Скомпенсируй

Люциус не считал себя трусом, но он признавался сам себе, что нервничает всё больше и больше с каждым часом. Время приближалось к оговоренному, и он не удержался, чтобы прийти в их кафе заранее. Талли подошло к его постоянному столику почти сразу. — Привет, тебе как обычно? — спросила она, светясь. Люциус покачал головой. — Сделай пожалуйста латте и флет-уайт и попроси остальных не беспокоить меня и… — Иззи? — ухмыляется девушка. Но Люциус, вопреки обыкновению, не может отзеркалить её ухмылку. –…да, — только кивает он. Конечно же, Талли понимает, что что-то не так, но ввиду эмпатичности не задаёт лишних вопросов, а просто коротко сжимает плечо Люциуса, уходя варить кофе. Люциус не уверен, как много стоит рассказывать и стоит ли вообще. Все эти истории и травмы — прошлое. А он очень хочет двигаться дальше. В идеале, вместе с Израэлем. Однако, отношения не могут строиться на недомолвках и подозрениях, так что ему следует быть честным и откровенным с мужчиной. Это…непросто. Джеймс был прав, говоря о масках для каждого человека. Быть пластилином это удобно, но слишком большой расход сил. Задумавшись, Люциус пропускает тот момент, когда Израэль входит в помещение, отряхивая куртку от капель дождя. Мужчина коротко здоровается с Талли и Раэль и медленно, неуверенно подходит к их обычному столику, обращая на себя внимание Люциуса. Это странно. Они оба чувствуют себя неуверенно и нервно, хотя это абсолютно не их нормальное состояние. Люциус первый, впрочем посредством затраты колоссальных усилий, берёт себя в руки. — Садись, пожалуйста. Я попросил Талли сделать тебе флэт и чтобы…нас никто не трогал. Израэль благодарно кивает и садится напротив, тут же скрещивая руки на груди, чуть нервно потирая пальцами ткань пуловера на плече. Люциус замечает тени под его глазами, которые, кажется, стали ещё глубже. Замечает взлохмаченные волосы и сеть лопнувших сосудиков на белках глаз. — Прости, я не подумал, что ты с самолёта…– бормочет Люциус виновато. — До Сиэтла пиздец как далеко. Усталость — компенсация за возможность увидеть дочь. Это того стоит, — отмахивается Хэндс. Неловкое молчание прерывается негромкими благодарностями Талли за принесённый кофе. — Что, с молоком? — с короткой ухмылкой и очевидным удивлением спрашивает Израэль, глядя на его чашку. Люциус коротко смеётся. — Приступ гастрита. Кофеин только увеличивает кислотность среды в желудке. Приходится гасить его молоком, потому что без кофе совсем я не выживу, — он пожимает плечами и корчит несчастное лицо. — Наркоман, — фыркает Иззи. Атмосфера чуть разряжается. Они оба после этого короткого диалога становятся немного спокойнее. Люциусу кажется, что это очень неплохое начало. Главное дальше ничего не испортить. — После нашего прошлого разговора я виделся с друзьями, — Люциус начинает издалека, но тут же оговаривается, — Они пара. Ну, знаешь, моногамная. Я описал им в общих чертах проблему и они не очень вежливо указали мне на то, что я придурок, — он невесело хмыкает. На Иззи он не смотрит, только в свою кружку с таким нехарактерным для него латте. — Начать следовало бы с предыстории, но честно говоря, она слишком длинная и не слишком приятная, поэтому просто скажу, что мои первые серьёзные отношения закончились чёртовым кошмаром, оставившим определённый отпечаток на моём поведении. В том числе на нежелании…быть чьим-то. Израэль слушает его внимательно и не перебивает, ожидая, пока Люциус не сделает паузу, чтобы заговорить. — Быть с кем-то — не значит принадлежать. Парень кивает, впервые поднимая голову. Его лицо мрачное и печальное, а уголки губ дёргаются в вымученной улыбке. — Рациональная часть меня это понимает. А эмоциональная… На протяжении многих месяцев мне изменяли, параллельно ревнуя меня к каждому столбу. Так что после разрыва я решил, что не хочу снова кому-то принадлежать, быть…сродни вещи. Именно так я себя ощущал тогда с тем человеком. Это было очень давно, но такой стиль жизни давал чувство безопасности. Не подпускать никого близко казалось правильным. Но, к