Письма (Every letter)

До календарного лета оставалась ещё неделя, а Эмма уже успела от него устать. Нет, она не то чтобы ненавидела солнце, жаркую погоду или прогулки в парке с семьёй – особенно когда в руке была двойная порция мороженого, покрытого шоколадом, – и уж точно не возражала против романтических свиданий под звёздами, которые устраивал Киллиан. Просто за последние два месяца на них обрушилось столько сумасшедших событий, что её хрупкий «пузырь счастья» начал ощутимо трещать по швам. Сначала был Уолш. Эмма была уверена, что больше никогда его не увидит, особенно после того, как пообещала отправить его либо в больницу, либо за решётку. И, честно говоря, он сам всячески избегал встреч с ней. Но когда владелец мебельного магазина, где работал её бывший, вызвал шерифа, чтобы арестовать вора, – ну тут уж столкновения было не избежать. Оказалось, Уолш не только почти ежедневно воровал из кассы, но и завышал цены на некоторые товары, а потом присваивал себе разницу, если покупатель платил наличными. Эмма, вспомнив, что купила всю свою мебель и постельное бельё именно в этом магазине, прокручивала в голове одну и ту же мысль, пока надевала на него наручники и пихала на заднее сиденье своего жёлтого «Жука». Интересно, сколько он украл лично у неё? Впрочем, в тюрьме Сторибрука Уолш надолго не задержался – сразу после предъявления обвинений его перевели в настоящую федеральную тюрьму. Хоть что-то приятное. К сожалению, после всей этой истории единственная газета Сторибрука устроила из её личной жизни настоящее представление. Несколько недель подряд на первых полосах красовались заголовки вроде: «Бывший любовник шерифа – мошенник!» или «Была ли шериф Свон в курсе махинаций мистера Османа?» А позже, когда Сидни Гласс получил «анонимную наводку» о её тюремном прошлом – которое вообще-то должно было быть засекречено – появились новые шедевры: «Шериф Свон – сообщница Уолша Османа?» и «Криминальное прошлое шерифа Свон наконец-то раскрыто!» Это было ужасно. И, помимо прочего, это было вопиющее нарушение личных границ. К счастью, Эмма уже давно зарекомендовала себя как честный, надёжный и законопорядочный житель Сторибрука, а дружба с уважаемыми людьми города – Дэвидом, Грэнни, даже с мэром, с которой она в последнее время наладила неплохие отношения, – сыграла свою роль. Как выяснилось, продажи газет за последние несколько лет критично упали (и всё благодаря Интернету), так что ничего удивительного в том, что Гласс публиковал любую чепуху ради сенсации, не было. Арестовать его Эмма, конечно, не могла – свобода слова, всё такое. Хотя Руби не раз предлагала подать на него в суд за клевету, и Эмма даже подумывала об этом, но в итоге решила просто переждать. Тем не менее сплетни о её тяжёлом криминально прошлом не утихали. Кто-то утверждал, будто она сидела не за кражу часов, а за вооружённое нападение. Кто-то – что ей грозило два года тюрьмы, но она «откупилась» от судьи. (Самое абсурдное, что если бы у неё действительно были такие деньги, то зачем вообще было воровать?) Выдержать это помогли только друзья и Киллиан. Больше всего Эмму тревожило не своё доброе имя, а то, что Генри может случайно и слишком рано узнать всю правду. Рассказывать сыну об этом прошлом она хотела, но… гораздо позже. Стоило этой буре немного утихнуть, как выяснилось, что у Киллиана возникли проблемы с визой. Он въехал в США по туристической, потому что оформить что-то посерьёзнее в тот момент было невозможно. На рабочую визу ушло почти три месяца, а выдали её всего на шесть. Это было не самое удобное время, чтобы строить карьеру, поэтому пока он работал в местной библиотеке вместе с Белль Френч. (Раньше Эмма очень плохо её знала, но Белль быстро стала для неё близкой подругой – в ней было что-то по-настоящему тёплое и надёжное.) Теперь, когда календарь перевалил за июнь, а срок визы истекал в августе, Киллиан, естественно, нервничал. Он уже десятки раз звонил и писал в иммиграционную службу – всё было безрезультатно и, самое главное, на то не было веских причин. Ко всему прочему, офис в Портленде был «закрыт до особого распоряжения» из-за строительных работ, и единственным выходом было лететь в другой штат. Сначала они подумывали о Бостоне, но потом нашли дешевый билет туда-обратно в Нью-Йорк. Так Эмма и оказалась за рулём, везя своего возлюбленного в аэропорт Портленда, пока Генри был на летних занятиях в школьном лагере. В иммиграционной службе в Нью-Йорке Киллиан собирался разобраться с продлением визы и заодно узнать статус своей грин-карты. Прощаться было странно. Хотя он и улетал всего на несколько дней, Эмма всё равно не нравилось отпускать его. За последние месяцы она так привыкла к его присутствию, что отсутствие рядом казалось неправильным. – Не тревожься, любовь