Беспонтовая флейта

      Из столовки мы с Машкой вышли поникшие. А мне ещё и дурно было. Я теперь понял бабушкину фразу «Нажрался, как дурак на поминках».       «Реально в тему. И это даже не из-за того, что прям одуреть вкусно было. Я просто исполнительно и методично ел всё, что было, особо не разбирая, голодный я или нет. Но теперь прям дышалось тяжко».       Разговаривать совсем не хотелось. Просто шли молча, думая о своём и пуская струйки дыма в воздух.       За нами увязался Женёк.       Так-то нам в одну сторону, но он целенаправленно идёт в том же темпе, что и мы. Тоже курит и молчит. Ногами шаркает.       «Чё ему надо? Типа за компанию веселее? Может, его тогда уж нагрузить заодно, раз уж меня тётя Галя нагрузила?»       Перед тем, как мы вышли из столовой, тётя Галя раздала всем кружки, которые притащила её соседка. Тоже типа положено. Поминать, вроде как.       Всем выдала новые, а мне… Мне она вручила кружку Андрея. Я не знал, прилично ли ваще вот в такой ситуации говорить, что его кружка мне никуда не упёрлась. Поэтому решил, что или уберу её куда подальше, или… Нет, от мысли, что выкину по пути, прям колошматить начинало.       Тётя Галя потом ещё и про одежду Андрея разговор продолжила. Типа за сорок дней надо раздать.       Мысль логичная даже без всяких там традиций. Вещи уже не нужны, место занимают, да и смотреть на них бесконечно больно и тоскливо.       И вот тётя Галя начала подходить к тому, что какие-то вещи Андрея могут и мне пригодится. Мне очень повезло, что в наш разговор влезла очень хозяйственная соседка, которая сказала, что у её мужа прям размер, как у Андрея, и она всё заберёт. Но вот кружку почему-то должен был забрать я. Пользоваться ей и всё такое.       Вот я и подумал, что правильнее будет отдать кружку Женьку. Он что-то в этих штуках с поминками понимает вроде как. Ну уж точно больше меня. И с Андреем, видимо, они хоть как-то дружили, раз Женёк даже на похороны пришёл. А я со своими перепадами настроения и сменой отношения к Андрею ваще запросто завтра могу эту кружку расхерачить, а послезавтра или даже через пару часов рыдать и пытаться её как-то склеить. Не надо оно мне. Вот ни в каком виде. Так точно лучше будет.              Притормаживаю, перекидываю рюкзак на одно плечо, достаю кружку. Кручу в руках.       «Жёлтая, с красным прямоугольным логотипом. Изнутри темнее из-за царапин от чайной ложки. С каким-то подарочным набором продавалась, скорее всего. Я в шутку иногда Андрея подбешивал тем, что говорил: «Из этой кружки пиво пить нельзя и кофе — тоже. Она для чая». Пиво, чай… Бля, да он последнее, что ел, — это пиво с тортом! А я стебал его на эту тему постоянно, как мудак последний. Ему, видать, реально вкусно было. Ну а я ещё и на говно изошёлся даже из-за спизженных остатков сраного торта! Андрей даже тогда спросил: «Чё не ешь?». И я ответил, что мне не особо понравился этот торт. А Андрей ел с удовольствием… Какой же я…»       — Серёж, — Машка треплет меня за плечо. Женёк тоже притормаживает, обратив внимание на то, что я совсем замедлился и в кружку залип.       «Вот поэтому, надо отдать её прямо сейчас».       Протягиваю Женьку:       — Кружка Андрея. Возьми, пожалуйста. Можем махнуться. Ну или ту, что тебе тётя Галя дала, тоже себе оставь. Мне типа, ну… Возьми, короче.       — Не понял. Когда эт она тебе отдала? И почему тебе?       «Женёк, бля, пиздец "внимательный". Но, сука, вопросы дохуя точные задаёт».       — Не знаю. Берёшь, нет?       — Да, ну возьму, — руку протягивает, но останавливается. — Ты брезгуешь, что ль? Вы ж в его хате тёрлись, если я правильно помню.       «Тёрлись… Всеми, сука, местами. Ничем не брезговали. Ни я, ни он. Бля… Надо сворачивать этот разговор».       Машка внезапно, прям с каким-то наездом рявкает на Женька:       — Жень! Ты берёшь или так и будешь тут сиськи мять, а? Дают — бери, бьют — беги. Чё тупишь, я не пойму?!       — Нук, ша! Не ори мне тут! С мысли, бля, сбила! — Женёк не теряется, орёт в ответ и ещё в нашу сторону рыпается.       Резко заслоняю спиной Машку и осаживаю Женька:       — Слыш, ты! Обороты сбавь. Раз не надо, то мы пошли, — цепляю напрягшуюся Машку под руку, увожу вперёд.       — Бля, Серый, погодь, а?! — убавляет тон, топчется на месте. — Извиняй. Я ж шёл, спросить чё хотел… Пф… — трёт лоб, глаза.       — Ну? — останавливаюсь. На всякий держусь на расстоянии.       — Ща, — опять мнётся, шумно выдыхает. — Короче, мне мать Андрея какую-то пургу начала про любовь несчастную гнать. Типа любил кого-то, жить не мог. Кого — не говорит.       «Она «начала гнать»… Вот пиздец благодарный слушатель».       — Женёк, вы с ней сёдня больше трындели. Я ваще не в теме.       — Да я типа думаю, может, она прикрывает кого? Я типа не догоняю, нахера меня тогда в отдел дёрнули. Я очканул же писос, — горбится, понижает голос: — На измене был капитальной. Они ж сказали, что и из дома привод оформить могут.       — И чё?       — Чё-чё! Попиздил. На мандраже весь. Один хер, ничё не помню. Ни чё Дикой мне говорил или спрашивал. Бля, ну сказал им, что я бухой был. И всё.       «Сука. Вот не был бы Женёк таким укурком, может, и обошлось всё? Хер знает, в каком настрое Андрей был. А тут это тело: ни бэ, ни мэ. Дружбан, еба».       — Ты про это рассказать хотел?       — Да нее. Я спросить, может, ты лучше знаешь, из-за чего Дикой в реале… Ну ты понял.       — Без понятия. Не больше, чем ты, знаю.       Женёк прям совсем мрачнеет:       — В реале, что ль, из-за бабы какой-то? — сплёвывает на асфальт сквозь зубы. — И ещё шмара эта не пришла… — пырит пустым, но дико агрессивным взглядом сквозь меня, на Машку.       — Эу! — подаюсь вперёд, щёлкаю пальцами перед его ебалом. Женёк пихает меня в грудь, отшатываюсь, но остаюсь на ногах. Машка тянет меня за руку:       — Серёж, пошли. Ты ему ничё не докажешь.       — Ага, пиздуй, шаблода! Пацан в земле лежит, а ты… — Женёк не успевает рыпнуться или ещё чё-то вякнуть, потому что я влетаю прям в него, как это обычно делал со мной Виталик.       Было бы веса во мне побольше, то повалил бы падлу. Но Женёк просто повис на мне, согнувшись в судорожной попытке сделать вдох.       «В солнечное ему, видать, зарядил».       Сзади слышу мат.       «Вот я еблан…»       Отпихиваю от себя скрипящего Женька, подскакиваю к Машке, которую я толкнул по инерции.       Даю руку. Она хватается, встаёт и резко прописывает мне леща:       — Успокойся уже! Кружку давай сюда и помоги ему лучше.       Понимаю, что я всё ещё, до боли в пальцах, сжимаю эту грёбаную жёлтую кружку.       «Не уронил, бля, не кинул куда-то. Зато Машку пихнул…»              Женёк от моей помощи сначала отмахивается, а когда разгибается и начинает дышать, то ещё и нахуй посылает.       «Странно. Лично меня послал, прямым текстом, а мне на это ебейше похуй. Даже жалко его немного, что силы на это потратил. Ваще, чё делаю, не одупляю всё чаще и чаще. Шарашит меня во все стороны конкретно».       Дальше шли с Машкой вдвоём. Думал даже, что свалит или обидится. Но до её дома дошли, как ничё не произошло.       Уже во дворах остановились перекурить.       — Серёж, я понимаю, с чего ты вспылил, но, пожалуйста, не надо так. Мне похуй, чё он высрал, а… Андрею — тем более.       — Знаю… Переклинило. Извини.       — Да не обижаюсь, сама не лучше. Только учти, что в следующий раз сама тебя жопой на асфальт уроню.       — Бля, прости. Сильно ушиблась?       — Нет… И ты извини, что влепила. Мне просто страшно стало, — она шмыгнула носом. — Один ебанат только выписался, ты ещё…       «И не думал обижаться. Эт она слабо ещё… Я б себе и посильнее вломил».       — Да лан тебе… Блин, Маш, я чуть не забыл! Мне ж в поликлинику, анализы получать, — смотрю на жёлтую кружку в её руках. — Заберёшь? Есть, куда пристроить?       — Да, найду.       — Спасибо. Погнал я.

