Эра абсолютного счастья

Мать никого на праздник не звала: им не выдали продуктовый набор, только пайки, два обычных и один праздничный матери. Тийфану праздничный паек не полагался: недостаточно стажа. За материн праздничный паек Тийфан выменял у соседей Нии, работников Института, пуховую шаль. Шаль, ясное дело, куда ценнее пайка работницы почты, но соседи ждали гостей из города и выменивали пайки у всех, кто был готов уступить перед праздником. «Экий ловкач! Спекуля-я-янт», — сказала мать, когда Тийфан явился домой с шалью. Тийфан решил считать, что это она его похвалила. К Гервилю он не заходил. За пять дней, оставшихся до праздника, на имя Гервиля пришла пара газет и толстый альманах с патриотическими рассказами. Такой же приходил в конце года в библиотеку, но выносить его не разрешали, так что Тийфан с чувством глубокого удовлетворения унес тяжелый бумажный пакет домой, аккуратно вскрыл и перечитал альманах от корки до корки. Газеты он тоже прочел, хотя Гервиль, похоже, не рвался обсуждать с Тийфаном новости, — ну а вдруг придется к слову? За эти пять дней Тийфан продумал до мелочей, как он скажет Гервилю, что приглашение, увы, отменяется. Поздним вечером, когда у всего поселка отключали свет и читать уже было невозможно, Тийфан ложился в постель и представлял — в мельчайших подробностях — как праздничным утром он стучит в гервилевскую дверь, как ждет, прислушивается к шагам, как дверь открывается, как Гервиль моргает на него из полумрака прихожей. «Мне ужасно стыдно… Вот так вот позвать, а потом… А ведь хотелось провести этот день с вами…» Тийфан перекатывал, переставлял, заменял и отбрасывал слова у себя в голове, пока у него не сложилась идеальная речь. Он даже произнес ее несколько раз перед зеркалом, когда мать ушла на работу, подгоняя к словам выражение лица, жесты и позу. Получалось здорово. Тийфан нарочно избегал Гервиля, чтобы у того не появилось возможности отказаться самому. По его расчетам, если Тийфан придет к Гервилю в день праздника, тот уже не сумеет отвертеться — не такой он человек. «Деликатный», — вспомнилось Тийфану где-то прочитанное слово, и он повторил его вслух. Да, именно деликатный — деликатный и… хрупкий? Ранимый? На ум пришло движение, с каким Гервиль приглаживал волосы. Они редели — а может, никогда и не были густыми — и эти тонкие пряди, длинные подрагивающие пальцы, узкие кисти — будили в Тийфане желание взять их в свои руки, сжать сильно-сильно, даже зубами прихватить, чтобы оставить след. Праздничным утром Тийфан проснулся исполненным решимости. «Уверенность в успехе — уже полдела», — говаривал герой одной из его любимых книжек, хитроумный космический разбойник, а Тийфан был уверен в успехе как никогда. За прошедшие дни он так часто проигрывал в воображении их с Гервилем встречу, что ему казалось, будто он уже прожил ее множество раз. Мать еще спала — сегодня один из немногих дней в году, когда сограждан не будили затемно утренней программой по радио — и Тийфан прокрался в прихожую, обходя скрипучие места на полу, тихонько оделся и постарался не слишком шуметь дверным замком. Ради праздника небо расчистили, и оно сияло над Тийфаном ослепительной лазурью. Навстречу попались соседские дети, соседка распахнула дверь, побежала в другой дом, накинув на плечи тулуп, ее муж с приятелем курили под тихо играющим громкоговорителем. Все здоровались с Тийфаном так, словно тысячу лет не виделись. Тийфан тоже здоровался. «Вот, пришлось даже в праздник почту разносить, — говорил он, показывая газеты и бумажный пакет с альманахом, который он снова заклеил, — согражданину исследователю поздновато пришло». В окнах блестели украшения — самодельные, а у кого и покупные: в этот раз автолавка приехала с массой праздничной мишуры; даже Тийфан расщедрился на подарок себе: значок с нарядными столичными дворцами под эмалевым снегом. Он шел, поглядывая в окна на радостную суету соседей — люди накрывали на стол, одевали детей, доставали платья и костюмы, прибирались в последний момент; кто-то, заметив Тийфана, махал ему рукой. Тийфан знал, зайди он сейчас в любой из «вагончиков», его и угостят, и начнут уговаривать посидеть еще, остаться