Первая любовь

***

Ветхий деревянный дом, снизу доверху пропитавшийся хвоей и ядрёно-кислым ароматом, от которого хотелось либо уйти к чёрту на куличик за тридевять земель, либо выколоть постоянно слезившиеся глаза и запихать силой в нос чеснок или затычки, скрылся среди величественных сосен и пышных, подобно вечернему платью, елей. Небольшое кристально-чистое озеро с редкими утками-хохотушками, кувшинками и переливающимися на блеклом солнце лотосами отражало целый мир, столь недосягаемый, далёкий и рассыпчатый, точно обожжённый песок в пустыне. Парень касается кончиком пальца, пуская по водной глади дрожащую рябь, слегка искажая бледное, потерявшее былую молодость лицо.  Пепельные волосы, отстриженные слишком коротко, непослушные и разбросанные в разные стороны, колыхались на лёгком ветру и лезли на глаза, что излучали лишь пугающую пустошь и смиренно отчаяние. Впалые и внушающие отвратительную жалость со стороны мешки под глазами добавляли к иссохшему образу сочувственной скудности и показатель низшего клана, что втаптывают в землю, подобно назойливому таракану или мерзкому червю. Тяжело вздохнув, Люциус слепо находит мелкий камень, бездумно рассматривает его со всех сторон, подмечая  мелкие царапины, что напоминали о собственных глубоких шрамах под свободной деревенской, под цвет грязной картошки, одеждой, и кидает в озеро, вызывая новую, более сильную рябь, заставляя стереть, казалось бы, с лица земли стол мрачное и потерянное выражение лица.  — Бастиан, сделай уже что-нибудь, ради святого Зефириона, — тихо просит Фиона, скрестив руки на груди и устало покачав головой. — Он сидит там с самого утра, когда случайно обжог крыло Картеру…  — Я понимаю, дорогая, но что я могу сделать? — …и теперь винит себя за это, несмотря на то, что я всё обработала и повязала гипс. Из минусов Картер проходит так неделю, а может и больше. — Женщина поворачивается лицом к мужу и, нахмурив брови, отвечает, не скрывая сочувствия: — Ты можешь поговорить с ним. Хоть как-нибудь. Как бы смехотворно это не звучало, но слушается он только тебя.  — Фиона…  — Бастиан, я прошу тебя. Мне… очень жалко его. Сначала вся эта шумиха с наследием трона Даливарики, столетнее заточение за свою первую любовь… да к парню, но что в этом плохого? Потом, ты разве не помнишь в каком ужасном, просто кошмарно-пугающем состоянии ты его нашёл в лесу? У меня тогда чуть сердце из груди не выпрыгнуло от одного вида его ран! — Я помню, да…  Мужчина тяжко вздохнул, поправил очки на переносице и кинул усталый, с долей смертельной грусти взгляд на одинокого парня. Перед глазами внезапно пронеслась, подобно ястребу, их первая встреча. Загустевшая, тёмная кровь по всему мертвецки-бледному и чертовски худому телу, пустые, словно глубина океана, алые глаза, тёмные и глубокие, не выражающие по отношению к окружающему миру абсолютно ничего, изодранная в клочья одежда заключённых… От одного воспоминания к горлу подступала тошнота, а в груди зарождался первобытный страх, от которого хотелось выть во всё горло. Скручивал горло в тугой узел, мешая дышать, заставлял забиться в тесный угол и забыть обо всём светлом и радостном. Забирал относительную власть над ничтожно-слабыми людьми и игрался с ними, словно с марионетками в театре кукол.  — Хорошо, я поговорю с ним, — с очередным горестным вздохом говорит Бастиан, разрывая острым копьём вуаль напряжённой тишины.  «Не знаю, правда, о чём конкретно…»  — Я рада, что ты услышал меня, Басти, — с мягкой улыбкой на лице отвечает Фиона, невесомо целует мага в морщинистую щёку и тихо уходит в дом.  Мужчина с минуту всматривается в густую чащу леса спереди, будто бы надеясь что-то да найти, — неизвестное, не поддающееся банальной логике и устоявшимся убеждениям, то, что не сможет увидеть глаз обычного человека, что сведёт крепкий и здравый разум с ума, — вдыхает чистый воздух, обжигающий своим холодом ноздри и лёгкие, в последний раз взвешивает все за и против и медленно, казалось бы, через силу шагает к парню, до сих пор сомневаясь в правильности своих действий под чужим напором.  — Люциус, — шепчет Бастиан, подойдя ближе, прячет дрожащие руки в карманы широких штанов и устало вздыхает, не зная толком как начать уже до боли натянутый диалог, — давай поговорим немного.  Де Рос молча отодвигается в сторону, казалось бы, погружённый полностью в те до боли детальные и точные воспоминания, которые нужно раз и навсегда стереть из памяти. Отстранённый от внешнего, наполненного одним истеричным ужасом и драмой, мира. Забытый родной по крови семьёй и потерянный средь привычных чувств, которые с каждым прожитым исподтишка днём усиливались.  — Ты как, Люци? — Подбирая слова, осторожно спрашивает наконец маг и аккуратно садиться рядом.  — Не смей называть меня так, — тут же вспыхнул ярким огнём Люциус, стоило только снова вспомнить приятный, тихий тембр голоса и очаровательные, бездонные глаза. Колющая ядовитой иглой боль прошлась по рёбрам, задевая ноющее сердце, которое больше никогда не собрать воедино.  — Прости, совсем забыл, что… — Бастиан прикусывает язык, нервно сглатывает и отводит взгляд в сторону, желая провалиться сквозь землю или зарядить в себя раскат молнии за безрассудность и неумение вести обычный диалог. Неловкость, подобно змее, прокралась под кожу, пока толстую верёвку туго завязывали на шее беспокойство и нежелание вредить.  — Так… как ты себя чувствуешь?  Люциус было открывает рот, намереваясь ответить, но останавливается, сжав губы в тонкую линию, устало поднимает голову вверх, пока слегка отросшая чёлка прилипла ко лбу, выдыхает и тихо говорит, чувствуя в грудь нестерпимую боль и разочарование в неспособности повернуть время вспять:  — А сам как думаешь чувствует себя тот, кто лишился сначала любящей, понимающей буквально с полуслова матери, а потом своей первой во всей этой поганой жизни любви, которую и то не смог защитить от лап ненависти и зла?  Бастиан молчит, словно воды в рот набрал. Сердце готово вот-вот разорваться на куски, стоит только представить, почувствовать и с большим трудом осознать ту боль, которую испытал некогда будущий наследник Даливарики. Можно ли вынести подобно? Смириться и спокойно зажить дальше, позабыв о том сладком, тягучем, точно мёд, трепете и волнение, которые накрывали с головой при виде своей единственной любви?  — Вот и не стоит задавать подобные вопросы, если и без того знает ответ.  Де рос прижимает ноги к груди, обхватывает их подрагивающими руками и опускает голову на колени. Бастиан немо соглашается, отводит взгляд в сторону и ненадолго теряется в своих мыслях, до сих пор стараясь до невозможности прочувствовать на своей шкуре то, что испытал парень. — Я хотел умереть, — внезапно шепчет Люциус так тихо, что магу приходится напрячь слух, чтобы расслышать. — Ещё после смерти мамы. Очень-очень давно. Я не мог вынести жизни ни с отцом, ни с братом, которые буквально ломали меня изо дня в день, давали самую грязную, отвратительную работу, втаптывали в землю с головой, даже топили, сдирали кожу, а всё для того, чтобы я заслужил их доверие и доказал, что я достоин трона Даливарики.  