Холодные Чёрные воды

Хэ Сюань дремлет среди подушек на непривычной деревянной кровати. Не разрешает себе растекаться, обнимает кокон чёрной воды — слушает, как поскрипывают и шелестят за окном сосны. В Обители Весеннего Покоя действительно очень спокойно — настолько, что дремота постепенно превращается в сон. Топит в умиротворении, в звонком горном воздухе и чистоте ледников. И только обретающий силу и тело демон неуловимо покачивается — будто дышит — в нежных руках. *** Сквозь сон почувствовав пустоту, Хэ Сюань с плеском собирает по привычке растёкшееся тело. Панически смотрит на место, где раньше был кокон из чёрной воды и ничего не находит. На целую бесконечность чувствует, как рушится в бездну мёртвое сердце, а хтоническое отчаяние поднимается из глубин души штормовой волной. И сам почти тонет в нём, но в безумной надежде всё равно вскидывается. Обводит взглядом полутёмную спальню. И чувствует, как на грудь перестаёт давить вся глубина Чёрных вод. Затуманенное паникой зрение проясняется, а вместе с этим исчезают и кошмарные видения неслучившейся трагедии. Ши Цинсюань стоит у зеркала, повёрнутого к окну. Лунный свет льётся снаружи, течёт по телу — мертвенно-бледные тени прячутся на идеальной гладкости кожи. Повелитель Холода больше, чем когда-либо, кажется призрачным. Хэ Сюань больше не хочет — не может — сомневаться в его реальности, и потому встаёт, порывисто оказывается рядом, тянет руки... Неживой и вполне осязаемый Ши Цинсюань падает в его объятия, цепляется за шею и целует. По-настоящему. Невыразимое облегчение окатывает Хэ Сюаня мягкой пеной чистого счастья. Дурманит ощущением тяжести тела, нежными касаниями губ и пронзительной зеленью глаз, сверкающих ярче, чем самые прекрасные изумруды. — Мой смысл. Мой свет. Моё счастье, — тихо шепчет Демон Чёрных Вод, вместо пауз целуя лицо, шею и плечи своего бога. — Сюань, — улыбается Повелитель Холода, с удовольствием подставляясь под поцелуи. — Спасибо, Сюань! Но я одного только не понял... — М-м-м? — Хэ Сюань вопросительно мычит и трётся носом рядом с виском. Целует острое ухо, прикусывает кончик. А руками жадно ласкает такое гибкое и желанное тело: скользит по коже ладонью, выводит очертания ключиц и рёбер кончиками пальцев, рисует линии и символы. — Как... Что ты сделал? — Ши Цинсюань снова поворачивается к зеркалу и ведёт тонкими пальцами по груди. Будто тоже не верит в реальность. — О чём ты? — Ты не видишь? — Повелитель Холода торопливо ловит его за руку, устраивает ладонью на боку. — Шрамы. Их... нет? Хэ Сюань ласково гладит нежную ровную кожу без единого изъяна... И запоздало осознаёт, что жутких бугристых шрамов действительно нет. Никаких шрамов нет. Словно и не было никогда. — Я... — Хэ Сюань не знает, что на это ответить. Не хочет пересказывать весь мучительный процесс починки праха, не хочет пугать отсутствующим фрагментом. — Разве это плохо, что они исчезли? Ши Цинсюань кусает губы и ощупывает предплечье там, где рытвина была особенно глубокой. — ...не понимаю. Они всегда были. С тех пор, как я стал демоном. Хэ Сюань молчит, лаская ладонями живот, бока и бёдра своего прекрасного бога. Радуется самому факту, что Цинсюань жив, цел и невредим. — Похоже, ты исцелил их, пока восстанавливал прах... — задумчиво бормочет Вечный Скиталец. И вонзает когтистую руку себе прямо в грудь. Хэ Сюань вскидывается, чтобы остановить, не успевает — но крови нет, да и Ши Цинсюань абсолютно спокоен. Призрачные пальцы легко входят в плоть и рёбра, ищут за ними что-то. Достают, наконец, гранёную хрустальную жемчужину. Оболочка на ней растворилась, да и не нужна больше: прах выглядит настолько цельным, будто и не раскалывался никогда. Ши Цинсюань поднимает его, разглядывает на фоне луны. Непонимающе хмурится, зажигает духовный огонь — крутит и вертит в его свете, посылая золотые отблески по стенам. А потом поднимает голову и сморит на Хэ Сюаня так благоговейно, будто тот только что