***

      Сижу дома за компом. На столе разложил свои результаты. Посмотрел их ещё в поликлинике. Ничё не понял — решил в интернете глянуть.       «Терпеть не могу болячки гуглить, но сейчас мне прям нужны симптомы, чтоб хоть понять, под чё косить».       В школе, когда болел или просто чё-то сдавать отправляли, результаты были только на желтоватых бумажках просто в виде цифр и закорючек.       Сейчас некоторые даже напечатаны, а рядом типа то, что должно быть у здорового человека.       «И, сука, гемоглобин у меня типа низкий. Я ж недавно паштет жрал! И печенью давился! Год назад…»       Если остальные цифры гуглить, у меня какое-то воспаление. Только у меня ничё не болит. Да и на бумажках с вирусами написано «отриц.», типа не болею ничем. Прям ощущение, что где-то что-то напутали. Но везде моя фамилия, дата рождения.       То, что написано на узкой ленте кардиограммы, я гуглил, тупо перепечатав построчно. Какая-то хренота, которая может быть просто от того, что я покурил перед тем, как на меня присоски налепили. Ну или из-за стресса. Или просто сама по себе у меня есть. Ничё такого в любом случае. Типа люди с этим живут.       А самое всратое, что с такими результами всё равно берут. Я всё перекопал. Шансов слиться у меня никаких. Если б заранее какие-то справки от врачей взял, то был бы варик. А так, разве что в какие-нибудь десантники не возьмут.       «Даже как-то обидно, что не смогу потом раз в год заплыв в фонтане устроить. Но в остальном я типа годен. Даже несмотря на то, что раньше написано было по-другому».       Но мне внезапно стало на всё насрать. Типа проебланился — хлебай последствия. Я же уже думал про то, чтоб реально пойти, когда Андрей был жив.       И мне надо было серьёзней об этом задуматься. Прям сказать ему: «Можешь не ходить, меня скоро тут не будет». Может, он и жив тогда бы остался… Упёрся бы в то, чтоб меня дождаться, например, а там и подостыл.       «Да, так и нужно было поступить. А я ссыкло, тряпка…»       Закрываю браузер, включаю музыку. Сразу понимаю, какую глупость сделал.       «Опёздол Андрей, блять.»       Меня начинает трясти. Прям до кишок пробирает. В глазах мутнеет. И кожа вся зудит.       Не могу сидеть. Хожу по комнате. До боли заламываю руки.       Ставлю на паузу. Открываю окно настежь.       «Страшно. Слишком страшно. Особенно, если не насмерть. Лежать овощем. И мать меня вряд ли подушкой удавит. Не сможет. Гнить будем вместе. Ебал я такое счастье».       Закуриваю.       «Когда-нибудь меня перестанет перекрывать. Когда-нибудь это должно прекратиться. И если уеду, то это случится быстрее… Я просто хочу себя чувствовать нормально! Без такой вот хуеты!».

