Эра абсолютного счастья

Наутро Тийфан проснулся как всегда затемно, чтобы послушать, как Гервиль возвращается из Института. Сидя в постели — он стелил себе в большой комнате на диване — Тийфан прислушивался к отдаленному рокоту, постепенно нарастающему. Задребезжали стекла, в окно ударил ослепительный свет — сначала белый, потом оранжевый и затухающий красный; шум на несколько мгновений стал оглушительным и резко прекратился. Тийфан услышал, как зашипела, открываясь, дверца летательного аппарата, потом заскрипела дверь гервилевского дома — «вагончика», как в поселке называли эти прилепленные друг к другу деревянные домики: Гервиля определили в тот, что побольше и ближе к центру, Тийфан с матерью жили в хвосте «поезда». Тийфан улегся обратно. Глядя на тихо горящий в темноте циферблат часов, он пытался вообразить, как Гервиль снимает пальто, шерстяной клетчатый шарф, шапку, эти свои полусапоги на тонкой подошве, в которых он живо отморозил бы себе ноги, если б не просиживал время напролет то в летательном аппарате, то в кабинете в Институте. Тийфан задумался, как Гервиль разувается стоя: ему ведь и ходить явно нелегко, не то, что стягивать с себя обувь, балансируя на одной ноге в тесной прихожей, в которой не повернуться. Может, он сперва проходит в дом, разувается сидя и потом вытирает за собой. Тийфан представил, как помог бы ему высвободить ноги из полусапог — Гервиль держался бы за его плечо — потом, поддерживая, довел бы до кресла-кровати, развернул бы плед, пока Гервиль переодевается из костюма в домашнее, и подложил бы ему под спину подушки. Или нет — Гервиль же работал всю ночь, утром он отсыпается. Надо уложить его в постель, опустить рулонную штору, подать запрещенные наушники, чтобы не мешало несмолкающее снаружи радио; осторожно выйти и устроиться в кресле-кровати, дожидаясь, когда Гервиль проснется. Тийфан так ясно нарисовал все это в своем воображении, что в полусне ему показалось, что он проделывал этот ритуал множество раз. Он отчетливо видел кровать, прикроватную тумбочку, будильник, стакан с водой, капли и уже плоский тюбик мази; новый, недавно купленный в райцентре, коврик на полу, такую же новенькую рулонную штору, не пропускающую дневной свет, прачечный отсек в стене для стирки, сушки и хранения одежды, и там же, за ничем не отличающейся дверцей, — санитарная станция: сухой душ и туалет. Он даже увидел пластинки с записями каких-то безликих людей в стандартных двух держателях над кроватью; если подойти поближе, можно узнать среди них Гервиля — Гервиля из прошлой жизни, молодого, думать не думающего об Институте, «фронтире», кресле-кровати и Тийфане. Тийфан не станет подходить ближе и рассматривать записи. Он окинет взглядом спящего Гервиля — Гервиля из настоящего времени, в котором мало что осталось от того, с записей. Возможно, даже присядет на краешек кровати и будет смотреть, как поднимается и опускается грудь, как тяжело лежащая на груди рука безотчетно сжимает одеяло, как рот приоткрывается во сне, вздрагивают рыжеватые ресницы, и все его черты становятся мягкими, размытыми в полумраке, какими-то беспомощными… Если по правде, Тийфан никогда не бывал в спальне Гервиля; штору Гервиль обыкновенно держал опущенной, поэтому Тийфану не удавалось заглянуть внутрь, даже когда он днем проходил мимо. Из громкоговорителей грянули бодрые утренние позывные. Тийфан вскочил на ноги. Под музыку для зарядки заправил постель, обдал себя очищающей пылью из душа, оделся, разогрел завтрак — мать тоже встала, и они поели в тусклом свете кухонного отсека, достаточном только для того, чтобы кое-как угадать очертания посуды и снеди. А за окном по-прежнему было черным-черно. Вдвоем они вышли в промозглое утро, которое и утром-то не назовешь, и дошли, держась