «Завтра зарплату выдают. Так-то холодос купить уже можно, но я теперь не особо уверен, что меня не призовут. Проебался с медкомиссией по полной. Может, и не нужен мне холодос будет ближайший год? Может, мне деньги потом пригодятся? Почки, например, отбитые лечить».

***

      Рабочие дни лёжа на кровати или на полу я провести не мог, даже если бы хотел, поэтому утром взбодрил себя стыренным кофе, сушками и пошаркал ящики таскать.       Примерно в обед звонят с незнакомого номера. Зовут завтра утром опознавать мою флейту и чё-то там подписать. Начинаю мазаться, что работаю, типа в другой день бы. Но отмазки выходят такими вялыми, что в итоге сам соглашаюсь прийти.       Отпрашиваюсь, делая почти умный вид. Типа иду врачей проходить. Грузят работой, которую надо выполнить сегодня за завтра. По ощущениям, конечно, как ещё на пару смен вперёд, но я и так в прошлый раз без последствий слинял. Ну точнее, Саньку, с которым ща в паре работаю, пачку сигарет купил. Но эт я сам так сделать решил, он и не просил, но спасибо сказал.

***

      Снова коридор. Снова кабинет. Сегодня уже не так всё раздражает, но это они ещё вопросы задавать не начали.       Со мной тот же дотошный мужик, который в первый раз пробубнил свои имя-отчество так, что я, даже если бы хотел, не запомнил. И ещё двое. Их в первый раз вижу.       На стол выкладывают аж три чехла. Мой и, видимо, чьи-то ещё. На каждом приклеен номерок.       «Мне флейта ваще никуда не упёрлась, но типа так надо».       Свой инструмент нахожу сразу: у чехла моей флейты ткань около молнии потёрта из-за того, что я вечно дёргал бегунок туда-сюда, пока ждал Натана в коридоре музыкалки. Хочу взять в руки — на соседнем столе замечаю раскрытую папку, где лежит мятая картонка от коробки вафельного торта, упакованная в пакет на застёжке.       «Мы такой же торт ели…»       Решаю спросить:       — А там вот то, что у Сергеева с собой было?       Дотошный мужик с недовольным видом захлопывает папку.       «Понял. Не моё собачье».       — Вот эта, — тыкаю пальцем.       — Точно?       Беру, расстёгиваю так по-родному заедающий замок. Больше для вида смотрю на разобранный инструмент.        — Да. Точно.       Мужик кликает мышкой, глядя в отвёрнутый от меня монитор. Из принтера вылезает несколько листков. Пробегаюсь глазами по тексту — там написано о том, что я опознал, когда опознал, с кем опознал. Ну и то, что это всё подтверждают те два типа. Подписываю. Челы делаю то же, что и я. Сваливают.       Копаюсь с рюкзаком, прячу подальше паспорт. Снова смотрю на ту папку с картонкой от торта.       — Мне её тут оставить? Флейту.       — Заявление писал? О краже.       Отрицательно качаю головой.       Мужик тяжело вздыхает, устало трёт глаза:       — Будешь писать?       — Нет, я так, на всякий, спросил. Я ж в первый раз сказал, что не нужна она. Я б записку Сергеева посмотрел. Если можно. А то она и мне как бы, не только же матери…       Он цыкает языком, смеряет меня взглядом. Со вздохом лезет в папку, протягивает ту самую картонку в пакете. Смотрю из его рук, как будто боясь, что он передумает и уберёт назад в папку. На оборотной стороне картона почерком Андрея написано:       «Мама прости что со мной столько проблем. Хотел исправится но не смог. Малыш меня никогда не простит, но передай ему что я всё равно люблю его и сильно жалею обо всём что сделал не так. И деньги ему отдай. Взял у него по тупости. Там было больше. Сигарет купил и банку пива. Добавь из моих. Прости дурака. Так будет лучше».       В полном вакууме киваю «прочитал».       Выхожу на улицу. Закуриваю.       «Нафига он флейту-то спиздил? Чё не выкинул? С ней, получается, прыгнул? И ничё про это не написал…»

