Первая любовь

Столь далёкое, но умещающееся в маленькой ладошке солнце напоминало мелкую серебряную монету. Вокруг парили разноцветные планеты, пролетали бездумно метеориты, оставляя размытую дорожку невесомой дымки, а звёзды подобно светлячкам рассыпались по всему тёмно-синему, почти что чёрному полотну космоса, будто пестрящие в лесной глуши светлячки.  — Ва-ау! Как же это… красиво! — С искрящимися лазурными глазами, в которых отражался целая вселенная без конца и края, воодушевлённо прошептал Лололошка и не сразу заметил, как шар в один миг исчез в чужих руках. Мужчина натянул до локтя тёмные перчатки с еле заметными переливами в сливовый, слегка приспустил увесистую маску на лице, открывая пронзительные, бесконечно пустые фиолетовые глаза с чёрными крупицами и выделяющийся на смертельно-бледной коже ожог.  — Если не будешь слушаться нас с Джодахом, то не сможешь попасть с этот удивительный… мир, — пронизывающий до самых гостей, монотонный и надтреснутый, голос ударил по ушам, но со стороны вызвал лишь восхищение и уверенную в послушании и будущих победах улыбку. — Я вас не подведу!  Приятное тепло разлилось по всему телу, вызывая бурю радостных воспоминаний, ностальгических, но смутных и обрывочных, словно с каждым прожитым днём неизвестные обрывают их ножницами по ниточке, заставляя утонуть в омуте времени.  — Я очень на это надеюсь, — вдруг воцарившую идиллию и покой прерывает строгий и ледяной, точно айсберг, голос позади. Белокурые волосы завязаны в низкий, чересчур прилизанный хвост, на шее висели клык недо-тигра, что обитал сугубо в горах, а одежда больше напоминала тряпьё со времён древневековья. Загорелая кожа лишь подчёркивала статность, а исходящая аура мрака и непоколебимого хладнокровия загоняла в угол, сковывала и давила незримым грузом на плечи, раздавливая в лепёшку, словно назойливого таракана. Междумирец зачёсывает чёрные, точно непроглядная ночь, волосы назад, надевает маску, поднимается и, скрестив руки на груди, впивается змеиным взглядом в Ави, прожигая насквозь или стараясь прыснуть ядом в самое сердце. Такое же чёрствое и холодное.  — Не требуй сейчас от него небесных и идеальных результатов. Он ещё ребёнок, Джодах.  От теплоты и мягкого тембра голоса остались лишь отголоски  — Когда это парень ста лет стал ребёнком, Мэд?  Ангел Смерти деловито подошёл ближе, скрестил руки на груди и снизу-верх оглядел мальчишку, который поднялся с холодной земели. Невинные и искрящиеся даже на свету лазурные глаза с редкими переливами в тёмно-синий, взъерошенные, с редкими застрявшими листиками и завивающиеся на концах волосы отливались сусальным золотом вместе с каштановым цветом, на мертвенно бледной коже рисовались рваными узорами шрамы и вмятины, бóльшая часть которых были прикрыты своеобразными белыми пластырями. Свободная светлая футболка с тёмными шортами до колен висели на худощавом теле хуже мешка картошки. Отряхнув крылья от невидимой пыли и отвращения, Ави впивается мёртвым взглядом в мужчину и бездушно говорит, подобно высказыванию элементарного факта:  — Пора, Мэдисон.  — Нет, Джодах. Он ещё слишком мал! — В один миг отрезает Междумирец и слегка загораживает мальчишку, что с трогательной наивностью наблюдает за ними. — Я не позволю тебе испортить ему детство!  — За него это уже сделала судьба, поэтому тебе я советую просто принять сие факт и не мешать мне сейчас, — стараясь скрыть нарастающую злобу, отвечает Ангел Смерти, слегка оттолкнул мужчину в сторону и, нагнувшись, впивается пустыми глазами в чужие, лазурные, пропитанные добротой и детской наивностью.   — Лололошка, сегодня ты должен пройти одно из наших испытаний, чтобы стать сильным. Ты же хочешь, чтобы другие тебя не обижали и ты мог помогать нам с Междумирцем?  — Джодах, — сквозь зубы лепечет Мэдисон сзади, но его прерывает уверенный в себе голос мальчишки. — Хочу! Очень-очень! — Хорошо, — хмыкнув, Ави хватает Ло за запястье и тянет в дом, пока в спину доносились яростные негодования.  Просторная комната пропиталась приевшимся ароматом хвои и цветущей под окном лаванды. С потолка лениво свисали лианы, на подоконнике, письменном столе из тёмного дуба и в дальних углах по горшкам посажены цветы, начиная с мягкой ромашки и заканчивая олеандрами, родедондронами и другими разновидностями, заполученными из разных миров. Лололошка присел на мягкий ковёр, сотканный из шерсти снежного человека, и с неподдельным интересом наблюдал за мужчинами.  — Джодах, одумайся в конец-то концов! Он ещё ребёнок, как ты можешь его уже отправлять на какие-то задания?! Как ты себе вообще это представляешь? — в открытую возмущался Междумирец, изредка поглядывая на мальчика.  — Мэд, прекращай! Вспомни сам, когда первый раз пошёл в другой мир? Гораздо раньше, чем он! — Ангел Смерти тыкнул пальцем в Ло, нахмурившись и с искрой нарастающей ярости глянул на товарища.  — И что? Это сейчас не имеет вообще никакой вес!  — Имеет. Вы идентичны друг другу, и на это указывает почти всё, — продолжал Ави, зашагав по комнате и начиная собирать в небольшую кожаную сумку необходимые вещи. — Телосложение, крайне быстрое привыкание к любой ситуации, миру и климату, приевшаяся без эмоциональность и…  — Лололошка испытывает эмоции, — сквозь зубы цедит мужчина, скрещивает руки на груди и, впившись пальцами в кожу через ткань, прикрыл мальчика спиной.  — Я знаю и прекрасно это понимаю. Но дело в том, как он их проявляет, — тут же отвечает Джодах, кидает лёгкую футболку в сумку и, развернувшись, застёгивает её. — Разве ты ничего не заметил? Вместо того, чтобы смеяться во весь голос или кричать, как любят делать большинство мальчишек, Лололошка лишь сдержанно улыбается. А во время стычек, перепалок и даже единичных драк либо стоит где-то позади и наблюдает за искрящимися бабочками да пышными растениями, — а то и мимо  проходит, — либо шарахается в самых недрах леса, после чего возвращается весь грязный и до невозможного счастливый с этой искоркой радости в глазах. — И что? Это обычно поведение ребёнка, Джо! Ты совсем уже со своими демонами в голове умом тронулся?! Что вообще за ахинею ты несёшь?  — Это не ахинея, а горькая правда и банальные наблюдения, Мэдисон, — Ави слегка отодвигает мужчину в сторону за плечи, присаживается на колени перед мальчиком и протягивает сумку. — Итак, Лололошка, запомни один раз и навсегда.  Ты — мироходец, что путешествует по совершенно разным и ничем не связанным между друг другом мирам, получает определённые задания и без каких-либо отказов и претензий выполняет их, тем самым восстанавливая баланс Вселеной. Ты всё понял?  Ло, вцепившись в длинный кожаный ремень, поднимает полные непонимания и тупого ожидания лазурные глаза, судорожно сглатывает и кивает, пока внутри разгорается огонь панического страха, отдаваясь слабой болью в висках.  — Прекрасно, а теперь, — Ангел Смерти поднялся, кинул быстрый взгляд на еле сдерживающего себя от всепоглощающего ясного гнева, хмыкает и продолжает, скрестив руки на груди: — теперь, Лололошка, ты отправишься в своей первый мир.  — А Междумирец пойдёт со мной? — Тихо, словно боясь спугнуть птицу на ветке, спрашивает наконец мальчик и поднимается с кровати. Колкое напряжение, что повисло в воздухе, стало давить металлическим прессом. Мэдисон сухо откашлялся, старался подобрать правильные слова, переминался с ноги на ногу, но жалкие попытки оказались тщетны и, как позорно проигравший в важном матче, он опустил голову, сжав губы в тонкую линию. Джодах смахнул невидимую пыль к плеча, поправил выбившиеся пряди, взял Лололошкк за запястье и, пройдя мимо мужчины, ответил безжизненным, давно потерявшим искреннюю доброту и сердечность голосом:  — Нет, мы останемся здесь.  С десяток миллионов звёзд закружили и уносили в медленном танце в глубины удушающей неизвестности. Далёкий, словно из другой реальности, голос о чём-то предупреждал, но в ушах противно звенело. К горлу подступала горькая тошнота, тело обмякло в пространстве, отдаваясь странным и давящим камнем вибрациям.  «Страшно, господи!.. П-помогите!»  Мысли путались в ком, пальцы немели, а внутренности готовы были выбраться наружу и размазаться несуразным пятном на невидимых стенах. Очередной отдалённый крик заставил ещё больше зажмурится, сжаться в маленький комок, в глубине души наивно надеясь и полагаясь на спасение, прижать сумку к груди и ждать.  Секунда, превратившаяся в бесконечность, и мукам приходит конец ровно до момента встречи с холодной и мокрой землёй. Пролепетав что-то невнятное сквозь зубы, Лололошка поднимается на дрожащих рукам, уронив сумку, сплёвывает сгустки сухой крови и, прокашлявшись, поднимает голову. Подобно бесконечно-притягивающей и наполненной незримой энергией чёрной дыре, портал впереди стал блекнуть вместе с искорками и рассеивающими, точно песчинки в пустыне, высокими силуэтами. — С-стойте! — На грани подступающей и колющей иглами горло истерики закричал Лололошка, резко вскочил на ноги и, превозмогая ноющую боль в теле, ринулся вперёд.  Жалкая секунда, и облики раскрошились на мелкие атомы, растворяясь постепенно в пропитанном сыростью и хвоей леса воздухе. Ледяной ветер безжалостно обжог лицо, заставляя волосы встать дыбом, а щёки покраснеть. В груди клокотала тревога, навязчивые мысли царапали стенки черепа, съедали всю надежду на лучшее. Позади послышался истошный крик ворона. Вздрогнув и подскочив на месте, мальчик инстинктивно замер, точно статуя. Болезненное выжидание худшего затуманило мозг судорожной паникой, сердце готово заглушило в один миг всё вокруг, разбивая в порошок рёбра, из глаз рекой хлынули слёзы. Скатывались по щекам, неприятно щекотали кожу и падали на мёртвую землю.  «Я один?..»  Из горла вырываются рыдания. Отчаянные, тихие и до тошноты мерзкие в глубине души. Тело снова пробил холод и судорожный озноб. Несвойственное желание спрятаться за деревом, укрыться листьями и заснуть разгоралось пламенем внутри, но тут же утихало.  — Ты должен быть сильным, несмотря ни на что. Таково твоё призвание.  Хриплый и гнусавый голос эхом пронёсся в голове и улетел невидимой птицей во мрак, укутанный зеленью. Тяжело вздохнув, Ло упрямо, будто бы стирая с лица земли свою истинную, детскую, невинную и излишне доверчивую сущность, вытирает с глаз почти засохшие слёзы, нервно оглядывается, поднимает слегка промокшую от росы сумку и сжимает до боли ремень вместе с верхними краями чересчур длинного пальто. Потерянный и убитый, он сделал первый шаг в непроглядную глубину леса, не зная, куда приведут его скрытые во мраке ветви и доносящиеся из недр истеричные крики птиц. 

***

Столица впервые вымерла под тяжким одеялом судорожного зноя и удушающей жары. Солнце, вышедшее в мир за последние пятьсот лет, лениво плыло по серому небу, стреляя лучами по всему, что попадалось на пути. Они хватали горожан за шеи, впивались заострёнными ногтями в глотки и медленно, словно наслаждаясь муками, заставляли умирать, задыхаясь в подворотне или в шатком домике на окраине с мелким огородом и худощавой коровой с новорождённым телёнком. Пот градом стекал по бледной коже, шелковая рубашка противно прилипала к спине, пиджак зверски сдавливал грудь. Шаги утопали в мокром мху, ветви деревьев проходились по потерявшим былую стойкость и укладку волосам, из-за чего несколько прядей упали на лоб, прилипая. Мужчина сжимает спрятанные в карманах ладони в кулаки до боли, чувствуя как резкий прилив ярости накрывает новой волной. Слишком быстро настал день, когда терпение лопнуло, словно воздушный шар с ледяной водой, которая незримыми последствиями скоро камнем упадёт на голову виновнику. Младшему сыну, чья наглость, казалось, возвышалась на самой вершине Лейна.  — Чёртова ползучая дрянь!  В гуще зарослей царила приятная тишина, пока её не разорвал крик Ивлиса. Сверкающая в лучах заходящего солнца змея впилась в кожу меж большим и указательным пальцами парня, не желая отпускать или как-то поддаваться чужой власти. Пройдя вперёд ещё несколько шагов и остановившись около молодого дуба с подготовленной внизу небольшой ямкой, Агний смерил сына не шибко ободряющим и поддерживающим взглядом, после которого Ивлис, точно голодный зверь, впивается ногтями в шершавую змеиную кожу. Не успев распрыскать яд, Айко отстраняется и продолжает битву с ненавистным всем сердцем человеком.  — Не рыпайся, — цедит сквозь зубы парень, хватает хвост и, растянув животное, подобное верёвке, подходит к отцу.  — Кидай, — сухо приказывает мужчина, убрав руки за спину, — не забудь слегка придушить, чтоб не сбежала.  — Да, отец.  Ивлис садится на колени, морщась от сырости и гнили, с силой сжимает голову и, ухмыльнувшись, кидает ослабевшую шкуру в импровизированную яму. Айко прикрыла глаза-бусинки и прижалась замертво к рыхлой земле, пока старший сын поднялся на ноги и стал искать неподалёку лопату. Агний же, лишённый здравого смысла и души, лишь полный слепой ненависти и желанной мести для младшего сына, бездушно разглядывал то, что прятали на протяжении десяти лет. Чистая и поблескивающая на солнце кожа теперь испачкалась и лишилась своего великолепия, а чёрные, пропитанные кровожадной яростью, глаза-бусинки были полны липкого страха и заветным желанием жить. Еле как прийдя в себя, змея постаралась выбраться из ямы и уползти, но попытка оказалась тщетной, стоило лопате сверкнуть, а холодной земле упасть ошмётками на тело. Пара секунд, что превратились в вечность, и от ямы остался только бугор. Смерив неровность презрительным взглядом, родственники стояли неподвижно, как две статуи, и смотрели, вслушивались в тихое дуновение ветра и отдалённое щебетание птиц, словно всё, что произошло ранее — мираж в цирке уродов.  — Нам пора домой, — говорит вскоре Агний, поправляет пиджак с перчатками и, не удосужившись мельком глянуть на сына, уходит прочь, заставляя траву и мох под собой загореться огоньком и тут же потухнуть, оставив прожжённый участок. Ивлис, сглотнув, в последний раз кинул безжизненный взгляд на ямку, с размаху бросил лопату в глубины леса, отряхнулся и поплёлся, точно верный щеночек, за отцом.  Пока земля продолжала мирно засыпать своим теплым покровом тело Айко, родственники скрылись средь густых и вызывающих лишь животный страх деревьев. 