моя. Я ненадолго, – пообещал он, крепко её обнимая. Эмма знала: бояться нечего. Но где-то глубоко внутри шевельнулся старый страх – в прошлый раз, когда Киллиан сказал нечто подобное, он едва не погиб, а она провела год в ожидании вестей. Нет. Теперь всё было иначе, напомнила себе Эмма. Киллиан приехал, чтобы остаться здесь. Он любит её. И летит в Нью-Йорк именно ради того, чтобы не пришлось улетать навсегда. (И она вовсе не собиралась накликать беду, размышляя о множестве всевозможных катастроф, которые могли произойти в его отсутствие.) – Я знаю, – ответила она, уткнувшись лицом ему в плечо. – Но я уже скучаю. Он ещё крепче обнял её. – Я люблю тебя, Эмма. И ничто на этом свете не сможет нас разлучить. Даже твоё чертовски упрямое правительство, – добавил он с лукавой улыбкой. Она рассмеялась и, взяв его лицо в ладони, потянулась за поцелуем. Киллиан ласково провёл рукой по её спине, и их губы встретились – уверенно, по-домашнему, с тем особым теплом, которое приходит, когда два сердца давно знают друг друга. Когда Эмма отстранилась, в её глазах сверкнуло веселье: – Замечаю, ты называешь это «моей страной» только когда она тебя особенно раздражает. Но ведь ты здесь, между прочим, тоже живёшь. – Ага. Это мой дом, – согласился он, и сердце Эммы подпрыгнуло от счастья. Киллиан коснулся её носа своим, а потом поцеловал ещё раз. – Позвоню, как только приземлюсь. А потом, вероятно, ещё сотню раз, пока снова не окажусь в твоих объятиях. – Хорошо. Они крепко обнялись в последний раз, и только потом Киллиан отпустил её и направился к пункту досмотра. На другой стороне он обернулся и послал ей несколько воздушных поцелуев – и Эмма, смеясь, покачала головой. А как только он скрылся из виду, её плечи опустились, и она, тяжело вздохнув, поплелась к машине на стоянке. Дорога домой заняла больше полутора часов. Всю дорогу Эмма думала о прошедших шести месяцах. Жизнь с Киллианом оказалась невероятной. Даже её самые смелые, тщательно продуманные фантазии не шли ни в какое сравнение с реальностью. Каждую ночь Эмма засыпала, свернувшись калачиком у него на груди, а он кончиками пальцев лениво скользил по участкам её обнажённой кожи до тех пор, пока не засыпал. Киллиан помогал Генри с чтением и письмом и приходил на все школьные мероприятия. Каждое утро она целовала его на прощание, когда они расходились по своим делам. Они часто обедали вместе – чаще всего у Грэнни. (И хотя Киллиан сначала возмущался, что они постоянно питаются жирной, вредной едой, всё же в итоге подсел на неё не меньше, чем Эмма.) Даже друзья уже привыкли видеть его рядом. Дэвид и Эрик устраивали «мужские посиделки» раз в пару недель, пока Эмма встречалась с девчонками. В общем, жизнь изменилась – и Эмма была непередаваемо счастлива. У Киллиана тоже всё складывалось неплохо. Пару месяцев назад она уговорила его сходить к психотерапевту и поговорить на предмет ночных кошмаров – результат был потрясающим. Она даже не помнила, когда у него был последний приступ. Может, в марте? Неважно – главное, что он, наконец, восстанавливался. Даже Лиам это заметил. Он звонил брату по скайпу пару раз в неделю и каждый раз повторял, что Киллиан стал выглядеть «здоровее», что, как предположила Эмма, было вежливым способом сказать, что раньше он выглядел как выжатый, пьющий зомби. (Её возлюбленный, как выяснилось, имел далеко не самые здоровые способы справляться с болью.) Всё было хорошо. Даже недавние неприятные события не могли этого изменить. Эмме нравилось, как естественно он вписался в жизнь Сторибрука. Когда Эмма вернулась в город, до конца дневного лагеря оставалось совсем немного. Она припарковала «Жука» у тротуара, выскочила из машины и облокотилась о дверцу, дожидаясь сына. Через пару минут двери распахнулись, и на улицу хлынул поток детей. Среди них она сразу заметила Генри – он шагал к ней медленно, глядя под ноги. Что-то было не так. Его плечи поникли, а улыбка выглядела натянутой и не отражалась во взгляде. Когда он подошёл ближе, Эмма взъерошила его волосы. – Что случилось, малыш? Плохо себя чувствуешь? Генри отвёл взгляд и пожал плечами. Это было совсем на него не похоже. Эмма коснулась его лба тыльной стороной ладони – температура нормальная. Ни кашля, ни насморка вроде не наблюдалось. Если не болен – значит, что-то произошло в школе. Но, похоже, говорить он не хотел, и Эмма решила попробовать отвлечь его. – Эй, – сказала она с натянутой, но доброжелательной улыбкой. – Хочешь мороженое? Двойную порцию шоколадной крошки? Генри покачал головой. – Нет? – удивилась она. – Мы можем просто поехать домой? – тихо попросил он, чуть нахмурившись. – Эм… конечно. Да. Едем домой. Эмма открыла дверцу, и Генри молча забрался внутрь. Так, дело серьёзное. Он всегда делился с ней своими мыслями, а сегодня