Первая любовь

Вокруг — пустые образы и фигуры, странные и тёмные. Они расщепляются на сверкающие пятна, образуют тонкие линии, сжимаются и растворяются, впитывая в себя окружающий мрак. Некогда белоснежные, чистые и желанные, вбирают оттенки грязно-серого, становясь чёрными и сливаясь с обстановкой. Он смотрит в пустоту, чувствуя, что всё потеряно. Нет сил идти дальше, нет надежды на лучшее. Внутри черная дыра, поглощающая все светлые мысли и чувства. «Как пережить боль?» «Как преодолеть этот мрак?» Мир кажется безмолвным и безжизненным без той самой изюминки и искры счастья. Он один. Потерян и разбит на тысячу осколков из болезненных воспоминаний о прошлом. Столь далёком и блеклом. Парень поднимается на ватные ноги, шатается и бредёт к противоположной стене. Подрагивающими от ветра пальцами берёт заржавевший нож и зачёркивает четыре вертикальные полоски. «Последние…» Каждый день становится все тяжелее, каждый шаг кажется невыносимо трудным. Отчаяние окутало своими черными крыльями, и он не видит выхода из вечного безумия. Вдруг, до ушей дополз противный скрип входной двери. Тяжёлые шаги сопровождались громким звоном ключей и глухого кашля. Статный мужчина в кольчугах, внушительной и спутанной бородой, заспанными глазами, острыми чертами лица открыл дверь, небрежно говоря: — Давай вылезай. Твоя каторга закончилась. Люциус уронил нож из рук. До последнего он не верил, что всё закончилось. Долгие мучения, голод, отвратительный скрип ржавого лезвия о камень — всему конец. «Но не моей ране и отчаянию…» — Эй, ты оглох, что ли? Вылезай отсюда, пока я тебя силком не выпихал. Подавив острое желание нагрубить в ответ, заключённый устало, точно марионетка в руках кукловода, перебирает ногами в сторону выхода. За спиной закрывают решётку, а бледные и похудевшие запястье обхватывает толстая верёвка. Мужчина перекинулся парой фраз с сонным молодым парнем напротив, что деланно облокотился о рассыпчатую стену и свесил железный головной убор на лоб, повесил ключи на кожаный ремень и, пнув Люциуса под ноги, повёл грубо вперёд. Перед потухшими и тёмно-алыми глазами лениво плыл каждый встречный камень, решётка или дохлая мышь. «Мои мучения не закончились… сама жизнь теперь для меня — это каторга в цветах. И я вижу только переливающийся из светлого в тёмный голубой…» — ловит себя на простом факте парень и спотыкается о ступеньку. Коридоры пугали пробирающимся под кожу холодом и звенящей тишиной. Вокруг ни единой души: лишь мрак восстановленных стен и тусклый свет серебряных люстр и факелов. — После того, как тебя отправили в тюрьму, во дворце стало спокойнее в миллионы раз, парень, — внезапно говорит страж и кротко кивает проходящей мимо девочке-слуге с тряпками. Люциус пропускает слова сквозь пустую голову. Внутри больше не просыпается желание поставить человека на место. Больше нет того огня ненависти и слепой ярости. Былой власти и величия, что не успели затуманить разум и глаза. Теперь лишь беспросветная пустошь, утянувшая его на самое дно океана отчуждения. Дойдя до главных массивных дверей с серебристыми ручками, мужчина наваливается на них, открывает и впускает во внутрь прохладу. Парень слегка пошатнулся. В глазах помутнело, противные пятна запрыгали вместе с чёртиками, в уши ударил прерывистый звон, а две огромные кувалды нестерпимо били по вискам. Запястья лениво освобождают от верёвки, позволяя свободно двигаться и размять задубевшие пальцы. — А теперь давай, проваливай отсюда куда подальше, пока никто из Де Росов не увидел, — со сталью в голосе приказал мужчина и смерил заключенного недобрым взглядом. Леденящий ветер кусал своими клыками открытую дырами кожу. Люциус, сомкнув губы, кротко кивнул, опустил голову и слепо побрёл в никуда, навсегда