***

— Где моя Айко?!  Люциус врывается в общую гостиную с оглушительным рёвом, заставляя Мелиссу выронить книгу из рук. Безудержная ярость, что разгоралась с каждым шагом внутри, готова была вырваться наружу.  — Люциус? — С удивлением и лёгким страхом шепчет мать, делает шаг вперёд и прижимает подрагивающую руку к груди, где бешено стучит обеспокоенное сердце. — Мальчик мой, что случилось?..  — Где Айко?! — В ответ кричит парень и переводит полный неконтролируемого, исступленного гнева взгляд на не шелохнувшуюся фигуру отца, что кочергой перебирал тлеющие дрова в камине. — Отец, я спрашиваю, где моя Айко?!  — Люциус…  Мелисса прикрывает рот рукой, стоило сыну стремительно зашагать к мужчине и, толком не осознавая, замахнуться.  Жалкий промах. Агний разворачивается, перехватывает удар и без присущей ему жалости заламывает руку за спину, впившись мёртвой хваткой в тонкое запястье. Парень подавляет истошный крик и закусывает до крови губу, опустив голову и из последних сил стараясь противостоять и дать малейший отпор.  — Агний! — Выкрикивает вдруг девушка, шагает вперёд, но тут же останавливается от прямого и чересчур резкого жеста со стороны.  — Это наш с ним разговор, Мелисса.  — П-прекрати, пожалуйста… Голос противно дрогнул, а горькие слёзы подступили к горлу. Агний нервно сглатывает, хмурится и, чуть ослабив хватку, поднимает леденящий душу, но до необычного обеспокоенный взгляд. — Милая, пожалуйста, иди в комнату. Я поговорю с Люциусом и вернусь. — Н-но, Агний, я… — Мелисса, пожалуйста. Дай мне с ним поговорить, — теряя должное терпение, процедил сквозь зубы мужчина, надеясь на понимание. Девушка бегло оглядывает сына, нервно сглатывает и, до сих пор дрожа от животного страха, покидает комнату на ватных ногах. Тяжело вздохнув, Агний отдаёт сыну желанную свободу, поправляет слегка помявшийся пиджак и прячет руки на спиной. — Могу ли я узнать причину столь бестактного и буйного поведения, Люциус? — Да, чёрт возьми, можешь! Ведь случится же конец света, если мой дорогой отец не узнает причину моей ярости! — Нетерпеливо огрызается в ответ парень, игнорируя пульсирующую боль. — Как ты узнал об Айко?! Где она сейчас и что ты с ней сделал?! — Её больше нет. Ты никогда больше не увидишь её, — словно срубив голову с плеча, ответил преспокойно Агний и перевёл взгляд на корешки книг. — Что?.. Тело парализовало, точно мощным током. В глубине души что-то с глухим треском разбилось, впиваясь острыми осколками впиваясь в грудь. — Ч-что ты сказал? — полушепотом спрашивает наследник и сжимает до нестерпимой боли ладони в кулаки. Ногти мерзко пронзили кожу, оставляя кровавые выпуклости. — Я не попугай, чтобы повторять всё по десять раз, Люциус, — без толики вины отвечает мужчина и с некой скукой смахивает с плеча невидимые пылинки. «Я не верю… Нет, нет! Э-этого не может быть… Я сплю, да?..» По розовым очкам проходиться трещина. Огромная, внушающая и до истошного крика больная. Осколки безжалостно впиваются в глаза, ослепляя. Горячая кровь стекает по щекам, обжигая чересчур пылким огнём, но наследник быстро вытирает лицо рукавом рубашки и с каплей подступившей истерики шепчет: — Ты врёшь. — Не вижу в этом никакого смысла, — тут же, без замедлений и давящих на душу пауз отвечает Агний, разворачиваясь с сыну. — Нет, это не может быть правдой! Й-я не верю тебе, не верю! — Срываясь на отчаянный крик, Люциус стал стремительно приближаться, замахиваясь для точного удара. Сквозь спавшие на глаза волосы видно не многое, но мир мгновение ока теряет свои краски и форму, стоит чужой, увесистой и пылающей губительным огнём, ладони пройтись по щеке. Некогда мертвецки-бледная кожа приобретает оттенки алого, а пульсирующая боль отключает голову с концами. Наследник отшатнулся на пару шагов назад, бездумно глядя куда-то перед собой. «Больно…» — Вон отсюда, — цедит сквозь зубы Агний и выпускает из своей хватки. — Чего?.. — Уставившись на отца пустым взглядом спрашивает парень. — Я сказал вон отсюда, Люциус.  Оглушительный, точно гром среди ясного неба, голос ударил по ушам кувалдой, а щека снова заныла от боли, стоило сомкнуть зубы, прикусив язык.  — Да пошёл ты, — шипит с прямой угрозой и обидой наследник, смахивает слёзы в уголках глаз и, проглотив ком в горле, что до тошноты обжигал жаром и огнём, выбежал из гостиной, с громким хлопком, разнесшимся по длинному коридору, захлопнув стеклянные дверцы.   Задний двор пропитался дождливой сыростью, терпким ароматом только распустившихся цветов и еле ощутимым запахом гари и пепла. Люциус зло пнул первый встречный камень на пути, прошипел сквозь зубы ругательства и наконец без сил упал рядом в пышными кустами сирень и лаванды.  — Ненавижу… Беспричинная усталость накатила волной.  Розовые очки, то долго крепко державшиеся на носу, огромными осколками впились в глаза, принося нестерпимую боль и разочарование. В голове, словно на нескончаемой плёнке, стоп-кадрами вспоминались до изрядной тошноты однотипные дни, наскучившее фехтование, вечное унижение и пустое общество, бесконечно преследующее ежедневно… «Я устал… очень» Щёки загорелись от очередного хлестка ветра в лицо, а волосы встали дыбом. Глаза застелила пелена неминуемых слёз. Гнилая душа снова утопала в океане ненависти и загробного зла, перестав искать желанного спасения.  Вдруг со спины слышится еле сдержанный крик, а раскидистые кусты затряслись, ветки противно ломались под весом неизвестного. Вскочив с места, Люциус бегло отошёл на пару шагов назад, огляделся по сторонам, судорожно вытер слёзы и сжал до колкой боли ладони в кулаки. Невнятный шёпот и шорохи заставляют напрячься сильнее, перебирая в голове возможные варианты развития событий. Беспричинная паника накатывала постепенно волнами, мешая здраво оценивать ситуацию. Вскоре, сглотнув горькую слюну, парень выставил вперёд кулаки, готовый к любой атаке со стороны, и стал медленно подходить ближе к кустам, всё более отчётливее слыша мычание и тихий шепот. — Эй, ты кто такой, а?! — Крикнул Люциус, подойдя ближе, и нахмурился. Вздрогнув, Лололошка замер, точно статуя. Панический страх быть пойманным постепенно осуществлялся, мешая собрать разбежавшиеся в разные стороны мысли. Ком в горле мешал выдавить из себя хоть какой-то звук, не говоря уж про связные меж собой слова, пот градом лился по телу, из-за чего одежда неприятно прилипала к коже. По позвоночнику ударным током пробежался холод, стоило почувствовать сзади чужую ауру из негодований и слепой ярости. — П-пожалуйста, подождите! Я пришёл с миром, честно! — Наконец-таки смог выкрикнуть брюнет через силу и поднять руки вверх, в знак поражения. — Ты кто такой, я спрашиваю?! — Теряя терпение, вновь повторил Де Рос. — Й-я Лололошка! Извините, я нечаянно забрёл на вашу территорию, не зная толком, к-куда мне идти! Простите, прошу!.. Изогнув бровь в немом вопросе, наследник с минуту рассматривал незнакомца, в душе чуть расслабившись из-за нулевой опасности. Каштановые, отдающиеся сусальным золотом при тусклом свете, локоны завивались на кончиках, пальто, что висело на худощавом теле как мешок картошки, вызывало лишь беззвучный смех, а клетчатый шарф лишь добавлял к образу клоунады и циркового фарса. — Встань, — подавив смешок, приказывает Люциус, на что Лололошка послушно поднимается, еле как держась на ватных ногах. — Как ты здесь очутился, парниша? Нервно сглотнув, мироходец, заплетаясь и иногда путая слова меж собой, начал: — Я сын гонца из Вересии. Мой отец тяжело заболел, из-за чего вместо него отправили к вам меня, чтобы проверить как обстоят дела в соседней деревне, доставить необходимое количество зерна и продуктов, а после вернуться обратно, о-отчитавшись господину Агнию Де Росу. Но я немного заблудился, так как впервые на вашей земле и… — Всё, ладно, заткнись. Я понял всё, — поднял в своеобразном жесте ладонь наследник, огляделся по сторонам и, с нескрываемым презрением оценив прикид собеседника во второй раз, кинул напоследок: — Советую тебе убираться отсюда поскорее, если не хочешь превратиться в куклу для проверки копий или же пепел. Лучше уж возвращайся восвояси и там, не знаю, лечи своего папашу. Развернувшись, Люциус вылез из кустов, тяжело вздохнул, шмыгнул носом и сел обратно на землю, продолжая утопать в своих мыслях и болезненном отчаяние. Лололошка сглотнул, с облегчением выдохнул, чувствуя как непосильный груз сбрасывается с плеч, и