будто закрылся. По дороге Эмма пыталась разговорить сына, но получала лишь короткие, односложные ответы. На каждый вопрос о том, что случилось, Генри пожимал плечами и отворачивался. Ладно хоть он не убрал руку, когда они поднимались по лестнице. Эмма крепко сжала его ладошку, а другой выбирала нужный ключ от квартиры. – Мам, там записка. Она подняла голову. На двери действительно висел листок, приклеенный к дверной раме. Эмма улыбнулась, сорвала его и развернула. Эмма, Любовь моя, несколько дней без тебя – это слишком много. Понятия не имею, как я вообще выжил тринадцать лет, не будучи рядом с тобой. Больше никогда, клянусь. Я люблю тебя и не могу дождаться, когда вернусь домой. Твой лучший друг и возлюбленный, (чьим сердцем и душой ты без остатка владеешь), Киллиан. Эмма уже знала за эти семь месяцев одну особенность Киллиана – он был неисправимым романтиком. Он часто оставлял ей записки: небольшие, тёплые послания, которые всегда вызывали улыбку и наполняли сердце покоем. (К тому же это был неплохой способ разрабатывать правую руку – теперь его почерк выглядел куда аккуратнее.) Эмма тихо рассмеялась, сунула записку в карман и открыла дверь. Генри тут же выдернул руку и молча ушёл в свою комнату. Ну вот, и где там радость, которую вызвало письмо Киллиана? Как ветром сдуло. Эмма бросила ключи на кофейный столик и пошла за сыном в надежде, что сумеет развеять его печали или хотя бы просто приласкать и успокоить. Генри лежал на кровати лицом к стене, рюкзак валялся в углу, а ботинки он даже не снял. Эмма опустилась на колени рядом с кроватью и провела ладонью по его спине. – Хочешь рассказать, что случилось? – тихо спросила она. В дороге он уже слышал этот вопрос не раз, но стоило попробовать ещё. Он отрицательно качнул головой. Эмма нахмурилась. Похоже, придётся звонить учительнице, чтобы узнать, не произошло ли сегодня чего-то, выбившее его из колеи. Эмма уже собиралась подняться и дать своему почти шестилетнему сыну возможность погрустить в одиночестве, когда в заднем кармане завибрировал телефон. На экране высветилось имя Киллиан, и губы сами растянулись в улыбке. Она ответила на звонок. – Киллиан, привет! – весело пропела Эмма. Плечи Генри дёрнулись, и он лениво перевернулся, чтобы посмотреть на неё. В его взгляде было что-то странное, и Эмма мысленно закатила глаза. Конечно же, он был не в настроении – обычно Киллиан встречал его из школы, а сегодня уехал в другой штат. – Ты уже приземлился? – Цел и невредим и уже в Нью-Йорке, любовь моя. Как вы там, дома? – Эм… хорошо. Всё нормально, – ответила Эмма, а потом прикрыла микрофон рукой и повернулась к сыну: – Хочешь поговорить с Киллианом, малыш? Она была абсолютно уверена, что он сразу потянется к телефону – но нет. Генри казался растерянным, будто не знал, хочет ли вообще говорить. Неужели она ошиблась и причина его мрачности вовсе не потому, что Генри скучал по Киллиану? Он тяжело вздохнул, покачал головой и снова отвернулся к стене. – Эмма? – донёсся из трубки голос Киллиана. – Ты даёшь трубку Генри? Она обеспокоенно похлопала сына по спине, поцеловала его в висок и тихо вышла в гостиную. – Эм… он не в настроении разговаривать. – Ох. Что-то случилось? – Хотела бы знать, – пробормотала Эмма, проходя на кухню. – С тех пор, как я забрала его из школы, он хмурится и молчит. Боюсь, как бы его кто-то не обижал. – Не думаю. Генри хорошо ладит со всеми ребятами. У него никогда не было проблем с одноклассниками. – Я знаю, но… обычно он всё мне рассказывает, если что-то не так. А сегодня даже от мороженого отказался. – Что? – Киллиан выдохнул с тревогой. – Ладно, вот теперь я действительно начинаю волноваться. – Вот и я не понимаю. Но заставить его говорить, если он не хочет, я всё равно не могу. – Ага. Может, просто устал. Пусть выспится, и завтра всё пройдёт, да? – Возможно, – неуверенно согласилась Эмма и, открыв бутылку, налила себе бокал вина. – Ну а у тебя как полёт? – Прекрасно, – усмехнулся Киллиан. – Короткий и спокойный. Ты мою записку нашла? – Нашла. Такая же тёплая и слащавая, как всегда. – Ох, ну перестань. Тебе же они нравятся. – Я и не отрицала, – улыбнулась Эмма, проводя рукой по волосам, словно он мог видеть этот жест, а потом сделала глоток вина. Киллиан тихо засмеялся, потом преувеличенно выдохнул. – Всего три ночи, а я уже жалею, что уехал. – У тебя нет выбора, – мягко напомнила Эмма. – Если не начнёшь решать вопросы с визой, тебя к концу года вообще могут не впустить обратно в страну. А я бы предпочла, чтобы ты всё-таки остался. – А я бы предпочёл то же самое, – отозвался он. – Увы, с грин-картой процесс может затянуться на годы, так что по этому вопросу ещё придётся попотеть. Но, надеюсь, с визой разберутся быстрее. – Держу за тебя кулачки. – Спасибо, любовь моя. Они