до радиоспектакля, а там и с ночевкой… Вообще-то Тийфан еще загодя собирался позвать Нию на празднование в клуб: там накрывали столы, а потом можно было потанцевать, и все бесплатно — если не покупать выпивку из-под полы; но теперь у него другие планы. Он остановился перед дверью Гервиля — позади кто-то окликнул, Тийфан ответил «и вас с праздником», не оглядываясь, и постучал. Встал, как собирался, прижимая обеими руками к груди газеты и альманах. Дождался звука шагов. Дождался лязга ключа в замке. Дождался глухого звука выдавливаемой из проема двери. Гервиль смотрел на него из сумрака, прикрывая ладонью глаза от солнца, — в точности, как Тийфан себе представлял. — Здравствуйте, с праздником вас, согражданин Гервиль, — выпалил Тийфан. — Я вам почту принес. Тяжелая, давайте я сам вам на стол положу. — Да-да, будь добр, входи. — Гервиль отступил в полумрак. Сбив с сапогов снег, Тийфан зашел, захлопнул дверь, перехватив газеты и бумажный пакет одной рукой, — и едва закрылась дверь и он оказался в душноватом сумраке прихожей, как Гервиль обвил его руками, притянул к себе, как-то окружил, обволок его всего — так, что Тийфан с головой очутился в гервилевском свитере, пахнущем лавандовым ароматизатором для белья, одеколоном и лекарствами. Тийфан сделал глубокий вдох. — Теша, Тешенька мой, — шептал Гервиль, — я думал, ты больше не придешь, я так тебя обидел. Тийфан поднял к нему лицо. — Когда это вы меня обидели? — спросил он с правдоподобным недоумением. — Едва ли не выгнал тебя в тот вечер… — Ну что вы, я ведь понимаю. — В голосе Гервиля угадывались слезы, и Тийфану захотелось осушить их губами, как писали в его книгах, — но губами он бы не дотянулся, так что просто положил свободную руку на щеку Гервиля. — Вам тогда стало нехорошо, я понимаю, — повторил он. Чуть повернув голову, Гервиль поцеловал его ладонь. — Мне жаль, — вздохнул он, обращаясь больше к самому себе, чем к Тийфану. — Непереносимо жаль, что ты встретил меня… таким. Тийфан мотнул головой. — Я рад, что встретил вас — каким угодно, — серьезно сказал он. Он провел рукой по лицу Гервиля, словно желая кончиками пальцев вобрать в себя его черты. Гервиль перехватил его руку, отвел назад, прижал к стене, переплетая пальцы с пальцами Тийфана; сказал невнятно, целуя в губы: — Да брось ты эту макулатуру, — и сам скинул газеты и альманах на пол — они упали с глухим звуком, бумажный пакет при этом прорвался, и Тийфан подумал, что теперь Гервиль уж тем более не догадается, что пакет вскрывали. Только сейчас он заметил, как устала его левая рука. Он зарылся ею Гервилю в волосы — ощутил там, под волосами, длинный шрам, идущий от затылка почти до самой кромки волос. Гервиль вздрогнул. Он прижал и эту его руку к стене, так, что Тийфан не мог двинуться, и продолжил целовать — уже не в губы, а в подбородок, в шею, в плечо. Тийфан почти не чувствовал сквозь толстую шерстяную кофту, но от самого осознания, что его вот так целуют — будто бы боготворя — Тийфана трясло от возбуждения. Он побоялся, что опять кончит себе в штаны, а чистка только в следующем месяце; рывком высвободил руки, расстегнул штаны и приспустил вместе с подштанниками. Гервиль шумно выдохнул. Он взглянул Тийфану в лицо — опять этим его беспомощно-пораженным взглядом, который пронзал душу Тийфана насквозь — и вдруг начал оседать. Не опустился на пол, а медленно оседал всем своим большим телом, растворяясь в сумраке, становясь еще одним темным пятном с размытыми очертаниями, только белели руки, скользившие по Тийфану. Тийфан поймал их, сжал. — Ну что же вы делаете? — Он имел в виду, как Гервиль потом сможет встать, с его-то ногами. Но Гервиль, похоже, понял его слова по-другому, потому что, прильнув лицом к паху Тийфана, пробормотал что-то о доверии — Тийфан толком не расслышал: собрал все свои силы, чтобы не кончить прямо сейчас. Все так же медленно Гервиль взял у него в рот. И глубоко — Тийфан не ожидал, что он так умеет. Уперев взгляд в стену напротив, Тийфан сделал несколько глубоких вдохов. Как удачно все складывалось. Как неожиданно и замечательно все складывалось, намного лучше, чем он себе представлял, — но Тийфана не покидало глухое