покидая ненавистный дворец. Обшарпанные и гнилые дома, хаотично разбросанные по полю, больше не вызывали отвращения. Наоборот: смешались с его никчёмностью в одно мерзкое и грязное пятно. — Мам, мама! — шепчет маленькая девочка и тянет женщину на лавочке с тканью в руках за изношенную юбку. — А кто этот дядя? Он разве не тот самый наследник, который… — Тише, Мия! Тише, я тебе сколько раз говорила не тыкать в незнакомцев пальцем?! Иди сюда, никакой он не наследник не видишь, что ли? Он такой же как мы, — отрезала мать, встала с лавки, взяла под руку девчонку и, кинув настороженный, не мигающий взгляд на Люциуса, ушла в дом. Парень проходит мимо, не замечая ничего вокруг. Чужие глаза горожан, что с оценкой, жалостью и отрешённостью рассматривали его проходили сквозь оболочку, оставляя лишь невидимые следы на коже. Неужели, так проще? Не привлекать взгляд, даже если внутренний свет вызывает восхищение и зависть у уже потухших. Даже если до дрожи хочется сиять, так ярко, что луна с солнцем и рядом не стояли. «Да смысл, если рядом нет его?» Проще стать таким же, как всё здесь: неприметным и обычным, частью серой массы, выводящей из себя одним своим присутствием. Мир никогда не одобрял оригинальность. Всему живому свойственно бояться отличий и перемен: страх же порождает ненависть. А тех безумцев, что не желают отступать, убежденные в правильности своих действий, несущих свет и наверняка таящих внутри себя огромное множество идей, ждёт неминуемая гибель. Их тьма сожрёт с особым удовольствием: будет ломать кости и разрывать кожу, убивать и смеяться, глядя на чисто-белый свет, с каждым мгновением угасающий и приобретающий всё больше оттенков красного. Прекрасное сознание треснет, покроется жалкой тоской и печалью, а боль поглотит тело. Тогда-то они тоже станут чёрными. Обозлёнными на мир и царящую несправедливость. Так же погрузятся вглубь этого молчаливого хаоса. «Всё вокруг всегда было неправильным… здесь никогда не было места для яркого света…» Рассыпчатая тропа заканчивается, как и сама жизнь. Парень наступает босыми ногами на холодную и мокрую траву, сминая, вздыхает, покорно склоняет голову и позволяет анархии поглотить тело полностью. «Когда-то я был тем, кто желал сопротивляться, но не сейчас…» Лес окутан тьмой и небывалым одиночеством. Он отталкивал, не позволял приближаться, словно дикий зверь. Тяжелые тучи нависли над землёй, ветер шептал таинственные истории сквозь заслоненные ветвями деревьев. При каждом шаге земля вздрагивала под ногами, словно пробуждая древние силы. Тени становились все более густыми, поглощая все живое в своих объятиях. Только отдаленное войтие волка напоминало, что в безжизненном и утопающем в небытие лесу еще живут создания, не знающие страха. Люциус облокачивается о ближайший ствол, поднимает голову и встречается с покалеченным временем и людьми надгробием. Нервно сглотнув, он устало и пошатываясь подходит ближе и падает на колени. Волна острой боли током разливается по всему телу. — Мам, прости, меня. Прости меня за всё. Голос подрагивал, язык еле переплетался и касался нёба. До несносного безумия хотелось глотнуть воды и осушить горло. — Прости, что мне так дерьмово. Я не знаю, как справляться с самим собой, потому что мне кажется, будто во мне что-то умерло. Переломилось. Погасло. Растворилось. Так мягко и незаметно, словно этого никогда и не было. Дышать стало труднее — хотя я даже не чувствовал, что дышу в принципе. Мне очень больно. Отец отобрал у меня его. Моего друга, любимого человека. А после бросил в темницу. Избавился как от ненужной вещи, мусора… словно я никогда и не был его сыном. Кровным, родным до мозга и костей. На глаза наворачивались слёзы, а порывистый ветер взбудоражил вьющиеся