создал новый мир. И так же испуганно. — Как... Как ты... Сюань, что ты... — Что-то не так с прахом?! — Хэ Сюань встревоженная вглядывается в идеальную форму граней и не видит ничего, что могло бы так взволновать Цинсюаня. Но на всякий случай напрягается в ожидании худшего. — Он... Посмотри, он же... Целый! — Цинсюань протягивает жемчужину и в жёлтом свете духовного огня выглядит полным безумцем. — Цинь-Цинь... Прости, — Хэ Сюань отводит взгляд и не может найти в себе сил вновь коснуться чужого праха. — Прости, но я не смог найти все фрагменты. Из-за моего промедления и бессмысленных споров с Его Высочеством один из осколков, видимо, разрушился. Из-за этого там остался слишком серьёзный скол. Я залатал его своей костью и кровью, чтобы он вновь стал цельным и мог удерживать в себе твою душу, но... Я виноват перед тобой и пойму, если... Щи Цинсюань нервно смеётся. Хихикает сначала, улыбается криво — а потом падает лбом на плечо Хэ Сюаню, обнимает и просто смеётся, истерично и всхлипывая, плотно сжав в кулаке восстановленный прах. — Я... Прости меня. Любовь моя, но ты сотворил невозможное. — Цинсюань вытирает невольные слёзы. — Его не было там никогда! Кусочка, о котором ты говоришь, никогда там и не было! — Как «не было»? В каком смысле «не было»? — Хэ Сюань с недоумением смотрит на своего бога, опасно балансирующего на грани истерики. И ничего не понимает, но хребтом чувствует неладное. — Мой прах никогда не был целым. То, как я умер... Никто бы не нашёл всех частей. — Как это произошло? — после долгой паузы спрашивает, наконец, Хэ Сюань и упирается подбородком в плечо. Обнимает за пояс, крепко прижимает к себе, боясь хоть на мгновение выпустить своего бога из рук. Что-то подсказывает: несколько лет назад Цинсюань бы занервничал. Испугался. Попытался перевести тему, отказался рассказывать. Теперь... Теперь Ши Цинсюань не опускает плеч, не собирается прятаться. Делает глубокий вдох, прогоняя остатки смеха — и на выдохе текучей водой освобождается из объятий. И словно из-под тонко-ломкого льда улыбается. Свет духовных огней отблеском весеннего солнца играет в глазах, и нефритовая зелень сменяется звериным золотом. Седина в волосах напоминает волчью шерсть. — Налей нам чаю, Сюань, — просит Повелитель Холода, совершенно по-человечески обходя спальню и доставая из шкафа тёплый халат. Хрустальный шарик праха исчезает в рукаве. Хэ Сюань хочет спросить, как позвать слуг, чтобы принесли чай, но чувствует в кувшине на низком столике у окна совсем не воду. Удивительно: призраки обители позаботились, может, даже не один раз. Не испугались присутствия Непревзойдённого. Настолько верят ему? Или вере Цинсюаня в него? Холодный чай льётся в пиалы, а Ши Цинсюань устраивается на подушках, закутавшись в халат. Хэ Сюань опускается рядом и, подумав, тоже одевается: чёрный шёлк нижних одежд растекается по коже, повинуясь одному лишь желанию демона. — Когда именно ты перестал за мной следить? — Когда убедился, что ты перестал искать смерти, — нехотя отвечает демон Чёрных Вод. — Значит, через пару лет. Но, может, помнишь, что меня очень любили те люди. — Мне не было дела до других людей, мой свет. Я наблюдал только за тобой, а что творилось вокруг мне было безразлично. — Хэ Сюань недовольно хмурится, но не может вспомнить ничего важного для себя из тех лет. — Тогда поверь так: любили. И это было не мимолётное чувство. Случившееся в столице забылось и обросло легендами, но сохранилась вера в то, что я могу защитить и помочь. Пятнадцать лет я прожил, заботясь о тех, кому некуда было больше идти. У нас даже поселение получилось своё, подальше от столицы, в ничейных горах. Там оставались те, кто не прижился бы у других: слабые, неспособные просить и обманывать... «Бесполезные». Но были и те, кто покрепче, кто просто шёл за мной и верил в меня без всяких божественных сил. И мы жили. Летом странствовали, собирая запасы, зимой собирались все вместе. Даже