***

      На работе в обед сталкиваемся с Дианой в столовке: я иду разогревать макароны по-флотски, которые купил ещё утром, а Диана уже пообедала.       — Серёж, тебя чёт в зале не видно совсем.       — Да на складе есть, чем заняться.       — Слушай, стой. Я спросить хотела. У тебя, может, из девочек знакомых кто-нибудь квартиру ищет?       — Из девочек — нет. Ваще, я искал когда-то.       «Вот нахуя ей эта информация? Она ж не об этом спросила…»       — Ты?! Блин. Я спрошу у хозяйки. Там типа бабулька сдаёт, но только комнату, а вторая ну, короче, закрыта, жить в ней нельзя. Там у хозяйки хлам какой-то. Она приходит там шебуршит иногда. А живёт у дочери. Ну и…       — Тормозни, Диан. Не надо ничё спрашивать. Я, скорее всего, уеду. В пятницу медкомиссия, а я вроде как годен.       — Блиин… Отстой… Ну ты спроси, может, надо кому. Я там просто должна была за два месяца её предупредить, — Дианка с довольной улыбкой выглядывает в коридор, типа не идёт ли кто-то, и говорит уже тише: — Мне Саша предложил к нему переехать! — радостная такая, только что в ладоши не хлопает.       — Быстро вы чёт.       — Да ну, блин. А чё теряться? Я девочка взрослая, хах. Как в том анекдоте про красную шапочку.       — Чё?       — Ну там, короче, волк такой типа…       — Ладно, не до этого. Работы дофига ещё, а я перекурить хотел. Я рад за вас. Если б было кому предложить — помог бы.       — Блин. А если тебя не заберут? Не хочешь? Сантехника такая себе, но всё чисто, аккуратно. Несмотря на то, что в двухэтажке. Типа падик стрёмный, но зато недорого.       — Диан, ты ж сказала, что только девушкам сдают. Я таких объяв полно видел, не звонил. Ну смысл?       — Да ну за тебя-то я попросить могу. Они просто вдвоём, считай, квартиру держат, поэтому боятся мужиков пускать. Ну сам понимаешь… Типа мне не стрёмно будет: ты парень адекватный, не бухаешь. Ну и хочу я пораньше съехаться, чё уж тут.       «Мда. Про адекватность она ваще зря…»       — Диан, давай до субботы. В пятницу с Саньком в двухе будете, а я на комиссии. Если вы не разругаетесь, а меня не возьмут, то уже можно будет какие-то разговоры вести. Лады?       — А с чего эт мы ругаться должны, а?       — Забей. Шутки у меня тупые.       «И с темы хочу съехать. Не вовремя она с квартирой. Раньше б предложила, может, по-другому всё пошло…»       Забиваю на то, что жрать собирался. Ухожу в курилку. Мои мрачные, болезненные мысли идут со мной.       Встаю подальше от всех, облокачиваюсь на стену, тру сухие, зудящие глаза.       «Сука, ну чё всё так не вовремя?! Я так перед Андреем виноват. Уже столько вариантов в голове, где я поступаю по-другому, и он остаётся живым. Вот надо было мне его обвинить, что у меня не стоит из-за него? Сука, больше и сказать нечего челу, у которого приступы какие-то и чердак подтекает. Ну пожаловался я, поплакал. Мне ничё, а он… Он решил, что без него мне будет лучше. Да не лучше, Андрей, слышишь?! Может, у меня что-то совсем другое, воспаление реально какое-то. И всё так совпало! Так тупо. И так больно».