***

      В первый выходной просыпаюсь от звонка матери Андрея. Похороны послезавтра. Жалуется, что типа поздно хоронят, но чё-то там оформить не успевают, поэтому так. Я только соглашаюсь, угукаю, вяло соображая, чё с работой делать.       «Вот не мог я сразу у начальника номер взять?! Идти опять туда, о чём-то договариваться? Бля… Его ещё и в выхи нихера нет же на месте».       Звоню Диане. У неё полюбас номер должен быть.       — Привет, чёт срочное? Занята немного, — по шуму слышу, что она где-то в ТЦшке или на улице.       — Контакты Федюнина есть у тебя?       — Есть… Э! Слыш, ты там не увольняться собрался? Забирают, да?       — Не-не. Сменами махнуться хочу.       — Ты там не забухал?       — Диан, блин, тебе ж некогда! Чё за вопросы?       — Ты такой чумной ходишь, хлеще, чем обычно, я не знаю, чё думать.       — Ничё не думай. Послезавтра мне выходной нужен. Завтра или ещё когда отработаю… Бля, Санька только на весь день кидаю.       — Да ну, он справится. Если чё, коробки мне выставит — я по полкам расставлю.       — Опа. Ты ж «не лошадь тяжести таскать»?       — Ой. Ну… Помочь-то надо.       — Ага. Ну понял. Помочь так помочь.       — Да всё не так ты понял!       — Как скажешь.       — Ну… А он чё-нить про меня говорил? Ну так, «между вами — пацанами»?       «Нашла, у кого спросить».       — Диан, да ну кто со мной девушек обсуждать будет?       — А чё нет-то? Мне кажется, что, кроме меня, про тебя и не знает никто.       — Ну не говорил он, не знаю, не помню.       — Ой, ну всё вы друг друга прикрываете! Ладно, не говори. Поняла всё.       «Я ваще ни на чё не намекал, сама спалилась. Ещё и меня в сплетники записала».       Днём позвонил Василь. Мы ж вроде как договаривались. Угукнул ему, отскрёб морду от подушки и сел за комп.       «Кажется, я его с того дня не включал».       Я уже и не помнил, где оставил своего перса. После прогрузки обнаружил, что я в Подгороде. Появился рядом с аукционщиком. Что-то я там в прошлый раз на продажу, видимо, выкладывал. Василь на другом континете, в Фераласе.       IegRes: ты чё там забыл?       Varnagor: думаешь помню. фармил чёт       IegRes: вспоминай. я к тебе       Varnagor: в сраный лес?       Varnagor: xDD       IegRes: эт вот ты помнишь       Varnagor: xD       Varnagor: забудешь тут. не заблудись       Varnagor: как в тот раз       IegRes: про пустоши напомнить?       Varnagor: норм координаты кидать надо, а не предлагать у кодо дорогу спросить       На какое-то время мне даже удалось забыть про всё происходящее. Сам бы, один, я вряд ли в игру зашёл.       

***

      Машка ещё до того, как я узнал дату похорон, начала затирать что-то про «надеть чёрное». Но то, что и меня это тоже касается, я вспомнил чуть ли не в самый последний момент, вечером перед сном.       Чёрную водолазку я нашёл, а вот штаны были только серые. В «приличные» я хоть и влез, но они прям пиздец давили в поясе. Так-то мне костюм брали аж в девятом классе и типа «в размер», а не «на вырост», но меня с чего-то это всё равно выбесило и брюки вместе с пиджаком полетели в мусорный пакет.       Кинул водолазку на спинку стула. Туда же отправил штаны. Понял, что дико устал. Спал я опять плохо, хотя вчера даже кофе не пил. Ещё и на ужин себе ничё не взял. Стрёмные печенья и химозный йогурт оставил на завтрак.       Поймал себя на мысли, что было бы неплохо, если б завтра реально сытно накормили.       «Мать права — я тот ещё уёбок. Завтра утром на похороны, а я про жратву думаю».

***

      Утро. Холодно. За мной зашла Маша. Ей тоже не спалось. Мама Андрея сказала, что можно прийти в любое время. Вот мы и пошли пораньше.       — Маш, я только ща понял, что тётя Галя сказала про «ну он хоть ночку дома побудет». Это она ночь с трупом? С гробом?!       — Ну типа да.       — Пиздец, — хочу достать сигу, но понимаю, что уже курю. — Он же в морге был. Оттуда нельзя на кладбище?       — Да положено так типа. Зачем, я тебе не объясню. Просто знаю, что так делают.       Думаю про маленькую однушку Андрея. Прикуриваю от первой сигареты вторую, обливаясь холодным потом.       — Мою бабушку домой не возили. Как на скорой увезли, так я её и не видел. Поминки только помню, которые потом мама дома делала. И на кладбище вроде только через год был.       — А ты хотел бы… Ну, как-то по-другому?       — Не знаю, Маш. Я и так плакал, долго расстраивался, в комнату к ней ходить боялся. Не знаю… Бензин сказал, что после похорон легче должно быть. Может, он прав. А может, просто так ляпнул.       Машка тормознула:       — Бензин? Так ты ему звонил? Он трубку взял?       — Нет, он сам. Ещё когда про Андрея узнал.       — И ты мне ничё не рассказывал?       — Маш, рассказывать нечего. Я предложил встретиться. Он отказался. Ему пофиг на меня. Стрём, короче.       — Бля, вот сука! Ему чё, жопу поднять сложно, чтоб тебя поддержать?!       — Маш, да не должен он. Как и Сладкий, как и Лёха, и Василь… Но я всё-таки рад, что они время для меня нашли. И тебе безумно благодарен, — обнимаю Машку, крепко стискивая за плечи.       «Опять довёл её до слёз. И сам заплакал. Не ожидал даже, что тот невидимый узел, не дающий слезам выйти, наконец-то ослабнет».