землю начали немного возделывать. Еще пару лет и, может, перестали бы бродягами быть. — Ши Цинсюань улыбается грустно и отпивает холодный чай. Пиала в его руке покрывается инеем. Хэ Сюань не перебивает. Ничего не спрашивает. Даже не двигается: слушает так внимательно, что забывает дышать, слишком увлечённый откровенностью своего... возлюбленного. — В тот год нам не повезло. Холодная осень, неурожайное лето. Себя бы прокормить, где уж там подавать нищим. Зима... — Ледяная корка поднимается по бледной руке, но Цинсюань этого не замечает. — Пришла рано. Холодная, жуткая, а запасов собрали — сущие крохи. Люди начали сомневаться, шептаться, что у нас много ртов. И... я бы понял, если бы случилось то, что должно было случиться, но... Не успело. Никто не откликнулся на молитвы в жалком храме поселения нищих. Ни когда начали умирать от голода, ни когда с гор спустился вьюжный змей, привлечённый крохами нашего тепла. Хэ Сюань мягко касается заиндевевшего запястья и невесомо гладит — привлекает внимание утонувшего в воспоминаниях бога. Или всё-таки демона? Ши Цинсюань удивлённо смотрит на свою руку, и лёд, поднявшийся почти до локтя, рассыпается с тихим звоном. Хэ Сюань всё ещё молчит — не знает, что стоит говорить в таких случаях, да и стоит ли говорить вообще. Боится спугнуть такую щемящую искренность неуместным комментарием. Не хочет всё опять всё испортить. — Да и не успел бы тогда никто прийти. И я тоже... Знал ведь, как и где заводится всякая дрянь. Своими руками ведь уничтожал, а тут... Забылся, поверил, что я человек, и ошибся. Подвёл тех, кого должен был защищать — снова. — Цинсюань крутит в руках опустевшую пиалу. Простую, из обычной глины и совсем не идеальную — явно руками смертных сделанную. И молчит, погружаясь в острую горечь, тонет в пучине застарелых сожалений. Молчит, не собираясь с мыслями, но потеряв всякий смысл рассказывать. Хэ Сюань лучше всех знает, что это такое — десятилетиями молчать о своей боли. О том, какое ядовитое гнездо она свивает под сердцем. И потому осторожно забирает из ледяных пальцев пиалу и наполняет чаем. Прежде чем вернуть, заставляет воду согреться. — Да, ты прав, — отвечает на неозвученное Цинсюань, обхватывая тёплую глину. — Я и сам бы хотел закончить. Эту историю ты первый слышишь. — Спасибо, мой свет. Что доверяешь мне свою боль, — Хэ Сюань мягко касается худого плеча и вновь застывает, весь обратившись в слух. — Мы уходили из поселения быстро. Те, кто мог сражаться и кто не смог идти, остались отвлекать змея. Остальные ушли со мной. Я думал, выйдем к городу, и всё наладится. Что небольших запасов серебра хватит, чтобы продержаться. Но зима была настолько голодной, что мы остались у ворот. — Вас не пустили? — Нет. Мы нашли убежище в лесу. Думали переночевать и двинуться дальше. Только судьба решила иначе. Напомнила мне, что я ещё не всё искупил. Что я не заслужил просто жить. Вечный Скиталец Идущий за Холодом запивает тёплым чаем горечь несправедливости. Обида чёрной морозной тяжестью висит в воздухе, собираясь вокруг свирепого демона. Вина давит на плечи и отголоском ненависти вгрызается в рёбра — почти ощутимо, хотя Хэ Сюань просто сидит рядом. И чувствует: это не всё. — Но ты спрашивал, как я умер. Так вот, меня просто волки загрызли. — Нервная улыбка пробегает по бледным губам. Хэ Сюань, поддавшись порыву, ловит ладонь своего бога и крепко сжимает в своей. Поддерживает как умеет, выражая своё: «я рядом», без слов. И отчаянно борется с желанием обнять, прижать к себе и нежно баюкать, пока не уляжется злая боль в его сердце. Знает, что не поможет, но... — Той зимой голодали не только люди. Волки — я никогда такой большой и озверевшей стаи не видел — были рады сытному ужину. Они даже огня не боялись, а мы... Что могут сделать калеки, женщины и дети против зверей, обозлённых от голода? — Ши Цинсюань рассказывает буднично, и только марево тьмы становится гуще и гуще. — Я умер не