друг за друга, до почты: прошлой зимой мать упала и сломала руку, и с тех пор боялась ходить в потемках одна, когда ударяли морозы. Они с грехом пополам поднялись по трем ступенькам, бугристым из-за наросшего снега, твердого, как камень. Мать кое-как отперла дверь — руки в рукавицах не слушались — и Тийфан зашел за ней: решил расчистить в конце концов ступеньки, а то куда это годится. Он провозился с оттаиванием ступенек до того, когда совсем рассвело. Поселковые шли мимо него к остановке институтского автобуса, здоровались, а многие хвалили, какой он молодец — помогает матери, так что Тийфан даже не замечал, что промерз до костей и надышался едкими парами противообледенительной жидкости. Было бы здорово, если бы Гервилю зачем-нибудь понадобилось на почту — тогда бы Тийфан помог ему залезть по скользким — теперь уже от противообледенителя — ступенькам, а то куда ему, с его-то хромотой, карабкаться самому. Интересно, ждет ли его Гервиль? Конечно, ждет, даже во сне наверняка помнит, что Тийфан обещался прийти — ведь сам Тийфан и во сне не забывал. Ждет и тревожится, вдруг Тийфан передумал. Вот бы подсмотреть сейчас за ним, увидеть, как он места себе не находит, волнуется и надеется — и на кого? На него, Тийфана! И Тийфан одним своим появлением может его осчастливить. — Я пойду загляну в Ракету, — сказал он матери. — К учительнице твоей, что ли? — Да, к Ние. Вот, сладкий подарок забыл вчера доставить. — Тийфан взял шуршащий серебряный пакет, перевязанный цветной бечевкой, и пошагал через центральную площадь, мимо магазина, остановки, с которой автобус каждое утро забирал дневную смену работников Института, а раз в неделю приезжал междугородний из райцентра, мимо пустующего сейчас летнего ларька, медпункта и детской площадки, и вышел на широкую, недавно проложенную дорогу к общежитию. Общежитие тоже было недавно построенное, еще чистое, нарядное, как и всё в поселке — Тийфану нравилось поглядывать на эту единственную в округе многоэтажку, больше похожую на космический корабль, чем на жилой дом. Она устремлялась ввысь, сверкая на белом зимнем солнце окнами-иллюминаторами, и музыка, несущаяся из громкоговорителей по краям дороги, как нельзя лучше ей подходила: быстрая электронная композиция, побуждающая сограждан к трудовым подвигам. Он поднялся в лифте на седьмой этаж — двери лифта, открывающиеся прямо в комнату, не блокировались, да здесь и не принято было запираться. Отдал сладкий подарок подлетевшей к нему девочке, посидел с Нией, за которой он тогда вроде как ухаживал: Маттис, ее будущий муж, приедет в поселок только через два года. Про сладкий подарок он наврал, что забыл: ничего он не забыл, просто вчера Ния работала и не увидела бы, что он его принес. А сегодня — вон сколько радости. Лучшая пора — праздничная: все ему рады, все благодарят, как будто это лично он, Тийфан, дарит им подарки и открытки, пишет теплые слова в телеграммах, собирает посылки. Даже не приходится ничего дарить самому. Он вызвался помочь Ние разобрать вещи — они только-только переехали сюда из барака — и так, раскладывая книги, развешивая одежду, настраивая бытовые аппараты, играя с пятилетней дочкой Нии, провел время до обеда. Конечно, Ния предложила поесть с ними, и он опять отвлекал девочку, пока Ния преобразовывала пайки. Потом они ели, уговаривали поесть дочку, убирали со стола, пили чай. Короткий день начал клониться к вечеру. Тийфан распрощался. Зашел в лифт под детский крик — девочка не хотела отпускать веселого гостя — и поехал вниз, глядя сквозь прозрачные стены лифта, как зажигаются фонари по краям дороги, на центральной площади и в сгрудившихся вокруг площади постройках — такой теплый, зовущий домой свет. На полпути лифт остановился, впуская семью работников