болтали всё то время, пока Киллиан ехал на такси в гостиницу, и ещё почти час после того, как он заселился. Это казалось очень глупым, ведь прошло всего несколько часов с момента отъезда, а Эмма уже до боли по нему скучала и боялась закончить разговор. Но надо было готовить ужин, а Киллиану – пойти перекусить, так что они нехотя попрощались до вечера. Перед тем как положить трубку, Эмма заглянула в комнату сына – вдруг он передумал и хочет поговорить? Но Генри уже спал, свернувшись калачиком. На часах было чуть больше шести. – Пусть спит, Свон, – мягко сказал Киллиан. – Но он не ел. Не хочу, чтобы он лёг голодным. – Он не пропадёт, – успокоил он. – Генри может сделать себе бутерброд. Клянусь, ты не станешь плохой матерью, если разок позволишь ребёнку не поужинать. – Замолчи, – буркнула она, надув губы, но в голосе прозвучала улыбка. Она выключила свет в комнате Генри и прикрыла дверь. – Я просто волнуюсь. Думаешь, дети могли что-то услышать про мою судимость? На другом конце повисла короткая пауза. – Надеюсь, нет. Но не думаю, что дело в этом. Если бы Генри что-то подобное услышал, он бы скорее воспринял это как подвиг. – Это не подвиг, – нахмурилась она. – Да ладно тебе, – рассмеялся Киллиан. – Ты ведь вообще не совершала преступления. Генри не стал бы отворачиваться от тебя из-за этого. – Он-то об этом не знает. А если Генри услышал какие-нибудь сплетни… Там столько мерзостей выдумывают. – Эмма, – мягко остановил её Киллиан, – давай не будем строить догадки. Дай ему время. Он справится. Она нервно прикусила внутреннюю сторону щеки и тяжело выдохнула. Его спокойствие всегда действовало на неё, как лекарство. После коротких, но обязательных «Я люблю тебя» Эмма положила трубку и опустилась на стул в кухонный стул. Готовить не хотелось – особенно если есть придётся одной. Она допила вино, потом перешла на воду, нашла пару батончиков мюсли и устроилась на диване, включив старые серии Друзей. И пока знакомые голоса звучали из телевизора, она думала только о трёх вещах: чтобы Киллиан скорее вернулся домой, чтобы Генри перестал грустить, и чтобы их тихий, хрупкий «пузырь счастья» наконец снова стал целым. * * * * Как оказалось, хороший ночной сон ничуть не помог улучшить настроение Генри. Эмма чувствовала себя почти виноватой, оставляя его утром в лагере и наблюдая, как он, понуро опустив голову, шёл к зданию. Звонок его учительнице накануне вечером ничего нового не прояснил: она лишь сказала, что мальчик был весел и разговорчив, а потом вдруг стал тихим и угрюмым. Причину она назвать не смогла. Это было мучительно. И Эмма весь день носила в себе это раздражение. Дэвид, заметив её состояние, оставил ей работу с документами на участке, а сам отправился в патруль. Позже он принес ей обед из закусочной «У Грэнни» в надежде хоть немного поднять настроение. Эмма, конечно, оценила заботу, но единственными светлыми моментами дня стали два звонка от Киллиана и сообщения, которые он присылал, пока сидел в офисе иммиграционной службы. Но пока он был в Нью-Йорке, а Генри замыкался в себе, Эмма чувствовала себя словно в вязком, сером тумане. Ситуацию усугубляла погода: весь день моросил дождь, первый за много недель летней жары. Казалось, будто её собственная хандра затянула тучи прямо над головой. Когда она приехала за Генри, то постаралась улыбнуться так, чтобы казаться бодрой и спокойной. И всё же было добрым знаком, что, увидев её, Генри обнял её за талию и уткнулся лицом в живот. Эмма ничего не стала спрашивать, просто погладила его по плечам и спине, укутывая сына своим материнским теплом и участием. Позже вечером позвонил Киллиан. Генри снова отказался с ним говорить, вместо этого решив поиграть у себя в комнате. – Ну, если он не хочет говорить, – вздохнул Киллиан в трубке, – передай хотя бы, что я скучаю по нему. Голос Киллиана дрожал, и Эмма сразу поняла – он расстроен. Второй вечер подряд без разговора с Генри. – Конечно, передам. Только, Киллиан, не принимай это на свой счёт. – Я и не принимаю, – неуверенно возразил он. – Просто день выдался ужасный. Мне бы сейчас хоть маленькую дозу позитива. – Понимаю, – сказала Эмма, устало потирая глаза. – У меня сегодня тоже день не сахар. – Неприятности на работе, любовь моя? – Нет… просто всё как-то навалилось. Сын хмурый, парень застрял в Нью-Йорке – вот и всё настроение. – Прости. Обещаю, скоро вернусь. Мне самому тяжело быть так от вас далеко. – Знаю. И я не виню тебя, – вздохнула она и потёрла раскрасневшиеся глаза. – Мм… знаешь, чего я сейчас хочу? Поцеловать тебя. Эмма фыркнула, невольно улыбаясь. – Потерпи ещё два дня – и сможешь целовать сколько душе угодно. – Осторожно, Эмма, – усмехнулся Киллиан. – Чтобы успокоить мою душу, тебе придётся целовать меня очень долго. – Думаю, я справлюсь, – рассмеялась