...в их крови

      После своеобразной победы запоздало накрывший стыд гонит Лабеля прочь из общего зала. Он ныряет в первый арочный проем, приникает к колонне, переводя дух. Что это, Господь Всемогущий, было?! Адиль в своей дерзости превзошел самое себя! И если несколько мгновений тому Лабель был только рад расквасить шаду нос, то сейчас испытывает жгучую неловкость и легкую вину перед Риггом. Стоит ли что-нибудь сказать, когда они окажутся наедине, и как вообще это сделать?..       Звук неторопливых шагов повергает Лабеля в панику: Ригг это или Адиль — появление любого из них сейчас одинаково неуместно!       Показавшийся на пороге Барджиль насмешливо изгибает бровь, а затем, кивнув, проходит в покои. Лабелю хочется побыть одному, но он не знает, как это сказать и поймет ли его Барджиль.       — Прости, ты не мог бы… — на ломаном хазарском начинает Лабель, подкрепляя слова красноречивым жестом в сторону арки.       — Но ты в моих покоях, — спокойно отвечает Барджиль, усевшись на ложе.       Его хрипловатый голос, будто Барджиль редко им пользуется, звучит с неизвестным Лабелю акцентом. Он удушливо краснеет, то ли от того, что едва не выгнал хозяина из его покоев, то ли потому, что Барджиль говорит! Да ещё и по-ромейски!       — Я думал, ты немой! Он может поклясться, что не слыхал ни слова от наложника шада до этого.       — Очень удобно, когда люди думают так. Свободнее болтают в моем присутствии.       Черные глаза пристально изучают Лабеля, точно взвешивая, сколько можно сказать ему.       — И многое в твоем присутствии наболтал Адиль?       Отчего-то Лабель не может удержаться от этого вопроса.       — Шад не слишком искусный собеседник. Разве что, ты имеешь в виду иную «словесность»…       — О Боже, перестань! Лабель давится нервным смехом от этой вопиющей, но такой непосредственной откровенности.       Барджиль вдруг поднимается и, смочив полотенце в медном тазу, подает ему.       — Приложи пока холодное. У тебя ссадина на скуле.       Лабель слушается, изумленный внезапной заботой. Чутье бывшего придворного шепчет, что сейчас Барджиль чего-то попросит, но тот молчит, открыто его разглядывая.       — Адиль невыносим, — вздыхает Лабель, закатив глаза.       Его вновь охватывает неловкость: все же шад и Барджиль вместе, и последний предан своему господину. До этого Лабель и не думал, что мог оскорбить не одного, а двоих.       — О, тебя тревожит ваш невинный поцелуй?       В необычно низком голосе Барджиля слышится веселье с ноткой превосходства.       — Пустяки. Меня можешь не стесняться.       И, ухмыльнувшись, добавляет:       — Ему нравится выводить тебя. А ты превосходно отвечаешь, не уступая. Я всегда болею за тебя в ваших перепалках.       Отчего-то его откровенность отзывается в груди Лабеля колким, самую чуточку стыдным удовлетворением.       — Спасибо. За полотенце.       — О, всегда можешь прийти ко мне зализывать раны.       Это что — предложение дружбы?.. Лабель мягко улыбается краешком губ, а ответная лукавая усмешка на лице Барджиля постепенно тает, уступая место настороженности:       — Если, конечно, бывшему кесарю не претит общаться с обычным наложником.       Полотенце перекочевывает в смуглые руки, а Лабель, улыбнувшись шире, искренне отвечает:       — Буду только рад. Нам стоит держаться вместе.