Института, которые отработали ночную смену, а сейчас собрались в гости в «вагончики», и они немного поговорили о гостях, о Ние и как это великодушно со стороны Тийфана помогать самостоятельной матери, как государство постановило называть незамужних женщин с детьми. Институтский — веселый, моложавый отец семейства — так и выразился, «великодушно». Все вместе — Тийфан, работник Института, его жена, теща, двое нарядных детей и младенец — они вышли из лифта и разговаривая, смеясь, под музыку из громкоговорителей дошли до «вагончиков». — Давай с нами! Что тебе, молодому, одному весь вечер куковать? — Нет, спасибо, меня согражданин Гервиль зайти попросил, — произнес Тийфан с необычайным удовольствием. Раньше он бы поплелся за ними и сидел бы за чужим столом, слушал чужие разговоры, старался съесть побольше, но так, чтобы казалось поменьше, и потом еще долго бы гадал, что творится на душе у этих малознакомых людей. Он не торопясь пошел вдоль «вагончиков», поглядывая на окна: было занятно ухватывать мимолетным взглядом обрывки чужого быта, похожего на их с матерью, но все-таки другого. Другие люди с их другими жизнями, привычками и заботами; тепло чужих окон. Тийфан дошел до конца «поезда», зашел к себе домой и, не зажигая света (лучше сохранить свет для вечера, когда мать вернется с работы), разделся. Справил нужду, брызнул на губку антисептическим гелем и протер подмышки и между ног. Помыться как следует Тийфан не мог: банный день им определили на послезавтра, а дневную норму очищающей пыли они с матерью уже потратили с утра, осталось только совсем немного для рук. Зато у Тийфана было припасено чистое исподнее — он всегда следил за тем, чтобы у него лежал свежий комплект. Переоделся, снова обулся и накинул тулупчик. Включив на минутку лампу в прихожей, посмотрел на себя в зеркало — маленькое стандартное, квадратное без рамы, а не такое красивое старое зеркало, как кто-то из институтских подарил Гервилю на новоселье. В стандартном зеркале все отражались без прикрас — Тийфан с досадой отметил, что красная сыпь, которой покрылись его щеки и подбородок через пару дней после автоматического бритья, побледнела, но так и не прошла, а некоторые точки еще и превратились в крохотные гнойнички — так и подмывало выдавить. Тийфан щелкнул выключателем. Хотя бы не сухие шелушащиеся пятна, какими его обсыпало в Листвице, — и на том спасибо. Когда он вышел из дому, уже стемнело. Диктор по радио зачитывал новости — что-то о продвижении наших войск на Южном фронте, героических поступках, обороне и взятии деревень, о которых Тийфан никогда не слышал и никогда, наверное, больше не услышит. Иногда он развлекал себя мыслью, не выдумывают ли на радио эти названия и события, чтобы чем-то занять эфир. Добравшись до домика Гервиля, Тийфан постоял, прислушиваясь, но громкоговоритель располагался здесь так близко, что Тийфан не слышал ничего, кроме поставленного дикторского голоса. Он постучал в окно. Дверь открылась не сразу — Тийфан успел представить, как Гервиль, с трудом поднявшись на ноги, спешит, прихрамывая, из большой комнаты в прихожую. На этот раз он был одет не в халат и пижаму, а в тонкую шерстяную водолазку и домашние брюки. Тийфан про себя усмехнулся: только у Гервиля могли оказаться домашние брюки! Брюки были серые, и водолазка тоже серая, но светлее и с серебристым отливом, того же оттенка, что и глаза. Все это серое, мягкое, серебристое очень ему шло, и Тийфан догадывался, что Гервиль знает — оттого и смущается еще больше. С любопытством экспериментатора Тийфан выпалил так, будто не удержался, — хотя на деле выверил каждое слово: — Ой, согражданин исследователь, какой вы сегодня! Вы гостей, что ли, ждете? Гервиль спрятал глаза под ресницами — Тийфан вновь удивился, какие