***

      Поднимаемся. На площадке рядом с подъездным окном стоит крышка гроба.       «Даже когда ожидаешь её увидеть, всё равно пробирает».       Дверь в квартиру открыта. Машка мягко кладёт мне руку на спину. Прохожу.       Диван сложен. Окна зашторены. Посередине комнаты на двух табуретках стоит гроб в бордовой обивке с чёрным кантом. Рядом, у изголовья, сидит мама Андрея. Заплаканная, голова повязана чёрным платком. Мой взгляд падает на тело — сразу опускаю глаза в пол. Из кухни приходит Дима, просит не разуваться.       Я иду мыть руки. Машка со мной.       Вздрагиваю от неожиданности: зеркало в ванной завешено полотенцем.       «Кажется, дома что-то такое тоже делали».       Машка шепчет:       — А это кто?       — Дима. Мужчина тёти Гали.       — Молодой чёт такой. Не подумала бы.       Жму плечами, умываю ещё и лицо. Снова ощущаю себя максимально некомфортно, когда вместо своего отражения вижу полосатое полотенце.       Машка трёт меня по плечу — понимаю, что я стою в дверном проёме.       «Вот сейчас мне реально матери рядом не хватает. Я б ещё и анекдот рассказал».       Наконец-то подхожу к гробу.       «Я, когда зашёл, удивился, что он открыт. Как-то слышал про «хоронили в закрытом гробу», типа совсем смотреть невозможно».       На Андрее серый костюм, рубашка. На ногах — его старые осенние кроссовки. Пиджак по рукавам как будто великоват. Сложно понять, может, так просто выглядит. Замечаю торчащие нитки, как от бинта, около его запястий — понимаю, что руки связаны друг с другом.       Тщательно увожу взгляд от лица, но всё-таки приходится на него посмотреть. Если бы не родинка на щеке, я б его совсем не узнал. Рубцы и ямки на щеках и лбу почти не заметны, замазаны чем-то косметическим. Губы бледнее. Не прям сливаются, но не такие, как были. Само лицо вроде спокойное, но из-за того, что губы сжаты, он выглядит напряжённым. Андрей даже спал с немного приоткрытым ртом. А так делал, когда расстраивался и сердился.       Чувствую, что начинает подташнивать и бешено колотится сердце.       «Не могу на него смотреть. Особенно, когда живым вспоминаю».       Тётя Галя привстаёт, потом просит Диму принести стулья.       — Садитесь, Серёж. Посидите, — смотрит на Машу. — Подруга твоя, Машенька? — киваю. — Помню, Андрей говорил про неё… Машуль, присаживайся. Хорошо у тебя всё?       — Да. Чем-то помочь сейчас? Полы кто-то придёт мыть?       — Да, да. Соседка, поможет. Ты же с нами? На кладбище? Ага… Ох, Андрюша… — гладит его по груди. — Хорошо хоть тебя в порядок привели. Постарались. Хоть на красивого тебя посмотреть, — она утёрла глаза платком.       «Совсем не по себе из-за того, что она к нему как к живому. Больно так на это смотреть».       Тётя Галя продолжает говорить, машинально поглаживая Андрея. Вроде как нам рассказывает, а смотрит на него:       — На спину упал, хоть, наверно, не так страшно было. Ох, не могу поверить, как так вот решиться-то можно. Я окна-то мою изнутри только, и то сердце колотится. А тут с такой верхатуры… И одно дело гаражи да сараи. И то ругалась же. Только ногу как поломал, перестал вроде дурью маяться. И всё равно потянуло…       Пальцы немеют от того, как Машка сильно стискивает их похолодевшими руками. Поворачиваюсь — она тихо плачет, поджав губы.       — Маш…       — Домой не пойду, не думай даже, — шипит мне, поднимает глаза на маму Андрея. — Тёть Галь, мы подойдём сейчас, вернёмся, — дёргает меня за рукав.       «Да, перекурить можно».       В коридоре сталкиваемся с соседкой по площадке и с той соседкой, которая Андрею капельницы ставила.       С нами выходит Дима.       Курим молча. Машка подуспокоилась, но всё равно дрожит.       К нам подходит Женёк.       «Вроде трезвый».       — Подняться можно? — спрашивает у меня. Киваем все втроём.       Собираемся заходить в подъезд — вижу, что через двор идёт Снег.       «Неужели к нам? Да, прям сюда целенаправленно чешет».       Машка остаётся со мной, Дима и Женёк идут в квартиру. Знакомлю с Машкой, жму руку.       — Даров. Ты тут какими судьбами?       — Мать Андрея вчера звонила.       — Она и тебя знает?       — Да ей номер мой слил кто-то. Она сначала его искала… Ну и вчера позвонила, сказала, что подойти могу. Подумал типа, ты будешь, поддержать решил.       «Офигеть, конечно. Он, считай, не к Андрею пришёл и не к его матери. А ко мне. Как и Машка».       Снова закуриваю. Во рту уже горчит, меня немного подташнивает. Но просто так стоять не могу.       — Чё хоть с ним там? Ну в смысле от чего? Мать его ничё не сказала.       — Спрыгнул с многоэтажки, — отвечаю, а Машка громко выдыхает, задирает голову, обмахивается рукой. — Маш…       — Нормально всё! — рявкает на меня. — Извини. Фантазия у меня богатая, когда не надо. Хух, — продолжает обмахиваться, но дышит уже спокойнее.       — Н-да… — Снег машинально смотрит наверх. — Неслабо. Под стаффом? Да и, один хер, всё из-за него. Даже если чистый был.       «Чёт даже спрашивать стрёмно, почему он так считает. Хотя Снег говорил, что потом долго ещё херовит. А тут у Андрея со мной так всё вышло».       — Снег, ты-то сам как?       — Средней паршивости, — сжимается, смотрит в пол. — Срывался недавно. Ща отошёл уже, если чё. Не так, как в прошлый раз, но типа тоже такое себе. Вот заодно и освежу в памяти, чё бывает… Может, стопорнёт меня немного.       — Тут Женёк. Типа я не знаю, насколько оно тебе надо. Хуже не будет?       — Ну я так, чисто до выноса. На кладбище не поеду.       — Снег, — Машка прочищает горло, — Никит, а у тебя кто-то из друзей… Ну…       — Сестра родная в психозе вены вскрыла. Давно уже.       «Машка по ходу пожалела, что ваще спросила. Ща кисть мне переломает — так вцепилась. Жесть, конечно».       