***

      В выходные решил заняться примерно тем, чем занималась мать Андрея, раздавая вещи. Я решил, что, когда вернусь через год, мне ничего не должно напоминать о нём.       Это оказалось чем-то нереально сложным.       Как самый большой соплежуй на свете, я долго тупил даже над нашей перепиской в вк. Раньше мне было пофиг: он давно не заходил, не писал. Диалог ушёл вниз в списке и не мозолил мне глаза. А сейчас я хотел вычистить просто всё. Но зачем-то сидел и читал.       Короткие, самые обычные сообщения. Но удалить всё это было почти так же, как и последний раз смотреть на него. Андрей никогда не зайдёт и не напишет, так же как никогда не откроет глаза. Сидеть, бесконечно гипнотизируя окно браузера, было так же тупо, нет, ещё тупее, чем говорить что-то лежащему в гробу. Но я всё-таки смог всё удалить. Пара кликов мышью — это даже проще, чем кинуть горсть земли.       Сообщения в телефоне, его номер в списке заблокированных контактов… Так же: с болью, но в топку.       Всю музыку я трогать не стал. Удалил только те песни, которые сильнее всего напоминали о нём. Это было сделать проще, потому что я внутри себя понимал: я могу скачать их в любой момент. Если я не вспомню названия, то найду по словам. Их из памяти одним кликом не удалишь.       Оставались фотки. Андрей со своего телефона скидывал их ко мне, чтобы память освободить. Совместных у нас мало совсем. То я его фоткал, то он меня. В основном, дурацкие всякие.       Я на его кухне. В перчатках, с ведром и тряпкой. Волосы в разные стороны торчат, майка всё та же…       Андрей в одних трениках сидит на нашем диване и тупит в телефон. Помню, что мне тогда понравилось, как в солнечном луче у него блестят волосы. Типа каким-то медным цветом. А он в шутку дулся из-за того, что я его рыжим назвал.       На другой фотке я что-то жую перед компом с дико умным видом. Даже сейчас в голове голос Андрея: «Малыш, повернись?»       Ещё фотка. В квартире Бензина. Андрей в шмоте Сладкого, делает вид, что открывает пиво зубами. Он тогда довыпендривался и губу себе порезал.       Ещё общие фотки с наших попоек. Андрей вечно где-то с краю, редко смотрит в камеру.       Но больше всего у меня тех, порнушных. Там и видосов целая пачка. Я их ещё давно скинул в корзину, но её так и не очистил. Нет у меня такой привычки. В корзине куча фотошопных исходников, и я периодически что-то оттуда восстанавливал.       Но в архив я лезть не стал. Точнее, я восстановил его, но вовремя остановился. Удалил. И из корзины — тоже. Было так больно, что я даже не сразу почувствовал, как сильно прикусил губу до крови. Очнулся от мерзкого привкуса во рту. А потом уже ощутил, что моему телу где-то больно.

***

             На улицу я за два дня вышел всего раз. Нужно было фотки сделать.       Девушка с фотоаппаратом предложила снять серьгу, раз фото для военника. Я бы и не вспомнил. Привык. Убрал в кошелёк. Не смог оставить, типа «забыть», на полке у зеркала. Я и так чувствовал, как будто от меня кусок оторвало. Не смог.