Маг с неподдельным интересом перевёл взгляд обратно к Де Росу, удивляясь внезапной откровенности.  — Они… просто слетели с катушек после смерти мамы. Обозлились на весь мир и стали вымещать всю ненависть и ярость на мне, из-за моей очевидной слабости. Наверное, тогда и появились мысли о смерти… не знаю. А может быть, эти мысли были всегда, но их заглушало что-то внешнее. Какая-то мнимая радость и тепло…  Де рос поднимает вверх ладонь, растопырив пальцы, рассматривает с минуту пугающую бледность, а потом кидает взгляд вниз, к сильно выделяющимся и глубоким шрамам, которые вышли на свет из-за приспустившейся футболки.  — Помнишь нашу встречу? Я тогда изрядно истекал кровью и был будто бы в бреду. Постоянно шептал его имя и хотел отправится на тот свет, дабы увидеть его снова. И остаться раз и навсегда рядом, вымолив прощения, которого я и так не заслуживаю. Но попытка не пытка, правильно?  Бастиан медленно кивает головой, в момент вдруг удивившись феноменальной памяти парня.  — Терпеть не могу бессмертие, — Люциус устало вытягивает ноги вперёд, уложив на них ладони, и опускает голову, давая чёлке закрыть глаза, а огрызкам волос сзади пощекотать шею. — Оно передалось мне от отца. Честно сказать, постоянно, когда я оказывался в душащем одиночестве в своей комнате, я хотел, чтобы в скором времени изобрели или нашли яд, который мог убить даже таких, как мы. Бессмертных, что с превеликим удовольствием натянули на себя знамя Лучших и Всесильных. Так раздражает, в самом деле…  На обоих обрушилась тишина. Но не мерзкая и липкая, подобно слизню, а приятная и мягкая, напоминающая воздушное облако.  — Ты скучаешь по нему? — Наконец, собравшись с духом, спрашивает в лоб Бастиан и перевод помрачневший взгляд на водную гладь, что медленно утопала в серости туч.  — Конечно, — без замедлений отвечает Люциус, прижимает колени ещё ближе к себе и, поборов предательские, жгучие замогильным холодом слёзы, всматривается в бесконечный лес, что манил и одновременно пугал. — Я скучаю по нему больше всего на свете.  Маг снова понимающе кивает, словно ему тоже когда-то — около сотни лет назад, ещё в зелёную, наивную и до последнего цветущую молодость, — удалось прочувствовать то же самое. «Даже заклятому врагу такого не пожелаешь…»  Снова тишина. Слегка напрягающая, но, на удивление, остающаяся всё такой же душевной и комфортной. В тихом шёпоте деревьев легко улавливается мелодию успокоившегося ветра, который, проникая сквозь листву, обнимал каждый ствол и шептал о самом сокровенном, не для людского слуха, принося с собой свежесть лесного воздуха, напоенного ароматами хвои и цветов. Птицы в самой глубине сливались с блаженным умиротворением.  Никакой суеты или тревог — только бесконечный мир природы, где каждый вдох наполняет душу спокойствием, а каждый взгляд на зелень окутывает счастьем. «Когда всё успело так резко поменяться?» — Люциус, а что ты будешь делать с тем букетом в своей комнате? — Внезапно вырывает из благоприятной атмосферы Бастиан, что встал с земли и собрался уже вернуться домой.  Помолчав с минуту, Де Рос поднял голову к небу, слегка улыбнулся и прошептал, проводив пустым взглядом чёрную ворону, что пронеслась мимо, точно стрела:  — Пойду сегодня и подарю ему на обрыве, который неподалёку.  