она. Через несколько минут после того, как они попрощались, Эмма заглянула к Генри, чтобы передать слова Киллиана – что тот скучает и передаёт привет. Щёки мальчика вспыхнули румянцем, но не от застенчивости – скорее, от какого-то смущения, почти стыда. Эмма почувствовала, как сердце сжалось. Как бы ей хотелось просто обнять его, стереть тревогу с этого маленького, хмурого лица. Что бы там ни было – связано это с Киллианом или нет – она хотела всё исправить, сделать так, чтобы её мальчик снова улыбался своим прежним, беззаботным, солнечным смехом. * * * * Суббота выдалась немного лучше. Стоило немного отвлечься – и настроение стало улучшаться. Утром, вооружившись зонтами, они пошли в парк. Там Генри наобнимался с несколькими проходящими мимо собаками, умудрившись всех перецеловать в нос – и впервые за последние дни Эмма увидела настоящую, искреннюю улыбку на его лице. Потом они заехали к Хэнку и Вайолет – той девочке, которая была лучшей подругой Генри. Они вместе набегались по небольшому двору с курами, испачкали сапоги в грязи, промокли под дождём, а потом сидели на пушистом ковре в гостиной, слушая, как Эмма читает им сказку. На обед дети поделили еду пополам – половина гамбургера и половина хот-дога каждому на бумажных тарелках. Генри снова смеялся – и Эмме стало гораздо легче на душе. Днём он даже немного поговорил с Киллианом по телефону. Совсем немного, но всё же – прогресс. Разговор был душевным и тёплым – Киллиан был в восторге. И потому вечером, укладывая сына спать, Эмма решила ещё раз попытаться выяснить, что его беспокоит. – Эй, малыш, – сказала она, улыбаясь, глядя на своего мальчишку в пижаме. Он ответил с той же тёплой интонацией: – Да, мама. Её взгляд смягчился, и Эмма провела костяшками пальцев по его щеке. – Ты же знаешь, что можешь рассказать мне всё, правда? – Она чуть коснулась его подбородка большим пальцем. – .Я всегда рядом, Генри. Всегда. Он прикусил нижнюю губу – привычка, унаследованная явно от неё – и медленно кивнул. – Да, – наконец произнёс Генри, машинально теребя край одеяла. – И ты знаешь… если кто-то вдруг сделал тебе больно или сказал что-то плохое, что тебя расстроило или разозлило, ты можешь рассказать мне? – тихо, почти шёпотом добавила Эмма. Генри снова кивнул – и подвинулся, уступая ей место на кровати. Эмма без колебаний легла рядом, уложила голову на подушку напротив его лица и взяла его ладошку, прижала к губам. Он сморщил нос, притворяясь недовольным, и она тихо хихикнула. Они немного помолчали. А потом Генри заговорил, и в глазах его мелькнуло что-то тревожное. – Мам… а где мой папа? Вопрос поразил Эмму до глубины души. Она даже не сразу поняла, что сказать. А он уже продолжал, пока она, приоткрыв рот, пыталась осмыслить услышанное: – Просто… я хотел сделать открытку ко Дню отца для Киллиана. Ну, потому что он заботится о нас и всё такое… А Филипп сказал, что я не могу, потому что он мне не настоящий папа. А я уже всё нарисовал… Ох. Господи. Завтра День отца. Эмма и забыла напрочь, ведь ей никогда не доводилось его праздновать. И хотя Филипп-младший был ровесником Генри, первое, что мелькнуло в голове у Эммы, было отнюдь не педагогично: Пошёл ты, Филипп. Мой сын может дарить открытки, кому захочет. – Ох, малыш, – выдохнула она, разглаживая ему волосы. Генри смотрел на неё в ожидании ответа. Это был тяжёлый разговор. Она не думала о Ниле уже очень давно – и говорить о нём не хотела. Он не остался рядом. И даже если бы узнал о беременности, нет никаких гарантий, что поступил бы иначе. Он предал её, подставил, а потом оставил отбывать срок в одиночестве. Он не заслуживал того, чтобы их сын – нет, её сын – знал его имя. Но этот разговор был не о Ниле. Он был о Генри. И, как человек, выросший сиротой, Эмма знала: лгать об этом – неправильно. Она сглотнула ком в горле, заставляя себя взять эмоции под контроль, чтобы не тревожить сына ещё больше. Нужно было объяснить всё просто. По-детски. Ага. Сказка. Эмма слабо улыбнулась и притянула сына ближе. – Сейчас я расскажу тебе одну сказку, – начала она. Глаза Генри чуть посветлели, хотя он выглядел немного озадаченным внезапной сменой темы. – Она… немного грустная, – предупредила Эмма. – Но я обещаю, у неё счастливый конец. Генри подложил руки под щёку и в ожидании уставился на неё. – Давным-давно… жила-была одна маленькая девочка, – начала Эмма. Это было вполне подходящее начало, но даже спустя столько лет сердце болезненно сжалось от воспоминаний о пустоте её одинокого детства. – Она была одна. У неё не было семьи. – А где же её мама? – Ну… её родители отказались от неё. – Почему? Ком в горле стал туже – ещё миг, и она бы расплакалась. Почти. – Не знаю. Может, они были слишком молоды и испугались. Может, решили, что ей будет лучше без них. А