бегло проверил содержание сумки. «Компас, запасная футболка, карта, бумажки… Вроде, всё на месте.» Поправив шарф, мальчик огляделся по сторонам. Сзади выход в привлекательную, но в то же время до чёртиков пугающую неизвестность, а впереди… «Кто он вообще? Судя по одежде явно сын из хозяев этого дворца… Но почему тогда он тут?» С добрую тысячу вопросов вертелись в голове, мешающие двигаться дальше и оставить до необыкновенного странную встречу позади. Но сердце желало иного. Пылкий и неугомонный интерес проснулся слишком не вовремя, поставив перед Ло тяжкий выбор: уйти или остаться. «Не пожалею ли я?» Вздохнув, он поправляет сумку, сжимает губы в тонкую линию и осторожно выглядывает из кустов, встречаясь с чужой спиной и поникшими плечами. Изогнув бровь в немом вопросе, Лололошка вылезает наружу, отряхивается от веток и листиков и наперекор здравому смыслу и не имеющим должный вес правилам, тихо присаживается рядом. Люциус напрягается, искоса кидает взгляд на мальчика и, усмехнувшись столь опрометчивому и глупому поступку, с толикой сарказма язвит: — Глухой, что ли? Или, наоборот, смелым себя почувствовал? — Да нет, — тихо, точно мышонок, отвечает мироходец, чувствуя как сердце постепенно ломает рёбра, — мне страшно до сих пор, просто я тут заметил… Ты плакал? От резкости вопроса у Де Роса пересохло в горле. Лёгкая паника накрыла несильной волной и противно ударила в голову, заставляя привычный внутренний мир пошатнуться. — Не твоего ума дело, — огрызается он в ответ и прижимает колени к груди, бездумно впиваясь взглядом в ровно выложенные камни. Ло сглатывает накопившуюся слюну, отворачивается и погружается в пучину собственной неуверенности и глупости, что каждую секунду сыпали с десяток вопросов на голову. «Что я вообще делаю? Вдруг нас кто-то увидит и после я попаду в их тюрьму? Сидеть тут на виду с настоящим наследником просто верх сумасшествия! А если он меня сдаст, когда зайдёт во внутрь? Или…» Панический страх накрыл с головой, перекрывая доступ к кислороду. Кончики пальцев задубели, а любой шорох в кустах лишь добавлял масла в огонь. Минуты растянулись в целую вечность… — Айко любила лаванду, — внезапно и без должной на то причины прерывает звенящую и чересчур неловкую тишину Де Рос и начинает рисовать сломанной палкой на гладком камне невидимые узоры. В сердце вспыхнула давняя теплота, приятно обволакивающая чёрствость и агрессию в потерянной душе. Что-то столь родное, мягкое и до невозможного близкое почувствовалось в чересчур честном и удивительно смелым для своих лет незнакомце рядом. — Помню, как я бегал к ней каждое утро после завтрака и постоянно искал этот чёртов цветок, лишь бы она дала себя погладить…  — Она была тебе… очень дорога? — Набравшись небывалой смелости, спрашивает наконец Лололошка, толком не осознавая о ком идёт речь, и внимательно стал изучать чужой профиль, удивляясь болезненной бледности и пепельным волосам, что отдавались серебристым оттенком в мерцающем свете факелов. Люциус с минуту витает в облаках, надеясь получить ответ на вопрос в серых небесах и далёком солнце, сглатывает накопившуюся слюну, бросает палку рядом и, прижав ближе к груди колени, тихо отвечает: — Да. До безумия дорога… По щекам скатилась горькая слеза, стоило вспомнить образ золотистой и самодовольной змеи средь густых кустов в саду. Мироходец нервно сглотнул, опустил по приевшейся привычке голову и, сжав до боли ремень сумки, молча стал обдумывать чужие слова. «Боль, которую нельзя понять, пока не прочувствуешь её на своей шкуре. Боль, что нельзя как-то описать ни в одной книге. Боль, которую испытал… он. Вероятный наследник Даливарики и младший сын самого Агния Де Роса… Господи, к-куда я вляпался!..» Вдруг со стороны выхода послышался хлопок массивной двери и противный скрежет металлических ручек. Подскочив на месте, Люциус вытер рукавом слёзы, выглянул из-за кустов и, ругнувшись, схватил Лололошку за запястье, утягивая вглубь лаванды и сирени. — Заткнись, если не хочешь превратиться в пепел! — Шепотом предупреждает Де Рос и откидывает поближе к стене замка, прислонив указательный палец к губам и выглядывая из-за травы. Ухватившись за место ушиба, брюнет жмуриться, прикусывает нижнюю губу и слегка приподнимается, случайно разглядев из-за ветвей статную фигуру. Один лишь взгляд отражал пустоту, заметные ожоги и внушительные шрамы вселяли ужас, а выглаженный костюм лишь добавлял изящности и власти. — А э-это…  — Тише ты, идиот! — Шипит сквозь зубы Люциус и закрывает чужой рот ладонью. Чересчур пылко и резко, заставив Лололошку прижаться к ледяной стене.  