***

Обширное поле в гору, что расстилалось под ногами подобно мягкому ковру, напоминало отдельный мир. Удивительно-фантастичный и далёкий от внешней суеты. За спиной всё такой же, не теряющий даже сквозь столетия животный страх лес, приятное щебетание птиц, вой одинокого ветра и дом, что принял парня с распростёртыми объятиями, словно потерявшегося в трёх соснах сына или внука. Которого горячо любили, принимали и поддерживали, не требуя ничего взамен.  «То, о чём я мог желать исключительно в одиночестве, спрятавшись под одеялом в комнате, что пропиталась мраком и болью…» Поднявшись чуть выше, Люциус окидывает скучающим взглядом такие знакомые, ставшие в некоторой мере родные пейзажи, с высоты птичьего полёта: деревья, кусты, цветы, траву, склоны и горы… И, казалось бы, ещё столько неизведанного, скрытого в глубине чарующего леса. Парень вдыхает свежий воздух, слегка сжимает в ладони иссохший, болезненно выглядящий букет ромашек и садится на самый край, отдаваясь во власть безжалостному ветру.  В памяти осколками разбитого стекла всплывают воспоминания. Столь далёкие, но всё такие же чёткие, словно весь ужас, душащая ненависть и слепая ярость с желанной местью произошли вчера, перемешавшись с приторно-сладкими моментами, что вызывали болезненный трепет и забытую радость.  — Л-люциус! — Вперемешку со сдавленным стоном выкрикивает Лололошка и вздрагивает.  Пропустив мимо ушей жалобы, наследник оставляет неяркий укус, облизывается и, отпустив чужие запястья, спускается к прессу, вылизывая каждый встречный кубик на пути.  — Э-эй, Люц-циус! — Слегка приподнявшись, опять лепечет Ло, хватает пепельные локоны и поднимает чужую голову.  — Что? — Недовольно смотрит собеседник и опять облизывается, до сих пор чувствуя сладостный привкус на губах, пока сердце мироходца пробило внутри четвёртую стену от переполняющих его чувств и возбуждения.  — Т-ты какого чёрта творишь?! Й-я, мы… мы ещё н-не на той стадии отношений! Мысли смешались в ком неуверенности, а слова еле как связывались в стоящие предложения.  — А, да?.. — Уныло отвечает Де Рос и отстраняется. — Прости… видимо, я слишком переборщил в этот раз и, ну… забежал в-вперёд… — Вот бы иметь возможность стать кем-то вроде птицы, — внезапно шепчет наследник, стрельнув взглядом в мимо мчащуюся ворону. — Улететь подальше отсюда, затеряться в голубом небосводе, расслабиться и наконец ощутить ту отчаянно нужную свободу, далёкую и незримую, неподвластную узким человеческим умам, что окружают по всюду…  — Чего это тебя на философию потянуло? — подкалывает спустя пару минут Лололошка и неуверенно пододвигается ближе, остро ощущая исходящий жар и тепло.  — Да рядом с тобой и не на такое пойдёшь, Ло, — отвечает с доброй, лёгкой на ветру усмешкой наследник, переворачивается на бок и захватывает чужие плечи в объятия, нагло утыкаясь в шею и вдыхая пьянящий аромат тёмного шоколада, хвои и свежего озера. Мысли текут своим чередом, темы для разговора уплывают далеко-далеко, не желая тревожить или как-то нарушать воцарившуюся идиллию.  — Я люблю тебя, — тихо шепчет Люциус и невесомо целует брюнета в затылок.  Вздрогнув, Ло бесшумно выдыхает горячий воздух, заметно напрягается и, медленно утопая в приторно-сладких чувствах, отвечает:  — Я… тоже л-люблю тебя…  — Пойдём, я тебе сейчас такое покажу! — из-за плеча оглядывается Люциус, пока на личике мироходца застыли пытливый интерес вместе с предвкушающим чувством уединения. Умиляясь порозовевшим щекам, Де Рос слегка замедляет шаг, выравнивается с Ло и, сцепив ладони в крепкий замок, бездумно говорит с лёгкой улыбкой:  — И да, улыбайся чаще. Тебе очень идёт… — Нравится? — Задаёт вдруг прямой вопрос Люциус, острожно тянет за собой и глупо улыбается, чувствуя снова ту приятную эйфорию и всеобъемлющее счастье.  — Очень… — Отвечает заворожённый пейзажем Ло, послушно следуя за ним. — Где ты находишь такие места постоянно?  — Это секрет мирового уровня! — Смеётся наследник и удобно размещается на бревне, приглашая незамысловатым жестом присоединиться к нему… — Л-люциус, стой же ты!.. — Уже из последних сил и превозмогая сильный кашель, кричит мироходец, спрыгнув на землю.  — Что ещё, Ло?! — На нервах отвечает наконец-таки Де Рос и останавливается, схватив парня за плечи, чтобы тот не упал. — Сейчас совсем не время для разговора! Давай мы выберемся из этого ада и всё обсудим, ладно?!  — Люц-циус, выслушай же меня наконец, прошу! — Перебивает брюнет, опускает голову и упирается ладонями в чужую грудь. Мысли спутались в упругий ком из сомнений и не высказанных слов, что постоянно вертелись на кончике языка, но из-за зверского страха, отвратительного чувства вечной слежки вокруг и постоянных упрёков Ангела Смерти приходилось молчать в тряпочку и медленно умирать от живой ненависти к себе.  — Зачем ты меня спас?! На кой чёрт вообще полез во всё это? — Что? — Глухо, почти без эмоционально, переспрашивает наследник и еле как держится на ногах.  Истошные вопли и душераздирающие крики приближались с каждой секундой, а ведущие в сад окна заполнялись еле видным огнём, что тушился от капель дождя, и единицами людей.  — Да лучше бы я умер на этой плахе, нежели подверг бы тебя опасности!  На глазах наворачивались слёзы, что тонкими струйками вскоре покатились по щекам и слились с утихающим медленно ливнем.  — Что ты сейчас вообще несёшь? — На удивление, почти ровным голос спрашивает Люциус и сжимает ладони в кулаки, царапая кожу ногтями, пока внутри бушует настоящий смерч.  — Что слышишь, Люциус, — отвечает надрывно Ло и поднимает заплаканные глаза, — я не хотел, чтобы ты вмешивался в мою казнь! Я должен был лишиться головы, умереть, чтобы не доставлять проблем… у меня тупо не оставалось да и до сих пор не остаётся другого выбора!..  — Замолчи! — Сквозь зубы командует Де Рос, подходит ближе и отвешивает звонкую пощёчину, что ярким пятном украсила нежную кожу… — Сейчас я даю тебе выбор: либо ты признаёшь кончину своего любовника и возвращаешься обратно к нам, либо отрекаешься от престола вместе с фамилией и уходишь в Небытие.  Слова рассекают воздух наточенными, жгучими ножами, пронзая страдающее сердце. Тысяча демоном кричать наперебой друг другу, разрывают душу и нагло оглушают, пока здравый смысл со зверским, упрямым желанием отомстить — разорвать глотки вместе со всеми внутренностями, а после оставить дрожащие в жуткой судороге тела полыхать в ядовитом огне справедливости — пытались взвесить все возможные за и против.  — Я выбираю его, — надрывным голосом говорит наконец Люциус и гордо приподнимает подбородок… Рано или поздно всё заканчивается. Так, разбиваясь на миллионы крохотных осколков, мешаясь и сбиваясь, перетекало, никогда не останавливаясь, время. Тонкой вереницей событий и воспоминаний выстраивало путь, то и дело имеющий в себе запинки и развилки. Секунды за минутами, минуты за часами, часы за днями, неделями, годами. Всё имеет свой срок. Рано или поздно заканчивались те блаженные мгновенья радости. Заканчивались часы, проведённые с любимым человеком, что заменил весь мир.  Заканчивались и люди, уходя так невероятно быстро и бесповоротно, что временами ты не успеваешь этого понять. Лишь стоишь, глядя вслед размытой фигуре, что рассыпалась на миллионы частиц в пространстве, и удивлённо хлопаешь глазами, не понимая, как подобное могло произойти? В сладостной пелене счастья и наслаждения часто теряешь счёт времени, наслаждаясь каждым быстрым, весёлым мгновеньем. Только вот время безучастно к эмоциям и желаниям. Оно продолжает двигаться, плавно перетекая из спокойного течения в буйную реку. И рано или поздно счастью приходит конец. — Я люблю тебя, Ло, — шепчет Люциус, пока ноги безучастно болтались над пропастью, а волосы развевались на ветру. — Надеюсь, что тебе хорошо там, на небесах, и ты встретился с моей мамой. Мне так хочется попасть к вам, позабыв обо всём, но бессмертие играет злую шутку и удерживает меня здесь, на этой чёртовой земле… Простите. Когда-нибудь, обещаю, я встречусь с вами, крепко-крепко обниму и… Парень протягивает руку с ромашками вперёд, давая ветру забрать иссохшие остатки, которые, подобно пеплу, закружились в мелком вихре, медленно падая в бездонную пропасть, усыпанная миллионами тёмно-изумрудных макушек деревьев, пока на фоне закатное небо играло непривычными оттенками рыжего, сиреневого и ярко-красного. — …навсегда останусь с вами.