может… просто не захотели, чтобы она у них была. – Это грустно… – Знаю, малыш, – прошептала Эмма, радуясь хотя бы тому, что Генри никогда не испытает того, что пришлось пережить ей. – Так вот, эта девочка часто переезжала. Она не знала, что такое дом. Не знала, каково это – когда тебя любят. И ей ужасно не хотелось быть одной. А потом, когда ей было почти десять, случилось чудо. – Какое? – Она встретила друга, – улыбнулась Эмма, вспоминая первые письма с Киллианом. – Самого замечательного друга на свете. Глаза Генри оживились, и на лице появилась улыбка. – Значит, она больше не была одна? – Именно. Больше никогда. Только вот этот друг жил очень далеко, поэтому они могли общаться только письмами. – Как мы с тобой раньше писали? – Точно, – кивнула она. – И каждый раз, когда девочке было грустно или одиноко, она перечитывала письма своего друга – и всё становилось легче. Эмма нежно погладила сына по подбородку, на миг погрузившись в воспоминания, а потом продолжила: – Прошли годы, и однажды девочка влюбилась. – В своего друга? – Тише, – засмеялась Эмма. – До этого мы ещё дойдём. – Она задумалась, как же правильно объяснить ему отношения с Нилом. – Нет, тогда она влюбилась в другого мальчика. Он был чуть старше, и ей казалось, что с ним ей хорошо. Всё было весело, ново, захватывающе. Она была счастлива, когда он был рядом… Но оказалось, что им не суждено быть вместе. Мальчик ушёл, и она больше никогда его не видела. – Он ушёл? – переспросил Генри, глаза округлились от изумления. – Почему? – Знаешь, в сказках ведь есть разница между «любовью» и «настоящей любовью», да? – Он кивнул. – Вот мальчик не был её настоящей любовью, поэтому они и не могли остаться вместе. Его рот сложился в маленькое «о» – он понял. Это не было ложью, и, если подумать, Эмма была даже благодарна судьбе, что Нил тогда ушёл. Иначе она, возможно, так и не встретила бы Киллиана. – А потом девочка узнала, что у неё будет сын. – Она на мгновение задумалась, с какой стороны подойти, ведь рассказывать о том, где она это узнала, не хотелось. – Она… очень испугалась. Ей казалось, что она не справится, что не сможет быть хорошей мамой. – Потому что у неё самой не было мамы? – догадался Генри. Эмма улыбнулась. – Верно. Но её друг был рядом. Он поддерживал её, верил в неё и говорил, что она справится. И когда родился её малыш, это был самый счастливый день в её жизни. Она любила его больше всего на свете и пообещала, что сделает всё, чтобы быть для него лучшей мамой. Интонация смягчилась, и Генри расслабился. Он заулыбался в ответ, с восторгом и живым интересом позволяя воображению унести себя в её рассказ. – А что было дальше? – нетерпеливо спросил Генри. – Что стало с лучшим другом? – Они продолжали писать друг другу письма и даже стали созваниваться, – рассказала Эмма. – И девочка начала понимать, что влюбляется в него. – Я так и знал! – радостно воскликнул он. Эмма засмеялась. – Только она боялась признаться, думала, что он не чувствует того же. Поэтому девочка держала это в секрете. Но они всё равно много говорили, и он очень любил её сына. Радовался каждому их звонку, каждому подарку, который мог ему отправить. Судя по выражению лица Генри, он начал догадываться, кто есть кто в этой истории. Он понял, что девочка – это мама. Что друг – Киллиан. А малыш – он сам. Эмма видела, что он вот-вот начнёт задавать вопросы, и поспешила закончить рассказ. – Прошло ещё несколько лет. Девочка с сыном переехали в уютный городок. У них появились настоящие друзья – те, что на всю жизнь. И однажды, совершенно неожиданно её друг появился на пороге! – Она игриво коснулась кончиком пальца его носа. – Он пересёк целый океан, чтобы быть рядом с ней и мальчиком. И представь себе – оказалось, что он тоже её любит и хочет быть частью их семьи. Генри молчал добрую минуту. Эмма почувствовала, как в груди стягивается тревога. Не зря ли она вообще всё это рассказала? – Так… тот мальчик, который ушёл… это мой папа? – тихо спросил он. Сердце Эммы болезненно сжалось от грусти в его голосе. – Технически да. Но, знаешь, иногда семья – это не те, с кем у тебя общая кровь. Иногда семья – это те, кого ты выбираешь сам. Вот ты ведь сам решил, что Мэри-Маргарет и Дэвид – твоя семья, да? – Он кивнул. – Ну вот. Так же может быть и с Киллианом, если ты этого хочешь. – А… он не рассердится, если я назову его папой и подарю ему открытку? – спросил Генри, и в его глазах мелькнул страх, будто он всё это время боялся, что человек, который любит его больше жизни, не захочет быть его отцом. – Нет, милый, конечно нет, – поспешно ответила Эмма. – Он никогда не рассердится. Ты хочешь, чтобы он был твоим папой? – Генри пожал плечами, пытаясь скрыть волнение. – Потому что он тебя очень любит. И, уверена, он был бы счастлив