волосы и запустил мурашки по телу. — Знаешь… на протяжении нескольких десятилетий, я задавал себе один и тот же вопрос, надеясь получить ответ, — что ты нашла в нём? В этом чёрством и не знающем жалости мужчине? Как смогла полюбить его и остаться рядом? Люциус нехотя поднимает глаза, вдыхает в рваные лёгкие воздух и встречается с не мигающими, стёртыми серыми глазами и улыбкой. — Но именно сейчас, спустя сотню лет, я осознал… это не моё дело. Нужно жить для себя и быть с тем, кого ты любишь в самом деле. Даже если этот человек погиб… даже если по моей вине. Сердце с глухим стуком ударило по рёбрам. — Прости, мам. Я влюбился, нарушил своё обещание и при этом не смог защитить любимого человека. Просто не смог противостоять ни Ивлису, ни отцу… Но я очень надеюсь, что ты с ним встретилась там, на небесах. Он поднял голову и смахнул слёзы с глаз. Сквозь облака старались пробиться лучи солнца, но каждое их упорство было тщетно. — Прости, но у меня больше нет сил говорить. Я… наверное, сейчас я хочу уснуть вечным сном и кануть в небытие снова, как в темнице. Но не хочу, чтобы ты это видела, поэтому мне лучше уйти. Не знаю куда, но просто уйти… Прощай. Наверное, на этот раз уже навсегда. Среди густой листвы и мягкого мха спрятано на привычном месте колыхалось изредка на лёгком ветру озеро, заросшее высокой травой. Его берега усыпаны осыпающимися сухими листьями и ветками, словно призраки прошлого, что давным-давно покинули это место. Как только ветер поутих вода вернулась в былую неподвижную форму, будто бы собирая свои силы перед новым воскрешением. Зеленоватую поверхность больше не освещают редкие лучи солнца, не заставляют ее сверкать и дрожать, точно живой огонь. Все в этом месте дышит тишиной и спокойствием. — Как же чертовски глупо разошлись наши с тобой пути, Ло. Люциус падает на мёрзлую землю и тупо, без возникшей из ниоткуда цели зацикливается на воду. Перед лицом мелькают до ноющей боли в груди картины прошлого, что добивают и заставляют в сотый раз пробить дно. Звонкий смех и голоса эхом разливаются в голове, а силуэты потоком ветра становятся размытыми. — Пойдём, я тебе сейчас такое покажу! — из-за плеча оглядывается Люциус, пока на личике мироходца застыли пытливый интерес вместе с предвкушающим чувством уединения. Умиляясь порозовевшим щекам, Де Рос слегка замедляет шаг, выравнивается с Ло и, сцепив ладони в крепкий замок, бездумно говорит с лёгкой улыбкой: — И да, улыбайся чаще. Тебе очень идёт… — Нравится? — задаёт вдруг прямой вопрос Люциус, острожно тянет за собой и глупо улыбается, чувствуя снова ту приятную эйфорию и всеобъемлющее счастье. — Очень… — отвечает заворожённый пейзажем Ло, послушно следуя за ним. — Где ты находишь такие места постоянно? — Это секрет мирового уровня! — смеётся наследник и удобно размещается на бревне, приглашая незамысловатым жестом присоединиться к нему… — Люциус! — кричит Лололошка, прокашлявшись от воды. — Какого чёрта, а?! Что это вообще было сейчас?.. — Это? — немного успокоившись и подплыв ближе, переспрашивает наследник и умело обхватывает чужую талию. — Настоящее веселье и… моя спонтанность! Мироходец отворачивается, прикусывает внутреннюю сторону щеки и поднимается из воды, чувствуя как пылкий жар прилип к щекам. — Идиот… На щеке задрожала горькая слеза. Пустой плач больше не приносил жаркой ненависти и отвращения к себе. Больше ничего, никаких эмоций и чувств. Амбарный и увесистый замок вместе с дубовыми деревяшками заколотили осколки разбившегося сердца. — Прости меня, — хрипло и тихо шепчет парень и тянется в карман мешковатых штанов. Достаёт слегка заржавелый в некоторых местах ножичек и с минуту рассматривает его. Дряхлая деревянная рукоятка и острое лезвие — то, что нужно для морально