***

      Мы поднялись в квартиру, Снег решил остаться на улице.       Я собрался на кухню, но тётя Галя подозвала меня к себе.       — Серёж, мне же и вещи отдали, — передаёт мне чехол с флейтой.       «Я думал, её в ящике каком-нибудь насовсем закроют. Или сожгут, в конце концов».       Забираю, кручу в руках, кидаю к себе в рюкзак.       Подошли ещё две женщины, подруги матери Андрея. И всё.       «Тётя Галя, кажись, всех его друганов обзвонила, раз даже на Снега как-то вышла. А чисто к Андрею пришёл только я и Женёк. Хотя не знаю, пошёл бы я, если бы как-то по-другому к матери Андрея относился».       Пришли два каких-то мужика. Оказывается, это ритуальщики. Говорят, что пора ехать.       Мужики ловко подхватили гроб, Дима взял табуреты и пошёл за ними вниз.       Когда мы спустились, гроб стоял рядом с задними дверями тёмно-синей газели.       Снег подошёл первым, коротко сжал руку Андрея.       «А мне до сих пор страшно на него смотреть, не то что трогать».       По очереди подошли соседки. Одна, та, что жила с Андреем на одной площадке, перекрестилась и покачала головой.              Гроб погрузили, закрепили на чём-то типа подиума в задней части машины. Сбоку втиснули крышку. Рядом я заметил венок с чёрной лентой.       Мама Андрея села снова у его головы на сидения, повёрнутые боком к движению. Рядом с ней сел Дима.       Мы с Машкой сели вдвоём: она — у окна, я — у прохода. Если бы не тёмные шторы, то можно было подумать, что мы едем в обычной маршрутке. Вон Женёк докурил и, немного наклонившись, влез на ступеньку и сел прямо за водителем. Прям кажется, что сейчас за проезд передаст. Справа от меня — что-то тихо обсуждают две женщины, подруги тёти Гали.       «Реально как в маршрутке. Главное, не оборачиваться».