стать твоим папой. – Правда? – переспросил он, всё ещё неуверенно, но с надеждой. Эмма рассмеялась сквозь улыбку. – Правда. И этого хватило. Улыбка на лице сына стала по-настоящему счастливой и беззаботной. Он прижался к ней, устроив голову у неё под подбородком. Эмма вздохнула и обняла его крепче, поглаживая по спине. – Так… у тебя никогда не было мамы и папы? – спросил он спустя минуту. Эмма утвердительно промычала, не желая вдаваться в подробности. – Мне жаль, – искренне сказал он. Ох, только не плакать… Ей удалось удержаться весь вечер, и она не собиралась расплакаться сейчас. – Всё хорошо, малыш. Теперь у меня есть ты. И у нас есть Киллиан, и Мэри-Маргарет, и Дэвид, и Руби, и столько замечательных людей, которые нас любят. У нас есть настоящая семья. – Да, – сонно согласился Генри, снова прижимаясь к ней. – Я люблю тебя, мама. – И я тебя люблю, – прошептала она, целуя его макушку. – Можно я возьму открытку в аэропорт? – Конечно можно. – Эмма на секунду представила реакцию Киллиана и усмехнулась: наверняка тот растрогается до слёз посреди зала прилётов. – Покажешь её мне? Генри вывернулся из её объятий и полез за рюкзаком. Эмма перекатилась ближе к стене, освобождая ему место. Он пару минут порылся среди школьных вещей, потом достал из сумки яркую открытку из плотного цветного картона. По краям сверкали синие и зелёные блёстки. Он протянул её маме и застенчиво встал, переминаясь с ноги на ногу. На передней стороне было написано крупными, кривыми буквами: ЩАСТЛИВОГО ДНЯ ОТЦА! Эмма открыла открытку и прочла: «Спасибо что ты часть моей семьи! Я очинь рад что ты мой папа. С любовью, Генри» Она старалась не расплакаться, честно старалась. Но глаза моментально защипало, и она смахнула слезу, чтобы не выдать себя. – Это прекрасный подарок, – с улыбкой прошептала Эмма. Генри просиял от гордости. Он аккуратно положил открытку обратно в рюкзак, снова забрался под одеяло и, почти как раньше, когда был совсем маленьким, уснул в её объятиях – впервые за долгое время. Эмма лежала, глядя на сына, и чувствовала, как на сердце становится легко. Он так искренне хотел, чтобы Киллиан стал его отцом. А ведь Киллиан не раз говорил ей, что уже давно считает Генри своим. Предстоящее возвращение обещало быть по-настоящему особенным. Эмма улыбнулась, представляя, как засияют глаза Киллиана, когда он впервые услышит от Генри слово «папа». Она прижала мальчика к себе ещё крепче и поцеловала в макушку. Счастливый пузырь, о котором она так скучала, возвращался. И теперь – сильнее и прекраснее, чем прежде. * * * * – Тсс, – Тсс… — донеслось до неё, едва она начала выныривать из забытья. Эмма чуть нахмурилась и ощутила, как прогнулась узкая кровать под дополнительным весом. Она приоткрыла глаза – и едва сдержала вскрик, увидев Киллиана, осторожно устраивающегося рядом с ней и Генри. Волосы у него были чуть влажные от дождя, который до сих пор мерно стучал за окном, а глаза сияли, отражая мягкий свет ночника. Он откинул одеяло и обнял их обоих – Генри оказался между ними, как в тёплом коконе. – Киллиан, что ты здесь делаешь? – прошептала Эмма. – Ты же не должен был вернуться до утра! – Теоретически, сейчас уже утро, – усмехнулся он, и на его лице расцвела самодовольная улыбка. Она закатила глаза и бросила на него выразительный взгляд. – Я слишком скучал, – мягко признался Киллиан. – Нашёл ранний рейс. Дороже, конечно, но почти окупилось – не пришлось платить за гостиницу за ночь. – Который сейчас час? И как ты вообще сюда добрался? – Чуть больше двух. Я взял такси. – Такси? Из Портленда?! Господи, Киллиан, сколько ты на это потратил? – Тсс, – повторил он, улыбаясь. – Разве это важно? Главное, что я дома. Она протянула руку и откинула прядь волос с его лба. Чёлка уже заметно отросла, но ей это даже нравилось. – Да, – выдохнула она. – Добро пожаловать домой. Он довольно промычал, издав тот самый тихий звук, от которого у неё внутри всё приятно переворачивалось. Эмма наблюдала, как он поцеловал Генри в волосы, а потом наклонился и нежно коснулся её губ. Она просто растаяла – в его тепле, в этом моменте, в осознании, что наконец-то рядом с ней двое самых дорогих мужчин в её жизни. Через несколько минут Киллиан уже спал, усталый после ночного перелёта и долгой дороги из аэропорта. Его тихое, размеренное дыхание убаюкало и её. * * * * Проснулась Эмма первой и осторожно выбралась из постели, чтобы сходить в ванную. Когда она вернулась, Генри уже сидел, глядя на спящего Киллиана – на своего папу. Эмма остановилась в дверях, и сердце вдруг защемило от осознания, насколько это чудесно. Их семья – целая. Настоящая. Вот бы у неё в детстве был такой дом: двое родителей, тёплое, безопасное место, друзья, забота, уверенность, что тебя любят и ждут. Зато теперь она могла дать всё это