счастью или сожалению, мы не управляем всем. И уж точно не чувствами. Иззи кивает. — Хуёво, конечно, что какой-то гондон так поступил с тобой. Но ты сам сказал, что это было давно. С тех пор не нашлось ни одного мужчины, с которым ты бы чувствовал себя в безопасности? Парень сглотнул вязкую слюну. Он не хотел даже слышать этого вопроса, не то, что на него отвечать. — Это не как бояться чего-то физического. Это скорее как клетка, через которую пропустили ток, но не чтобы удержать тебя, а чтобы не подпустить к тебе тигров. Но в конечном счёте намерения не важны, потому что факт в том, что ты тоже не можешь выйти, — Люциус не был уверен, что он понятно объясняет, но, впервые за долгое время, он говорил о тяжёлых для него вещах так откровенно. — Поэтому ты предпочитаешь играть только со своими дрессированными тиграми, заставляя их делать трюки, но всё равно не пуская в клетку? — продолжает Израэль его замысловатую метафору. — Мои партнёры не дрессированные животные, — хмыкает Люциус, однако он замечает, что Иззи уловил суть, — В любом случае, я закончил какие-либо отношения, кроме дружеских, с Питом и Фэнгом. Вне зависимости от результатов нашего разговора, я думаю…нужно идти дальше. — Выйти из клетки и поиграть с белым тигром? — ухмыляется Иззи. Он всё ещё насторожен, но уже кажется веселее. Они оба понимают, что подразумевают объяснения Люциуса, но пока не сказано главного — Иззи не решается делать выводы. — Я бы хотел попробовать быть в отношениях с тобой. Только с тобой, — Люциус расставляет акценты, — я знаю, что говорил другие вещи раньше, но…я пересмотрел свою систему ценностей. И, чтобы ты не думал, будто я пытаюсь усидеть на двух стульях сразу, я скажу что я крайне плохо отношусь к идее измены. И, вступая в отношения, моногамные отношения, любые связи с другими людьми будут считаться изменой и автоматически означают прекращение отношений. Так что…– Люциус смотрит на визави с опаской, — Что ты думаешь? Вопреки надуманным страхам Люциуса, Израэль вовсе не кажется самодовольным. Он задумчив, но и только. Ничего особенного по его лицу прочитать невозможно и это заставляет парня снова и снова прокручивать в голове свои же слова. Он правильно всё сказал? Не мог ли он обидеть мужчину неосторожным высказыванием или задеть словом, жестом? Приемлемо ли для Хэндса его предложение или уже слишком поздно, а мужчина слушает его исключительно из вежливости? Впрочем, нет, вежливость не была ключевой чертой Иззи. — Ладно, — Иззи откашлялся, — Я не знаю, что там у тебя было с тем долбоёбом и не стану выспрашивать, если ты сам не пожелаешь рассказать. Но вот что скажу я. Только полные дегенераты могут считать партнёра своей собственностью. У нормальных людей отношения строятся на чём-то положительном. Симпатия, влюблённость, желание, взаимное уважение. Желание, блять, слышать и слушать друг друга и делать жизнь партнёра лучше. Ревность вещь специфическая, я не берусь судить, откуда она берётся. Но каждый сам решает, что с ней делать. И я бы сказал, что предпочитаю делать…ничего. Нельзя заставить кого-то быть с тобой, если он хочет быть с кем-то ещё. Ну а контролировать партнёра, — он фыркает и делает пару глотков кофе, качая головой, — Я вырастил дочь. Контролировать, даже не так, пытаться кого-то контролировать это полный пиздец. Ты взрослый, а не ребёнок, сам себя контролируй, я за тебя нихуя не отвечаю. Люциус смеётся. И это будто разом смахивает огромный камень с его груди, позволяя нормально, свободно дышать и даруя яркое чувство облегчения и даже какого-то удовольствия. Он хотел бы поцеловать Иззи прямо сейчас, зарыться руками в его волосы и заставить плавиться от удовольствия, но они в людном месте, а кроме того, даже не договорили. И всё равно, такое чувство свободы словно окрашивает мир в яркие краски. — Мне нравится твоя позиция по этому вопросу, — чуть успокоившись, говорит парень, — Это нужно делать как-то официально? Ну, в смысле… — Нет, забей, — отмахивается Иззи, — Мы договорились, что попробуем. Это было единственным, что стояло