они длинные, пусть и светлые. — Я тебя ждал, — ответил он тихо и просто. — С самого утра, знаешь ли, Тешенька. — Я подумал, вам сперва отоспаться надо. — Тийфан, разувшись и повесив тулуп на крючок — шапку он не надевал — прошел мимо Гервиля в комнату. — Ну, и дела были. Матери помочь, потом Ния позвала к себе новую комнату обставлять — знаете Нию, учительницу? — дочка у нее пятилетка тут по поселку бегает. — Нет, не имел чести, — отозвался Гервиль как-то принужденно. Тийфан взглянул на него и хохотнул. — Вы не подумайте, она ко мне не пристает! Она не такая, она порядочная. — Вот как. Тийфан, повернувшись к нему всем телом, взглянул ему прямо в лицо. — Вы не сердитесь на меня, Гервиль. Я хотел бы прийти пораньше. Честное слово. Думал о вас со вчерашнего дня. — Он положил обе руки Гервилю на грудь, наконец-то пробуя на ощупь шелковистую ткань водолазки. Гервиль вздрогнул от прикосновения, сделал движение, будто хотел отпрянуть, но остался стоять на прежнем месте. — Ты сказал, порядочная, а мне мгновенно пришло на ум, что я… ведь я, Теша, я сам поступаю непорядочно. Как ни взгляни, я только… путаю тебя, время твое отнимаю. Жизнь твою, молодость… Сам не жил, и тебя пытаюсь… — Молодость! — перебил его Тийфан, искренне недоумевая. — Да чего она тут стоит, моя молодость? Мне, может, жить стало хотеться, как вы мне попались. Я, может, утром снег оттаивал, и мне даже мерзнуть было веселее, потому как я знал, что вы меня ждете! Гервиль прыснул — натурально прыснул, как мальчишка. — Веселее… мерзнуть? — Ага. Небось, никто не делал вам таких страстных признаний? — Тийфан все еще держал руки на груди Гервиля; в возникшем молчании он скользнул ладонями вверх, на плечи, по водолазке, такой приятно-гладкой на ощупь, и поцеловал его в губы. У Гервиля перехватило дыхание. Тийфан почувствовал, как весь он будто окаменел, и слышно было, как лектор на радио рассказывает об истории домашнего музицирования. «С появлением в домах граммофонов большой популярностью среди населения стали пользоваться…» Тийфан отпустил Гервиля. Тот дернулся, заморгал, как будто очнулся; бросил на Тийфана какой-то странный, больной взгляд — то ли отчаяние было в нем, то ли покорность — и вдруг, взяв лицо Тийфана в свои ладони, жадно ответил на его поцелуй. Тийфан опять поразился его неожиданной силе — или не силе даже, а… требовательности? Пылкости? Ему никогда не пришло бы в голову, что Гервиль способен обхватить его — его всего — и уложить, подмять под себя, навалиться всей своей тяжестью и целовать, не давая глотнуть воздуха. Тийфан даже не сразу осознал, что лежит на кресле-кровати; а осознав, усмехнулся про себя: вот ведь, пригодилось, зараза, не зря спину надрывал! Он очутился в густом гервилевском запахе — раньше он чувствовал лишь отголоски, теперь же по-настоящему дышал этим терпким запахом одеколона, капель, ароматизированной очищающей пыли и чужого тела. Тийфан никогда не ощущал другого человека так ошеломляюще близко. Чужое сердце бухало словно в его собственной груди. Чужое дыхание смешивалось с его дыханием. Чужие пальцы, сплетающиеся с его пальцами, чужая кожа, липнущая к его коже, ноги, колени, твердое, набухшее между ног… Тийфан почувствовал, что переполняется. — Что ты, Теша, что с тобой? — услышал он изменившийся, как будто и не гервилевский вовсе, голос Гервиля. — Ничего, я просто… — он высвободил руку, утер выступившие слезы, — …просто удивительно, что я вам нужен. Он притянул Гервиля к себе, уже сам, по своей воле, окунаясь с головой в эту близость, настолько мучительную, что казалось — его сжигают живьем, плавят, сплавляют воедино с другим человеком, так что отныне и не разделишь, и не различишь, где кончается один и начинается второй. Содрогаясь, он принялся стаскивать