Агний отдал очередной приказ пробегавшей мимо прислуге, тяжело вздохнул, остановился и, окинув быстрым взглядом пестрящий красками и пропитанный терпким ароматом цветов двор, поднял голову к окну над пышной сиренью с лавандой. Несвойственный страх и боль скользнули по непроницательному, не знающему даже банальных эмоций лицу. Мысли и переживания закрыты от лишних ушей и глаз на глубине океана в маленьком футляре, ключ от которого потерялся средь песков обширной пустыни. В копне густых тёмных волос просвечивалась на тусклом свету факелов седина, желваки неприятно ходили туда-сюда, заставляя рефлекторно напрячься и слиться с высокой травой и мрачной стеной дворца воедино. «Чего это он… такой убитый?!» — негодует внутри Люциус, прикусывает нижнюю губу до крови, отвесив себе пощёчину, лишь бы не сорваться на крик и не набросился с кулаками на отца. Тяжело вздохнув, мужчина сжимает сухие губы в тонкую линию, нагибается к кустам только просыпающейся под мерцание языков пламени лаванде, срывает без труда тонкий, напоминающий спичку, стебель, вдыхает слабый приторно-сладкий аромат и, расплывшись в еле заметной улыбке, уходит прочь, чувствуя на себе внимательный взгляд, что впивался и медленно и беспощадно царапал в спину острыми, подобно кинжалам, когтями. 

*** 

«Это невыносимо.  Невыносимо смотреть со стороны на муки родного сына; невыносимо просто стоять, точно закопанный крест в чьё-то надгробие, и наблюдать за тем, как Люциус судорожно, будто бы безумец, сорвавшийся с цепей, колотит Ивлиса; невыносимо больно не иметь должной возможности прикоснуться к нему. Утешить, сказать простое «всё будет хорошо»…  Слишком больно. И, как бы сейчас смешно не звучало со стороны, противно от осознания собственной слабости. Я не смогла помочь моему сыну, когда он в этом нуждался; не смогла обнять его на глазах мужа и старшего сына; не смогла вымолвить и слова; не смогла… вообще ничего. Просто стояла и смотрела. Как же тошно от самой себя. Тошно от одной мысли, какая я никчёмная и ничего не знающая в воспитании и поддержки мать. Я никогда не хотела, чтобы мои сыновья страдали. Желала им только безмерного счастья, светлой любви и сплошной радости. Мне до режущей, точно заточенный нож по живому, боли противно от одной мысли, что сейчас ощущает Люциус после смерти Айко. Всепоглощающую тоску? Бездонное, будто океан Сапфир, отчаяние? Или, быть может, слепую и грохочущую внутри сердца настоящим громом и ураганом ярость?  Я не знаю…»  Мелисса отрывает перо от бумаги и тяжело вздыхает. На тонкие плечи грузом навалилась неимоверная усталость, смешивающаяся постепенно с отчаянием и осознанием собственной не способностью помочь. Внезапно окна, ведущие на балкон, с несвойственным грохотом раскрылись в разные стороны, а багровые шторы стали танцевать и закручиваться на ветру. Вздрогнув, Мелисса случайно обронила перо, инстинктивно прижала к груди дневник и, навострив уши, стала прислушиваться.  — …была моим другом! — вдруг раздаётся крик Люциуса. Немного расслабившись, девушка, подобно грациозной кошке, осторожно подошла ближе, наступила на позолоченный край порога и выглянула. Заплаканное, украшенное впалыми и болезненными синяками под глазами лицо младшего сына исказилось в непонятной гримасе, а бледные ладони, сжатые в кулаки, упёрлись в бока. Мальчик что-то упорно доказывал, не желая мириться с другим мнением, а неизвестных собеседник, тихо сидя средь только недавно расцветших кустов лаванды и сирени, должно быть, внимательно, ловя каждое слово, слушал и непроникровенно наблюдал за чересчур импульсивными действиями и жестами.  Подавив материнское желание окликнуть сына и задать с гуру десяток вопросов, Мелисса расплылась в тёплой улыбке, прижала дневник ближе к сердцу и, чувствуя лёгкую слабость и ломкое, подобно стеклу, спокойствие, отошла на шаг назад, когда ветер безжалостно ударил хлыстом по лицу, оставляя яркий румянец на болезненно-бледных щеках.  — Лисса? — вдруг раздаётся сзади томный, с заметной хрипотцой голос. Вздрогнув, девушка оборачивается и встречается с потускневшими оранжевыми глазами, чей огонь слабо загорался заново стоит увидеть её. Нежную, горячо-любимую, невинную и слишком одинокую. Мягкие волосы, завивающиеся на кончиках, слегка колыхались на ветру, глаза, цвета фальшивого рубина, закрывала отросшая чёлка, а шёлковое платье подчёркивало худощавую фигуру. «Изящна и великолепна… Что-то, всё-таки в этом чёрством мире неизменно.»  Прокашлялись, Агний закрывает дверь, медленно подходит ближе, осторожно, явно боясь навредить, заключает в объятия и, вдохнув до щемящей боли родной аромат полевых цветов и смородины, устало выдыхает.  — Что такое? — Тихо спрашивает Мелисса, кладя подрагивающие ладони на широкую спину.  — Я… устал, прости, — шепчет в ответ мужчина, прижимается ближе и сгорает от внутреннего огня позорной слабости перед той, что перевернула мир с ног на голову.  Девушка лишь понимающе кивает, утыкается лбом в плечо и теряется в удушающих мыслях. Приятная тишина лёгким грузом упала на плечи, погружая их в свои давно забытые миры, в которых когда-то находили желанный покой и слепую радость, отстраняясь от жестокой реальности, серых и ядовитых будней и порочных душ людей. — Агний, зачем ты поступаешь так с Люциусом? — Вдруг спрашивает Мелисса, перекладывает ладони на пылающие огнём щёки и заглядывает в оранжевые, полные противного смятения и колкого страха, глаза. Кончики пальцев задубели, превратились в лёд, внутри всё в очередной раз перевернулось.  — Я, просто… — Агний тяжело вздыхает и опускает голову, накрывая чужие ладони своими, горячими и чёрствыми. — Милая, понимаешь, если мы хотим, чтобы Даливарика процветала дальше, то должны воспитывать и Ивлиса, и Люциуса в строгости, чтобы из обоих вышел должный правитель, а не размазня. Мне ничего другого не остаётся. Тем более ты знаешь, какой Люциус пылкий, самодовольный и самоуверенный мальчишка, который не принимает отказ ни в каком виде. Я лишь стараюсь воспитать из него… достойного наследника и будущего правителя земель.  — Агний…  Девушка тяжело вздыхает, заставляет Де Роса опуститься на колени и соприкасается с ним лбом. Истерзанные сердца забились в унисон, оглушая и мешая утопать в томных, осторожных и нежных касаниях.  — Прости меня.  — Не за что извиняться, милый. Это твои… жизненные принципы и устои, которым ты следуешь всю жизнь. Как бы сильно не была велика моя боль за Люциуса, я не в силах исправить тебя, уже взрослого, самодостаточного мужчину со своими чувствами, проблемами и принципами.  — Лисса, я…  Поток бушующих мыслей прерывает кроткий поцелуй в щёку. Поморщившись от колкости отросшей бороды, Мелисса мягко улыбается и убирает в дневник в спрятанный карман, снизу-вверх бегло оглядев мужчину.  «Она невероятна…» Судорожно сглотнув, Агний поднимается с колен и неловко отводит взгляд в сторону.  — Кстати, под окнами расцвета сирень вместе с лавандой, — наконец прерывает он тишину, что постепенно начала давить на плечи, и достаёт из длинного рукава тонкий стебель душистой лаванды, протягивая девушке. — Это тебе, родная. — Ох, Агний…  Тихо рассмеявшись и заметно смутившись от чужой резкости и заботы, Мелисса любезно принимает мелкий подарок, заворожённо рассматривая лепестки. С минуту покрутив цветок в бледных пальцах, она подняла усталый взгляд на мужчину и спросила, в который раз за последний месяц подмечая впалые круги под глазами и морщины:  — А ты не видел Люциуса случайно, когда срывал лаванду?  — Нет, не видел, — с лёгким раздражением ответил Агний, прокашлялся и заправил выбившуюся прядь пепельных волос. — А что такое?  — Ничего такого. Не бери в голову…  Мелисса слегка приподнимает уголки губ, отворачивается и скользит взглядом по заволакивающимся мраком небу, пока среди пышных кустов под окнами не слышаться колкости и перепалки, а тонкие ветви начинают болезненно хрустеть. «В эту тёмную и звёздную ночь, наверное, Люциус больше не будет умирать в мерзком одиночестве.»