***

      Утро пятницы — прекрасное время, чтобы торчать в холодном коридоре военкомата в одних трусах и тапочках. Стою за жопой в сине-черную полоску. За мной — похуист в серых боксерах. На них пиздец как видно, если ты поссать сходил и тупо стряхнул. Но он типа без комплексов, поэтому даже папкой с документами, как большинство из нас, не прикрывается.       Тупо помыться и не обливаться одеколоном, дезиком или, бля, я не знаю, освежителем для толчка, догадались не все. «Полосатые трусы», возможно, планировал перетравить всю очередь или лично меня. Держимся на расстоянии, но запах — как будто я в его подмышку уткнулся, предварительно хлебнув олдспайса.       Хотя вокруг никто рожу не кривит, по виду волнуются больше. Наверно, это только меня всё бесит, в том числе и запахи.       И ебанутый порядок приёма накаляет нереально. Пройти надо всех врачей. Всего врачей семь, кабинетов — четыре. В некоторых кабинетах врачи по одному, а в одном — несколько сидит. В него обязательно последним надо и только по трое заходить можно. В остальные, по идее, можно было бы на очереди разбиться. Но нет. Мы тупо идём друг за другом. И я заметил, что иногда в промежуточных кабинетах никого нет. Или двое ждут третьего. Очередь, естественно, ползёт ужасно медленно. Но по-другому нельзя.       Умника, который полез в пустующий кабинет, выгнали оттуда и сказали, что нарушение порядка прохождения комиссии — эт ваще уголовка, а потом ещё и выпнули в конец очереди.       После этого все совсем прижухли и как дрессированные бараны, перетаптывались от кабинета к кабинету.       Больше всего в этом мероприятии я злился на себя.       «Ну почему я не припёрся за час или, нафиг, за два. Один хрен не спал. Жопу не захотел морозить на улице! Вот почему! Теперь морожу тут. Дверь постоянно открывается-закрывается, с неё сквозит. При этом в коридоре всё равно духан. Духан, продуваемый, сука, морозной свежестью».       Чтобы как-то меньше беситься и не пялить на чужие трусы, развлекаю себя висящими на стене плакатами. Плакатики интересные, с картинками: и первая помощь, и какая-то разная форма по родам войск, и оружие, и про ядерные взрывы зачем-то. Как в школьном кабинете ОБЖ, короче. Я так же все уроки по стенам больше глазел, чем мозгом присутствовал.       Пока смотрел, начал думать, как я с оружием, например, буду обращаться. Собирать, разбирать, стрелять… Палец-то у меня так и не гнётся нормально. Рука-то правая. Так-то всё делаю. Ну почерк кривоватый теперь. А со всем остальным справляюсь. Ну и рука до сих пор иногда побаливает, если долго что-то делаю за компом. Но эт дома, а там?       Вдруг на стрельбища какие-то отправят, а у меня палец не гнётся. Пристрелю ещё кого-нибудь случайно. Или мне отдачей глаз выбьет.              Немного отвлекаюсь от своей руки и перестаю теребить документы, когда наконец-то доходит моя очередь заходить в кабинет.       Первым иду к психиатру.       — Жалоб нет? Угу. Ну это бывает, нормально, — ширк-ширк по бумаге. — Следующий!       «Быстро. Так и до обеда всех пройти успею».       Захожу в кабинет к хирургу.       «Тут многие надолго зависают. Я помню, что нужно перед этим врачом трусы спускать. И в интернете на это натыкался, пока ещё думал, что как-то буду косить. Не знаю, чё по этому поводу нытьё развели. По мне, после торчания в коридоре уже похер, перед кем и сколько раз надо жопой светить».       — Тапки снять на входе. Карту на стол, спиной ко мне, руки вдоль туловища, плечи развернуть, — врач, не поднимая головы, командует с порога.       Подхожу к столу. Узнаю того врача, у которого я гипс снимал.       — Здрасте, — брякаю от неожиданности и стою столбом.       — Забор покрасьте. Под глухого и тупого в других кабинетах косить будешь, — поднимает глаза на меня. — Спиной ко мне, руки вдоль туловища.       Встаю.       «Кажется, он и секунды на меня не посмотрел. Сразу угугнул и что-то черканул ручкой».       — Трусы снять. Руки на ягодицы. Наклон вперёд, ягодицы развести, — загибаюсь я, а как-то натужно выдыхает почему-то он. — Встать прямо. Развернуться лицом ко мне. Руки вдоль туловища.       Стою, проветриваю. Он опять в бумажки уткнулся и чё-то строчит.       «В принципе, я мог бы и одетым быть. Один хрен, осмотр для галочки. Ну или у него какой-то мега-опыт, что может не глядя всё обо мне в документах заполнить».       — Жалобы есть?       «Я думал, что не спросит. В предыдущем кабинете с этого и начали. И этим же и закончили».       — Палец так и не сгибается, — показываю руку, хоть он и не смотрит. — Мизинец. Мне это же не сильно помешает, ну там автомат держать? — резко пробивает на откровения.       «Ну тут же решают, куда меня можно отправлять служить, а куда нельзя».       — Пф. Кто б тебе его ещё дал, — ухмыляется, поднимает глаза.       — Эт я типа не годен, да? — спрашиваю, зная, что, скорее всего, щас он мне не скажет, но пытаюсь хоть по взгляду чё‐то понять. А у него ухмылка с лица пропадает, но смотреть на меня не перестаёт. Даже как-то внимательней теперь всматривается.       Мне эта пауза не нравится, пытаюсь пояснить свой вопрос:       — Я просто волнуюсь, вдруг случится что-то. Мало ли, куда-то не туда попаду, если оружие удержать нормально не смогу, — сжимаю руку в кулак. Палец не полностью, но заметно оттопырен.       Врач на руку особо внимания не обращает, продолжает мне в лицо всматриваться. На меня накатывает какая-то паника. Начинаю тараторить:       — Вы сказали руку не перегружать, когда я у вас гипс снимал. А я не уверен, мог и перегрузить, — резко перехватывает дыхание, когда вспоминаю, ЧТО я делал этой рукой и как я нихера себя не жалел. Пытаюсь унять некстати появившееся желание разрыдаться.       «Дома не мог, а тут, голый, перед, считай, незнакомым мужиком сопли распустил».       — Ну-к тихо, — говорит каким-то не командным тоном. Потом снова сухо чеканит: — Гипс ты снимал в травматологии. Я хирург. Я тебе гипс не снимал.       — Ну я сам снимал, — слышу, что противно канючу, прочищаю горло. — Или там не вы были? Очень похожи. Ваш брат?       — Сват.       «Типа шутка? Да это стопроц он был. И щас узнал меня».       Врач как-то прям очень глубоко вдыхает, на выдохе опускает глаза в бумажки. Бурчит, как будто не мне.       — Где спецы? Заключения?       — Кто?       — Категорию годности чем подтверждать будешь? — тыкает в приписное, которое я в школе получал.       — Да мне не надо, — пытаюсь говорить спокойнее, но всё равно скороговорка какая-то получается. И по телу жар и холод волнами прокатываются. — Я пойду. Спросил просто. Вы ж разбираетесь. Если мне при стрельбе не помешает, что палец не работает, то и ладно. Извините, разволновался. На плакаты посмотрел — там оружие. Я так-то грузчиком работаю, справляюсь. Стал питаться получше, смену спокойно тяну. Две по двенадцать часов работаю. Нормально у меня всё.       — Пфт. Нормально, — продожает пырить в мои бумажки. Шумно фыркает носом, потом смотрит на меня таким же усталым взглядом, каким смотрел тот мужик на опознании. — Работаешь, говоришь? С учёбы попёрли?       Я аж обиделся:       — Не попёрли! Я квартиру хотел снимать. На холодильник даже накопил. Пока просто покупать не стал. На работе военник сказали сделать. Я подумал, зачем мне холодильник, если в армию пойду.       Чувствую, что он на меня смотрит, то ли как на идиота, то ли как на полного придурка. Понимаю, что совсем не зря. Я стою в военкомате, голый, хирургу про холодильник рассказываю. Как будто он мой родной дядя или друг отца. А когда осознаю, что у меня ещё и член слегонца привстал, совсем бежать отсюда хочется.       Прикрываюсь:       — Извините, — опускаю глаза, краснею. — Трусы можно надевать?       — Да, — перестаёт сверлить меня взглядом, опять что-то пишет.       Стою. Смотрю в пол. Слышу, как стучит в висках. А от звука шуршащей по бумаге ручки кажется, что стучит всё громче. И ручка уже не шуршит, а прям шкрябает. И листки бумаги почти громыхают, как листы металла на сильном ветру. И сердце у меня так колотится, что его в коридоре должно быть слышно.       — Держи, — протягивает мне документы.       Я вздрагиваю. Поднимаю глаза, беру папку, а хирург мне говорит не громко тем, не командным, тоном:       — С памятью у тебя плохо. Ты руку правую ломал, с осложнениями. Упал откуда-то. Вот она у тебя и не фурычит совсем. И к психиатру сходи.       — Так я был… Только вот… — копошу папку, пытаясь найти, где что-то только что писал психиатр. — Я только на сон жаловался, но сказали, эт нормально. Я…       — К гражданскому, — резко обрывает меня, потом орёт. — Следующий!              Выхожу с невнятным чувством наёба. Но осознавать мне его некогда.       Проторчал я в кабинете долго, и очередь встала. Становится стрёмно, что пацанов тут всех задерживаю, поэтому чешу в следующий кабинет, чуть ли не перелетая через свои же шлёпанцы.       Стараюсь дальше ваще говорить по минимуму, но меня и не особо расспрашивают. Врачи типа тоже сидели ждали, пока я там про холодильник душу изолью. Но тут я реально ни при чём. Сами такую дурацкую очередь придумали.       