раздражение, что все идет не по плану. Хотя его речь… Речь-то еще пригодится, а это главное. Он положил руку на затылок Гервиля. Вновь нащупал шрам под волосами. Гервиль на этот раз не сопротивлялся — может, и не заметил даже: сосал с закрытыми глазами, двигая одной рукой у себя в брюках — в домашних брюках — и Тийфан чувствовал, как он стонет. Тийфан стал двигаться ему навстречу. Положил на него и другую руку — нравилось держать, ощущать его движения, как будто они сливались в одно целое. Он читал о таком: о существах с другой планеты, которые размножались, становясь частью других организмов. Чуть надавив Гервилю на затылок, Тийфан его остановил; сам подался вперед — Гервиль издал давящийся звук, но выдержал, не отшатнулся — и Тийфан, крепко держа его голову обеими руками, спустил ему в горло. — Я вас люблю, как же я вас люблю, — простонал Тийфан. Он рухнул рядом с Гервилем, поцеловал, чувствуя вкус собственной спермы; нащупав его член, сам стал ему дрочить, не отрываясь от губ — не позволил разорвать поцелуй, даже когда Гервиль кончал ему в ладонь, содрогаясь всем телом и всхлипывая, как ребенок. Наконец Тийфан отстранился. Вытащив руку из гервилевских брюк, слизал его сперму — Тийфану почему-то подумалось, так нужно. Как прижать печать к горячему воску. Замкнуть колдовской круг. — Теша, — позвал Гервиль. Тийфан притулился к его груди — Гервиль тут же обнял Тийфана обеими руками. — Хороший мой, спасибо тебе, — сказал Гервиль тихо-тихо. Тийфан улыбнулся в темноте. Он чувствовал, что теперь уже не важно, придет Гервиль на праздник или нет; но все равно начал: — Я ведь вот зачем пришел… Мне ужасно стыдно, согражданин Гервиль… но мать сказала, мы не сможем вас позвать на праздник, — и Тийфан произнес заготовленную речь в точности как репетировал — разве что без запланированных жестов, но так, в объятиях Гервиля, получилось даже проникновеннее. Потом Тийфан с матерью до вечера готовили, разогревали и преобразовывали. Мать разволновалась: вот так просто, по-соседски, получить дополнительный, праздничный, продуктовый набор И-3, с настоящим мясом, с бутылью золотистого масла, с баночками разнообразных консервов, даже с фруктами — правда, почти все оказались подгнившими, но Тийфан отрезал гнилье и выложил на блюдо спасенные половинки и четвертинки. Радио на улице уже вовсю гремело праздничным концертом. То и дело кто-нибудь заходил поздравить — и восхищался их невиданной роскоши столом. Угощали, конечно, — как не угостить? — но Тийфан старался подсунуть паек, а не настоящую еду. Когда по радио заиграли позывные новостной программы — последней перед радиоспектаклем — появился Гервиль, в костюме под своим пальто. Глядя, как он, смущаясь, жмет матери руку, избегая встречаться глазами с Тийфаном, смущаясь садится за стол, смущаясь подставляет тарелку, Тийфан с умилением подумал, что не зря все-таки затеял эти гости. В костюме и галстуке, с причесанными с водой волосами, Гервиль казался еще старше, слишком большой и нескладный за стандартным, рассчитанным на двоих, столом, который они с матерью вынесли из кухни. Тийфан украдкой смотрел, как элегантно Гервиль держит нож и вилку, как они подрагивают в его пальцах, а по правой руке вьется выпуклая синяя вена. На рукавах запонки с блестящим камнем… Разглядывая его, Тийфан забывал есть. Гомон на улице стих — все расселись за столы — слышно было только соседей за стенкой да прогноз погоды по радио. Гервилю явно было не по себе в тишине. Он спросил, кивнув на тускло светящуюся запись на подоконнике: — Тешин папа? — Это мой дед, — ответил Тийфан. — Все думают, что отец. У нас нет записей моего отца. — Потерялись в переездах, — поспешила объяснить мать. Снаружи донесся перезвон, возвещающий о начале ежегодного праздничного радиоспектакля. Тийфан заметил, как оба — и мать, и Гервиль — вздохнули с облегчением. Уморительно наблюдать, как Гервиль мучается. Небось, не может выкинуть из головы, что еще утром сосал Тийфану член — а теперь приходится сидеть и вести с его матерью светскую беседу. Слушали радиопостановку. Смеялись шуткам — одновременно доносились взрывы смеха из других «вагончиков». Тийфан начал убирать со стола. Вынес