сразу, и съели меня последним. То ли не повезло, то ли тело ещё помнило, что было божественным. Не знаю. Помню, как смотрел на гаснущий факел и тёмный снег. Слушал, как умирают люди, которые верили, что я их смогу защитить. И ничего не мог сделать. Ни я сам им не помог, ни Небеса. Слезы хрустальными льдинками замерзают в глазах и падают, разбиваясь беззвучно. — Я пришёл в себя... Не знаю, когда: кровь успела замёрзнуть, на трупах лежал снег, а стаю пришлось потом поискать. Я обрывками помню то время. Помню, как ненавидел, как убивал, убивал, убивал... Помню, как сожрал всех волков, помню себя на воротах города, который нас не пустил... Помню, как собрался в какое-то тело, как собрал свой прах — но так и не нашёл его часть. Только к вьюжному змею я тогда не сунулся — опомнился, вспомнил. Наведался через год. Небесные идиоты о нём так и не позаботились — позаботился я. Похоронил то, что осталось от поселения. Но это уже не важно, это ведь не про смерть. Ши Цинсюань тускло улыбается и сам наливает чай руками, раньше испещрёнными глубокими шрамами. Ранами от волчьих зубов. — Важно. Всё важно. Потому что это про тебя, — выдыхает Хэ Сюань. Забирает из ледяных пальцев пиалу и всё-таки утягивает Ши Цинсюаня в объятия. Прижимает к себе и нежно гладит по голове подрагивающей ладонью. Боится считать, сколько раз угрожал сожрать. — Это... И про тебя тоже. Наверное. Мне так казалось — кажется. — Почему про меня? — непонимающе переспрашивает Хэ Сюань, нежно массируя затылок Ши Цинсюаня кончиками пальцев. — Для меня тогда не существовало ничего, кроме холода и голода. И обиды. Тебе это должно быть знакомо. Половину первой зимы я провёл под водой — ждал, не станет ли она Чёрной, не добьёт ли. Когда смог немного соображать — к весне — понял, что мне ещё не позволено умереть. Что не заслужил, видимо, окончательной смерти. Как-то смог воплотиться окончательно, через год получил имя, тогда же меня нашли Его Высочество и Искатель Цветов... Ну, а дальше ты знаешь. Демон Чёрных Вод смущённо признаётся: — Я в то время, скорее всего, спал. Я вообще почти всё время спал после того, как перестал за тобой наблюдать. Думал, месть подарит мне облегчение и, может быть, упокоение. Но ошибся, как видишь. Ши Цинсюань молчит, снова проваливаясь в воспоминания, но Хэ Сюань не собирается больше оставлять его с ними наедине. — Если ты ждал, что я убью тебя, то зачем сам полез ко мне в пасть, да ещё и призрачным огоньком? — Надеялся, что убьёшь. А потом... Ох, — Цинсюань почти смущается. — Это та ещё глупость. Я несколько лет бывал на празднике Нового года, и тебя там никогда не было. А я в голове кучу разговоров заготавливал, между прочим! И всё думал, как это грустно — встречать Новый год одному. И однажды спьяну поспорил с Хуа Чэном, что даже Непревзойдённый не поможет мне попасть к тебе в гости. — Мимолётная весёлая улыбка обнажает клыки. — Ну, как спьяну. Я это полгода планировал! — Дурак, — фыркает Хэ Сюань. — Безрассудный, отчаянный, смелый, но дурак. — И бестолочь, — Цинсюань улыбается и опускает взгляд на руки: идеально ровные запястья, лишённые шрамов. — Ну что, ты доволен, господин Черновод? Ты сотворил чудо, достойное Непревзойдённого. — Я счастлив. Но не потому, что избавил тебя от шрамов и увечий — я полюбил тебя не за внешность. А потому что ты здесь, со мной. Жив и полон сил. — Я тоже тебя люблю, — Цинсюань фыркает, доставая из рукава хрустальный шарик. Крутит его, ловит гранями блики. И прячет в собственном сердце. — Мы теперь связаны гораздо сильнее, чем раньше. Знаешь, что это значит? — М-м-м? — Хэ Сюань легко целует свое чудо(вище) в висок и заинтересованно молчит, ожидая продолжения. Предчувствуя что-то особенное, что-то очень в стиле Ши Цинсюаня. — Что ты застрял со мной еще минимум лет на тысячу! — Повелитель Холода звонко смеётся, и Повелитель Штормов в ответ широко улыбается. Почему-то верит, что теперь у них всё точно будет в порядке.