После того, как мне посмотрели пару раз в рот, залезли в нос и в уши, отправляют одеваться, чтоб идти в другой кабинет. Типа я был в коридоре справа от входа, а это нужно налево.       Ничё уже не соображаю — тупо иду, куда сказали.       Занимаю очередь за тем пацаном, что был в полосатых трусах. Теперь он в джинсах и серой кофте. Стоит и как будто что-то зазубривает из медкарты.       «Теперь как будто меньше разит от него. Реально дезик такой ядрёный. Бля, нахер я ваще об этом думаю?»       Решаю тоже сделать умный вид, открываю свои документы. Понимаю, что там лежат несколько листков, которых я до этого не видел.        «Дома и тут, пока стоял в очереди до хирурга, всё по сто раз пересмотрел. А эти вот бумажки в первый раз вижу. И ещё тут какой-то квадратный листочек в клеточку ваще пустой. Как будто кто-то забыл его или случайно вложил. А может, он тут был, и у меня что-то реально с памятью?»       Пытаюсь вчитаться. Разбираю меньше половины из того, что написано. Постепенно догадываюсь, что там про перелом, о котором мне хирург сказал.       «Я реально кукухой поехал? Не ломал я руку!.. А в прошлый раз, ещё в школе, я разве в этот кабинет ходил? Да, с памятью у меня реально беда. Но про перелом руки я б запомнил. Наверно».       Пацан, стоящий передо мной, заходит. Пока он дверь за собой закрывает, замечаю, что там человек шесть сидит. Один в халате, ещё один в форме. Остальных разглядеть толком не успеваю, но на меня дикая паника накатывает.       «Не, если я ща ещё тут с перепуга про холодильник пиздеть начну или ещё на какую-то пургу переклинит, то меня прям сразу в дурку увезут. Или ещё куда похуже. Скажут, что призыв срываю и посадят».       Перечитываю ещё раз те слова, которые понял, складываю с тем, что запомнил из сказанного хирургом.       «Перелом… И рука «не фурычит»…»       То ли палец перенапрягаю, то ли слишком ярко себе представляю, но рука прям натурально ныть начинает.       «Эти бумажки точно не мои. Почти уверен. Убрать? А если этот хирург про них ещё где-то написал? Я ж ничерта разобрать не могу… Будет тупо, если сейчас они прочитают где-то одно, а этих бумаг не увидят. Да и куда я их засуну? Сожру прям тут? Блин, а вдруг это он мне сунул, типа чтоб мне автомат не давали?..»       Пацан «полосатые трусы» выходит весь бледно-зелёный, кому-то начинает звонить.       Чувствую, что мне от одного взгляда на него тоже плохеет. Захожу.       Здороваюсь, отдаю документы. Стою почти в окружении. Стол буквой «П», все смотрят на меня.       «Блин, у них графин с водой… Пить так хочется. Поскорее бы уже хоть куда-то отпустили».       Начинают задавать вопросы. Опять душный кабинет и опять вопросы. Вопросы вроде самые обычные. Про родителей, учёбу, работу. Родители в разводе, учёбу закончил… На последнем меня перещёлкивает.       «У меня рука «не фурычит»… Какой я, нахер, грузчик?»       Говорю, что сторожем работаю, мама устроила. Денег мало, помогаю как могу. Без трудовой книжки. Официально-то мама работает, а не я…       Потом подробнее про руку расспрашивают. Меня на этом моменте совсем нести начинает.       «Сломал где?» — «Паркуром занимался. По гаражам и заброшкам лазил».       «Каким заброшкам?» — «Да вот, например, лагерь старый. С лестницы там неудачно слетел — ступенек нижних не оказалось».       «Давно?» — «Да в школе ещё».       «Как писал?» — «Криво… А! Спрашиваете, чем писал? Левой. Да, могу показать».       «Правая как?» — «Ну так, не совсем фурычит».       Вытягиваю руки вперёд: правая мелко дрожит. Так же, как левая, двигаться отказывается. Даже повернуть ладонью вниз полностью не могу. Мизинец совсем перекособочивает. И кажется, что моё лицо в этот момент — тоже.       Про какие-то «нормальные хобби» вдруг спрашивают. Отвечаю, что флейтой занимался. Раньше. Теперь уже нет.       «Не могу, сами понимаете».

***

      Выхожу на улицу с ещё большим чувством наёба. Отхожу на всякий подальше и только потом закуриваю.       Щурюсь от шарашащего в глаза солнца.       «Шёл я сюда рано, по темноте. Сейчас светло. День. Обед примерно. Всё утро провел там… А итог: ещё раз надо будет приходить. За военником. Призывать меня не будут. Я типа к строевой службе не годен».       

***

             Долго торчу на улице. Даже не курю почти. Просто смотрю сквозь прозрачный холодный воздух в никуда.       «Мать до этого прыгала, чтоб меня не призвали. Машка волновалась по этому поводу. Андрей — тоже. Да и на работе… Пф… На работе. Там меня до сих пор иногда психом и называют. Диана в лицо так грубо не говорит, но намекает, что я стрёмный бываю. Кажется, я реально псих. Даже хирург это увидел…»