своему сыну. Генри заметил её и нахмурился. Эмма приложила палец к губам и жестом позвала его за собой. Он тихонько сполз с кровати и последовал за ней на кухню, стараясь не шуметь. – Но мы же собирались поехать в аэропорт, чтобы встретить его, – чуть разочарованно пробормотал Генри, как будто весь его план по встрече Киллиан пошёл псу под хвост. Эмма подхватила его на руки, усадила на кухонную столешницу и улыбнулась. – Он сказал, что скучал и не смог больше ждать, – объяснила она. Лицо Генри просияло. – Я знаю, ты хотел вручить ему открытку прямо в аэропорте, но, думаю, он будет счастлив получить её и дома. Что скажешь? Сделаем папе завтрак ко Дню отца? Генри с энтузиазмом кивнул, и Эмма позволила ему выбрать меню. Он решил, что будет хашбраун и омлет с ветчиной, сыром и помидорами. Готовила Эмма, но Генри помогал – разбивал яйца (а если и пришлось вылавливать из миски кусочки скорлупы, то ничего страшного) и мешал начинку. Она не была великим поваром, в отличие от своего парня-шефа, но завтрак у неё получался всегда на славу. – Доброе утро, – раздался за спиной хрипловатый, заспанный голос. Эмма и Генри синхронно обернулись. На пороге стоял Киллиан – с помятыми щеками, взъерошенными волосами и сонными глазами. И всё равно улыбка у него была такая счастливая, что Эмма чуть не рассмеялась. Киллиан сделал пару шагов навстречу к ним, как вдруг… – Нет! –выкрикнул Генри и соскочил со стола. Киллиан застыл на месте, изумлённо приподняв брови, когда увидел хитрую улыбку мальчика. Генри схватил его за руку и потащил к столу. – Сядь! – строго приказал он. Киллиан послушно опустился на стул, с интересом наблюдая, как Генри скрылся в коридоре. – Просветишь, что тут происходит? – тихо спросил он Эмму. Она лишь усмехнулась и покачала головой. Пусть сам увидит. Она, если честно, едва сдерживала волнение, ведь сама мечтала увидеть его реакцию. Через минуту Генри вернулся, держа открытку над головой, как трофей. Он подбежал к столу и с победным видом шлёпнул её перед Киллианом. Он удивлённо приподнял брови — сначала из любопытства, а потом из откровенного изумления, когда прочитал надпись на обложке. Эмма выключила плиту и начала раскладывать еду по тарелкам, украдкой наблюдая, как по его лицу сменяются выражения — одно за другим, пока не остановились на тронутом и смущённо-растроганном. Киллиан провёл кончиками пальцев по словам, мягко и с теплом улыбнулся и посмотрел на Генри, который теперь застенчиво переминался с ноги на ногу рядом с ним. – Открой! – почти шёпотом сказал мальчик. Кончики его ушей покраснели от нетерпения. Киллиан открыл открытку. И всё. Его лицо выдало всё. Он отчаянно пытался не расплакаться, но дрогнувшая губа и влажный блеск в глазах говорили сами за себя. – Ты… ты сделал это для меня? – спросил он дрожащим голосом. Генри кивнул, неуверенно, будто опасаясь, что сделал что-то не то. – Иди сюда, – прошептал Киллиан. Он поднял мальчика на руки и усадил к себе на колени. Его ладонь легла Генри на затылок, бережно и с такой любовью, что у Эммы защемило в груди. Он провёл пальцами по его волосам, потом нежно погладил по спине и несколько раз поцеловал в висок. – Спасибо, Генри. Я так сильно тебя люблю. Ты же знаешь это? Мальчик кивнул, уткнувшись ему в плечо. – И я тебя люблю, папа, – ответил он. Эмма услышала это едва-едва – и тихий, неконтролируемый всхлип вырвался из её груди. Она поспешно отвела взгляд, посмотрела на потолок и промокнула уголки глаз. Когда дыхание выровнялось, она взяла тарелки и подошла к столу, ставя самую щедрую порцию перед Киллианом. Он кашлянул, быстро смахнув рукой слёзы, и поднял взгляд. – С Днём отца, папа, – сказала Эмма, улыбаясь самой счастливой из своих улыбок, и наклонилась, чтобы поцеловать его. Киллиан тихо рассмеялся, его смех коснулся её губ, и она удовлетворённо вздохнула. Завтракали они втроём. Генри делал это, сидя у Киллиана на коленях. А Киллиан не переставал всё это время улыбаться, то и дело целуя сына в макушку. Он выглядел именно так, как и должен выглядеть отец, – по правде говоря, Киллиан был им уже давно, но теперь это стало по-настоящему, официально. Остаток дня они провели дома, никуда не спеша – затянувшийся дождь окончательно отбил всякое желание выходить на улицу. Эмме нравилось, что и она, и Генри могли посвятить весь день тому, чтобы заботиться о Киллиане. Они позволили ему выбирать фильмы, играли в предложенные им игры, а обед и ужин Эмма приготовила сама (хотя великодушно приписала заслугу Генри – и Киллиан спорить не стал). В итоге день оказался именно таким, какой был ей нужен, – тёплым, тихим, домашним. Неясная напряженность последних месяцев словно растворилась. Весь мир сжался до границ их квартиры. Были только Эмма и её мальчики. И именно так всё и должно было быть.