убитого. Люциус нервно сглатывает, сбрасывает с себя из последних сил надоедливые вещи и пододвигается ближе к воде. — Здесь мы с тобой вместе провели последний день. Здесь мы смеялись, купались и веселились в объятиях друг друга. Лезвие проходится по бледной коже, оставляя за собой алую и кровоточащую тонкими струйками дорожку. — Мне казалось, что всё было хорошо. Мы были счастливы с тобой и ничего не могло помешать нашей любви. Ты смеялся с моих нелепых шуток. Незаметно улыбался, когда я старался сделать комплимент. Хмурился, когда я вытворял что-то из ряда вон выходящее. Пугался, когда я кричал на тебя. Мимолётно соприкасался с моей рукой, мило смущаясь и отводя взгляд при этом. Запястье с каждым словом, что улетало на ветру, покрывалось красными линиями, что медленно, извилистой змеёй поднимались всё выше, углубляясь и раздирая кожу до мяса. — Ты никогда мне не перечил. Со всем соглашался, но где надо было старался меня отговорить и найти другой выход. Ты никогда не приносил проблем. Лишь всегда оставался рядом и молча выслушивал, смотря своими проницательными и такими восхитительными голубыми глазами в мои. Лезвие проходится теперь по плечам и шее. Руки хаотично выстраивают путь, и только они знают, где останется следующий надрез. Глубокий и пугающий. — Твой голос всегда меня успокаивал и приводил в чувства. Твои холодные руки гасили мой внутренний огонь. Только ты мог остановить меня, спасти мир от хаоса. Ноги не остаются без внимания. Ляжки истерзанны до мяса и костей. Кровь почти засохшими пятнами облепила тело, а струйки смешивались с некогда чистой озёрной водой. — Но я не смог спасти тебя. Не смог защитить и прикрыть своей спиной. Ты умер по моей вине. Я был слишком зациклен на спасении и не думал о твоих чувствах. Не думал даже раньше… постоянно делал то, что хочу именно я, а тебе осталось лишь соглашаться и ходить собачкой за мной. Нож пронзает живот и потрошит внутренности. Начиная с кишечника и заканчивая печенью. Кусок за куском падал на песок или застревал внутри, а кровь фонтаном стекала по ногам вниз. — Как ты всё это терпел? Почему был спокоен и хладнокровен, когда я буквально мешал тебя с грязью? Почему не бросил меня, скрывшись в лесу? Почему, Ло?! С уст срывается нестерпимый крик, а окровавленное лезвие мутным пятном расплывается перед глазами. — Но я правда любил тебя… как умел. Всей душой и своим истерзанным сердцем. Да я всё ещё тебя люблю! Из мокрых глаз скатываются по щекам последние накопившиеся слёзы, а нож поднимается выше и останавливается у сердца. — Я знаю, что не заслуживаю прощения. И за все свои действия по отношению к тебе я буду из раза в раз сгорать в вечном пламени Ада. Один взмах, и острие пронзает грудь. Руки машинально углубляют лезвие, принося жгучую и непрекращающуюся боль. Во рту снова чувствуется привкус железа, а из глазниц и носа медленно стекает тёмно-алая, почти чёрная кровь. Перед глазами запрыгали тёмно-красные пятна вместе с тупыми рожицами чертей. Больше нет места боли. Больше нет слёз. Больше нет ничего в этом теле. — П-прости меня… за всё. Фраза растворяется в воздухе и цепляется мелкими частицами за когти воронов, чьи душераздирающие крики эхом проносились по лесу. Он падает на бок и закрывает глаза. Песок противно прилипает к коже, а кровь скрашивает и медленно стекает под землю и кристальную воду. Небытие полностью заглотило его. Забрало согревающую любовь и оставило лишь истерзанную оболочку. Пристальный взгляд фиолетовых глаз устало прошёлся по бледному телу с многочисленными и почти засохшими ранами. Ави тяжело вздыхает и глухо шепчет под нос, расправив крылья и потерев переносицу: — Оказывается, даже бессмертные в этом жалком мире — смертны. Какая же всё-таки ирония…