между нами. И Люциус хотел бы горячо подтвердить это и увести своего…партнёра куда-то, в идеале к себе, чтобы иметь возможность наброситься на него с вполне конкретными целями познакомиться максимально близко, однако… — На самом деле нет, — возражает он мягко. — Что ещё? — хмурится Иззи и Люциус думает, не испортит ли сейчас всё. Снова. Но всегда, в вопросе «промолчать или не промолчать» он выбирал второе. — Эдвард, — звучит глухо. И Израэль не удивлён. Он почти ожидал услышать это, просто потому что прецеденты были, хотя и в прошлые разы он не был даже в сотую долю так же эмоционально вовлечён. — Эдвард, — повторяет он тихо, кивая, — Эдвард вступает в брак с Боннетом. Вот такой вот счастливый конец их сказки про двух придурковатых пиратов. — Ты влюблён в него, — вылетает изо рта Люциуса быстрее, чем мозг успевает обработать. — Я…был, — кивает Иззи почти покорно, — И за много лет это абсолютно ни к чему не привело. Так что это тоже та вещь, которую нужно оставить в прошлом, чтобы идти дальше. Люциус не понаслышке знал, как тяжело перешагнуть через такие вещи, тем более если они ранили глубоко. — Ты уверен? — в голосе отчётливо сквозить беспокойство. Люциус не может не думать о том, что могло бы быть, случайно или по пьяне, между бестолковым Эдвардом и Израэлем, влюблённым в Эда на протяжении десятилетий. Иззи хмыкает. — Я спизданул хуйню о Боннете и Эдвард ударил меня. Думаю, ты помнишь. После Боннет собрал нас у себя в кабинете, не знаю, может быть, чтобы заставить Эдварда извиниться или узнать в чём дело. И тогда всплыла тема, которая, без ложной скромности, могла бы разрушить их отношения. Информация, сказанная мной и поданная в нужном контексте, могла бы настроить Боннета против Эда почти мгновенно. И я бы получил то, чего хотел изначально. Они бы разбежались и моя жизнь могла бы стать условно проще, но… я думал о том, что могло бы получиться у нас с тобой, если бы не моя слепая болезненная привязанность к Эду. И это было чем-то приятным, чем-то стоящим. Это ничего не доказывает, но я подумал, что ты должен знать. Выбирая между Эдвардом и тобой, тогда, я выбрал тебя. И Люциус бы нагло соврал, сказав, что это не погладило его эго вдоль шерсти. Улыбка стала чуть хищной и очень весёлой. — Приятно осознавать, что я оказался предпочтительнее гениального архитектора Эдварда Титча. Израэль закатывает глаза. — Я знал, что говорить это было ошибкой. Они оба смеются и несколько минут сидят в уютном молчании, улыбаясь друг другу. Успокоившись окончательно, Люциус фонтанирует идеями о свиданиях, общении и сексе. Хотя, конечно, всё это нужно будет обсудить с партнёром. Сладкое слово перекатывается на языке. Вероятно, он и правда влюблён, раз отношения вызвали насколько сильную бурю эмоций. Израэлю на телефон приходит сообщение и он читает его с часов, на секунду хмурясь. — Опять это сраное сборище лицемеров, — ворчит он, — Хочешь пойти на вечеринку архитекторов, художников и дизайнеров, где все будут выёбываться друг перед другом? Люциус кивает. — Что мы будем делать? — боже, как легко его заинтриговать. И потом, Люциус любит вечеринки, любит людей и всегда рад завести новые знакомства. — Пообщаемся с коллегами, посмотрим на конкурентов. Может, напугаем кого-нибудь. Обычно это выходит случайно… Парень фыркает. Да уж, напугать Иззи мог. — А разве Эд не должен быть там? — Он будет, — кивает Иззи, — С Бо…со Стидом. На каждого человека полагается плюс один гость, чтобы была возможность пригласить мужа, жену или партнёра. Эд не прекращает хвастаться женихом ни на секунду, так что… Вопреки обыкновению, печали в голосе Иззи не слышно, лишь лёгкое недоумение. Люциус кивает. — Стид — модник. Так что он впишется в компанию. Дресс-код? — Чем более всрато ты будешь одет, тем лучше, — с нескрываемым сарказмом говорит Иззи, отвлекаясь на то, чтобы жестом позвать Талли. Он очень вежливо, как и всегда, беседует с подругой Люциуса и просит принести ещё один кофе и фисташковый торт с малиной. Люциус просит молоко, что заставляет девушку сдерживать смех.