с себя одежду. От ничем не подоткнутого окна тянуло холодом, но Тийфан не чувствовал; хотелось содрать с себя не только одежду, но и кожу. Он скинул на пол штаны вместе с подштанниками и опять рухнул на спину — жесткий ворс кресла прошелся по обнаженному телу. Сквозь пелену слез, застилающую глаза, он посмотрел на большую фигуру Гервиля. Тийфан знал, что тот его рассматривает — а он и хотел, чтобы Гервиль смотрел, чтобы он его видел вот таким, без ничего, каким никто никогда не хотел его видеть. — Тешенька. Хороший мой, — прошелестел Гервиль. Тийфан почти физически ощущал, как его взгляд ползет по соскам, животу, члену. — Ну же, — попросил Гервиль все тем же чужим сдавленным голосом. — Покажи мне. Тийфан опустил руку на член. Думал не торопиться, но рука двигалась будто сама по себе, быстро и сильно, проводя ладонью по головке. Тийфан выдыхал сквозь стиснутые зубы. Хотелось зажмуриться, но он упрямо смотрел Гервилю в лицо, старался заметить, запечатлеть в памяти каждое едва уловимое выражение — как доказательство, что все это было с ним на самом деле. Подавшись к Тийфану, Гервиль спустил ему правую ногу на пол, чтобы не заслоняла. Тийфан подчинился, раздвинул ноги еще шире. С замиранием сердца он подумал: наверное, вот сейчас, сейчас… От этой мысли его всего передернуло. Напряжением воли он убрал руку с члена, но опоздал — забился, брызгая себе на живот, всхлипывая, вскрикивая, ругаясь сквозь зубы. Тийфан только сейчас заметил, что из громкоговорителя за окном льется пение — ну да, романсы, лектор же говорил — и от этого голоса, полного невыносимой муки, от сопровождающей его инструментальной мелодии, которая сочилась томлением, мольбой и затаенной надеждой, все, что происходило сейчас, казалось чем-то исключительным. Судьбоносным. — Подожди, подожди, пожалуйста, — сказал Гервиль, загнанно дыша. — Оставайся так, пожалуйста, не двигайся. Тийфан остался лежать, чувствуя, как сперма холодит кожу и засыхает. Он дождался, пока Гервиль кончит; потом спросил, осталось ли у Гервиля что-нибудь для мытья. Тот посмотрел на него осоловелыми глазами. Моргнул. Безотчетно зачесал назад упавшие на лоб пряди. — Да-да, разумеется. Ты лежи, я сейчас принесу. «Ну вот, так и не увижу, какая у Гервиля спальня», — подумал Тийфан, но тут же отвлекся: вставая, Гервиль ухватился за спинку стула, медленно, тяжело выпрямился, постоял, словно бы готовясь к предстоящему усилию, а когда сдвинулся с места, то Тийфану стало ясно, что каждое движение причиняет ему боль. Тийфан в три шага оказался подле него. — Давайте вместе сходим, чего из комнаты в комнату таскать? — Он подхватил Гервиля, и вместе они вошли в спальню. Тихо светилась санитарная станция, а больше ничего и не разглядеть — только размытые формы, пятна, сгустки темноты в темноте. Гервиль снял с держателя душ и помыл сначала Тийфана, потом себя: конечно, дневной нормы очищающей пыли у старшего исследователя хватило на обоих. Тийфан втянул носом щиплющий ноздри лимонный запах. В розовой подсветке станции лицо Гервиля казалось нарисованным, как на подретушированной пластинке. Гервиль погладил его по щеке. — Мне не хочется с тобою прощаться, Тешенька, — сказал он, и Тийфан понял, что спальню ему сегодня не увидеть, — но мне уже совсем скоро вылетать на службу. — «Нет, не скоро, через два с половиной часа», — возразил Тийфан мысленно, но вслух сказал: — Я понимаю, — постаравшись вложить в эти два слова всю нежность, на какую был способен. Он вышел в большую комнату — Гервиль остался в спальне — оделся, положил обратно на кресло-кровать сползший на пол плед и пошел обуваться. Из прихожей он крикнул: — Мать сказала позвать вас в гости на праздник. Придете? — Не дожидаясь ответа, Тийфан толкнул плечом дверь и нырнул в темноту.