постельное белье, свернутый спальный мешок, маленький коврик, который обычно лежал в спальне у материной кровати. — Я вам постелю на диване, согражданин Гервиль, — сказал он обыденно, будто они уже обо всем договорились заранее, — а сам вот в спальном мешке на полу. Гервиль с ужасом поднял на него глаза. — Что ты, Теша, я сейчас к себе… Мать тоже засобиралась спать — знала, что если Тийфан что-то решил, с ним лучше не спорить. — Куда вы в такую темень? Да и как одному на праздник? Вы не стесняйтесь, я занавеску задерну. Гервиль встал, придерживаясь за стол. Тийфан отметил, что он не разогнулся как следует — верно, засиделся на низком табурете. Пожелали друг другу спокойной ночи, еще раз поздравили с праздником, и Гервиль поблагодарил мать за приглашение. «Безмерно благодарен», — сказал он. Безмерно благодарен! С улицы доносились последние переливы заключительного номера радиоспектакля. Тийфан подошел к окну: горящие окна отбрасывали прямоугольники света на снег, перед большим овалом фонаря летели снежинки, было тихо, безветренно, совершенно безлюдно. Было бы забавно сейчас выйти из дома и пройтись вдоль «вагончиков», подсмотреть, что там делают другие. По радио снова зазвонили колокола. В домах поднялся шум: то ли поздравляли друг друга, то ли возмущались, что пора расходиться. С последним ударом вырубился свет. Тийфан, ничего не видя, наощупь пошел назад, к дивану. — Уже легли, согражданин Гервиль? — спросил он шепотом. Что-то пошевелилось рядом в темноте. Вместо ответа Гервиль спросил: — Зачем ты всегда по фамилии, Тешенька? Хотя бы, когда мы с тобою вдвоем, называй по имени… «Ни в жизнь не стану называть тебя Лёсей», — подумал Тийфан. — Мне нравится ваша фамилия, — прошептал он вслух. — Звучит по-заграничному. — По-заграничному… Знал бы ты, чего мне эта заграничная фамилия… — Гервиль оборвал самого себя. — Все-таки мне очень неловко, что ты из-за меня будешь спать на полу! — сказал он, перебивая собственную мысль. — Я и не буду, — прошептал Тийфан. Раздевшись до фуфайки и подштанников, он залез к Гервилю под одеяло. Диван был узкий, и Тийфан улегся чуть ли не на самом Гервиле. Тот так и ахнул: — Теша, мы ведь не одни! Не слушая его, Тийфан устроил голову у него на плече. Гервиль лег в одной только майке, из-под которой выбивались курчавые волосы — странно, Тийфан отчего-то не представлял его с волосами на груди. Он запустил в них пальцы. — Хорошо, что я тут. Буду вас греть, — прошептал он с улыбкой. — А то спите в одной майке. У нас-то отопление не как у вас. — Мой спаситель! — отозвался Гервиль — Тийфан не видел его лица в темноте, но чувствовал, что он тоже улыбается. Грудь Гервиля поднялась и опустилась. После долгого молчания он сказал, прижавшись губами ко лбу Тийфана: — Знаешь, Теша, ты ведь действительно… У меня больше никого не осталось. Если б не ты, я бы… я бы провел эту ночь в одиночестве. — Гервиль как будто хотел сказать что-то другое, но не решился — словно не хотел показывать Тийфану то неприглядное, что было запечатано в его душе. Никто не хочет — а ведь это на самом деле самое интересное. Но все равно радовало, что Гервиль сам признал: у него никого нет, кроме Тийфана. Конечно, это не новость: с тех пор, как Гервиль приехал в поселок, никто не прислал ему ни письма, ни телеграммы — даже на праздник ни открыточки, кроме официальной, какие получили все работники Института. Каждый день Тийфан дотошно просматривал почту. Ничего. Сам же Гервиль писем и вовсе не отправлял. Может, на нем до сих пор стоит запрет, кто знает с этими бывшими негражданами; а может, думал Тийфан, писать и некому. От этой мысли он вновь проникся нежностью; обвил Гервиля руками и ногами, стараясь прижаться всем телом, каждым участком кожи ощутить тепло другого человека, подстроиться так, чтобы вдохи и выдохи совпадали с его вдохами и выдохами. Тийфан спрятал лицо во впадине между плечом и подбородком Гервиля. Засыпать не хотелось — не хотелось упускать эти редкие мгновения, когда он ощущал кого-то так болезненно близко. Боясь пошевелиться, он лежал, слушая дыхание Гервиля, дыша его запахом, и в непроглядной темноте Тийфану верилось, что они отныне неразделимы.