***

      Кладбище, на которое мы приехали, было, можно сказать, в поле. Не прям за городом, но напротив только заправка и ничего больше.       До могилы гроб снова несли те два мужика. Один оказался водителем, а второй всю дорогу дремал на переднем сидении.       «Вот капец работа у людей».       Пока шли к месту, Машка мрачно сказала, что почему-то ей дико неприятен стук забивания гвоздей в крышку гроба.       «Да тут всё неприятно. От погоды и ветра до жутковатых мужиков с лопатами».       Пришли. Мужик, который сидел рядом с водителем, сказал, что можно прощаться и потом они закроют и опустят гроб.       Первыми подошли подруги матери Андрея, потом — внезапно расчувствовавшийся, шмыгающий носом и трущий глаза Женёк. Он накрыл ладонями руки Андрея, что-то буркнул себе под нос и неловко перекрестился. Следующей пошла Машка. Она тихо вздохнула и то ли погладила, то ли расправила лацкан на пиджаке. Я стоял за её спиной и смог раслышать тихое: «Эх, Андрюха».       Со стороны всё выглядело так, как будто все знали, что будут делать. А я снова стоял в ступоре, смотрел на пуговицу рубашки Андрея и мохрил нитки на чёрной ленте, идущей по кромке гроба.       «Я знаю, что никогда больше его не коснусь, но просто не могу себя заставить это сделать. И сказать мне нечего. Да и смысла не вижу: он уже не услышит».       Мне стало совсем холодно. Я слышал, что за спиной уже стояла и тихо всхлипывала мать Андрея.       Я сам не понял, зачем это сделал. Просто в каком-то порыве скинул с плеча рюзак, достал чехол с флейтой и положил его в гроб. Просто сунул сбоку куда-то около бедра Андрея.       «Наверно, ты хотел забрать её с собой».       Тётя Галя поцеловала Андрея в лоб, капнув на него слезами, вытерла его щёку. Дима развязал сначала ноги, а потом и руки. Правая соскользнула с тела и легла прямо на синий чехол с флейтой.

***

      В столовой я долго возился у раковины, пытаясь вычистить из-под ногтей землю, которая забилась туда, когда я брал горсть, чтобы бросить её в могилу.       «Пока легче не стало… Я себя ненавижу ещё больше. Если до этого мне просто было стрёмно, что я злюсь на Андрея, то теперь я чувствую себя последней сволочью. Он реально был совсем один. Я бы мог догадаться, что у него никого, кроме прилипчивого Женька, и не осталось. И то не факт, что они общались в последнее время. Андрей бы как баран не сидел в моём дворе, если б ему было, ещё чем себя занять. И я повёл себя неправильно. Не знаю, как нужно было поступить, но точно не так, как сделал я. Зря тогда его домой привёл и совсем зря оставил».              Обедали мы за длинным столом, половина которого пустовала. Кроме порций первого, была миска капустного салата, хлеб, рис с изюмом и тарелка с мёдом и блинами.       «Зря Лёха переживал. Из напитков тут только компот».       Я на всякий глянул на соседку, которая подошла к нашему приезду, на подруг тёти Гали и на неё саму, смутно вспоминая какую-то неловкую хрень с тем, что блины надо есть в первую очередь. Они взяли по ложке риса, по блину, и я сделал так же.       «Как будто без этого мало напряга. Надо какие-то ещё придумать, чтобы всякие бестолочи типа меня тряслись над тем, что чё-то не так сделают».       Зато тёте Гале, кажется, полегчало. То ли вся эта странная, печальная суета её успокаивала, то ли просто в тёплой столовой после холодной газельки она немного расслабилась. Она подсела ко мне, пододвигая ближе тарелку с салатом, которого я и так умял чуть ли не половину.       — Серёж, ты кушай. Я только сказать, — она поджала губы и немного нервно выдохнула носом. — Соседка помогла расшифровать, что там написали в документах по Андрею… Сказала, что наркотиков не нашли.       Киваю. Мне сказать нечего.       «Я и так почему-то в этом не сомневался. Да и разницы не вижу. Но ей, может, это важно».       Тётя Галя положила руку мне на плечо:       — Рада, что ты на Андрея зла не держишь, — она вздохнула, как будто хотела что-то ещё сказать, но только снова поджала губы и отвела взгляд в сторону.       «Мы это не обсуждали, я почти с ней и не разговаривал. Но кажется, она так решила из-за того, что я на кладбище сделал. Я пока сам себя не очень понял, но пусть это будет значить, что Андрея я простил».