Зелёные дни

Вероника смотрит с неодобрением. Она чувствует, хоть и без деталей, что была схватка. — Ты должен собрать для него кровь, — напирает она, когда Игорь ковыляет в корпус. Она, точно щука, плывет рядом с глупым карпом. Игорь негромко отвечает, с трудом шевеля поджившей челюстью: — Я потерпел поражение. — Ты должен. Ее голос раскладывается на несколько, ему вторит хор и глас хозяина. Игорь вжимает голову в плечи, как отруганный щенок. Сзади приближается новая тень. Альберт. Игорь чувствует его спиной. — Ты должен сделать это сам. Из корпуса идет маленькая фигурка — Лёва Хлопов, за ним силуэт потоньше — Марина Лебедева. Оба останавливаются, перегораживая дорогу: — Игорь Саныч, это Ваш долг перед коллективом. Как же они не поймут? Все мысли только о валиных пальцах на его зубах, жале… во рту. — Я не справился. Ни умом, ни силой. — Тогда хозяину придется выбрать нового, — говорит Вероника. — Ты не оставляешь ему выбора. Несмотря на страшное осознание своего будущего, Игорь чувствует облегчение. Он не справился. Его уничтожат. Он оказался бесполезной деталью, которую легче выбросить, чем чинить. Жертва соглашается: — Будет, как он решит.

***

Утро. Построение. Зарядка. За смену распорядок дня стал привычным, а после обращения даже отлынивать не хочется. Игорь приводит Юрика на «солнышко» и остается снаружи. Смотреть доктору в глаза тяжело. — Горь-Саныч? — удивляется мальчик. — Подышу свежим воздухом. Справишься сам? Юрик кивает. На завтраке Лёва Хлопов смотрит на Валерку через стол. Игорь через хор слышит, что Лёва не злится на него. Его чувство похоже на горькую бруснику Игоря. Вампиризм не лечит. Валерка обжег Лёву, обжег других. Подтвердил вампирам, что готов бороться. Лёва был весь изломанный и перемотанный, а все равно следит, помогает. Защищает его как добычу, как товарища, как друга. Игорь отводит глаза от их переглядок. Если бы Лёва успел подрасти, то однажды понял бы, что весь мир считает его больным. Но он не успеет вырасти и разочароваться, получить мерзкую кличку и отвращение к своим желаниям. Игорь тоже не успеет. Он даже до конца смены не доживет. Хозяин выберет другого. Интересно, Ника будет страдать или растворится в улье? Ей все равно жить недолго. Она — самый лакомый кусочек для стратилата. И умрет в конце смены. Игорь не может этому сопротивляться так же, как не может свить петлю. Весь день крутит желудок. Лагерь готовится к закрытию смены, а Игорь — к своей смерти. На ужине незаметно прячет в карман два ломтя серого хлеба, на кухне выпрашивает у деревенских чекушку. Пара часов после тьмы у него есть, пока улей питается, а хозяин наслаждается его страхом. Игорь заявляется на порог медблока сразу после отбоя. Доктор впускает. — Отличный день, правда, Валентин Сергеевич? Улыбка лучится радостью, рубашка выглажена, как к первомаю. Движения резкие, голос дает петуха. — Ты забыл, — Валя кивает на гитару. — Да какая теперь разница. — Игорь достает принесенную с собой водку. — Может, выпьем? Валя удивленно косится на его исполненную энтузиазма физиономию, достает стаканы. Разливает аккурат поровну. Опыт дает о себе знать. — За здоровье, — решает Игорь. Валя выпивает, занюхивает рукавом. — Какой-то ты веселый. — Нет больше поводов грустить! — Игорь смотрит на гитару, хватается за нее, проверяет струны. Откладывает, стучит пальцами по столу. Потом вскакивает и приплясывает с двумя гранеными стаканами в руках. Почти как живой. Музыки не надо. В голове хор, в голове предсказание, в голове жертва боится и желает быстрее все разрешить. — Не расплещи, получишь, — бурчит Валя. Игорь ставит стаканы, пьет, как воду. — Только продукт переводишь. — Валя забирает стакан из его рук. Напрягается, морщится, почувствовав холод вампирских пальцев. — Не мельтеши. Игорь садится, вглядывается в собеседника. Может, ему и не надо спать, а вот у Вали недосыпание. Он ведь тоже больной. Жертва берет за горло, тихо подсказывает: все равно умрешь, позволь себе напоследок. Валя больной. Зачем он пошел в медицину? Хотел излечить себя или других? Поэтому и ездит в лагерь, хоть больно и страшно? У детишек этих тоже все не по их вине. Не по их вине. Жертва проталкивает слова между зубов раскрывает горло. На филфаке можно найти что-то страшнее Мандельштама или Ахматовой. А стрижка длиннее положенной открывает доступ к самиздату, который передают на студенческих междусобойчиках. Иногда к Игорю подходят волоокие филологи с настороженными движениями. Их интимное: «Знаешь «Крылья»?» — как страшное признание. Он знает, о чем писал Кузмин, но к волооким Игоря не влечет. Он качает головой, будто не читал слепой томик, пятый слой под копиркой. Видал он и другие черновики. Игорь нагибается над столешницей, слова жгут, как кипяток. — Человеческий жаркий искривленный рот негодует, поет, говорит. Валя Мандельштама не читал, но что-то понимает. Глаза у него такие же больные. Выдыхает ртом, теплое дыхание касается лица. Жертве страшно-страшно в ее последнюю ночь, она подталкивает вперед, тянется к живому и теплому. Хватается за последние минуты жизни. Валя поддается, наклоняет голову. Замирает в сантиметрах от вампира. Игорь тоже не может сдвинуться. Как охотник, он должен атаковать, а как жертва, не может решать, чему быть дальше. Он закрывает глаза и размыкает губы. Чужие, теплые, больные касаются его. Пахнущие спиртом пальцы направляют голову, отклоняют в сторону. Заражают. На вкус как водка. Горько. Потом они оказываются по разные стороны стола. Игорь тихо рассказывает, как преподавательница закрывала двери в аудиторию и рассказывала им про поэтов серебряного века. — Без них нельзя, понимаешь? — втолковывает он. — Провал получается. Черная дыра. Пустота. Валя кивает. То ли понимает, то ли водка действует. Игорю хорошо. Жертва получила свое. Он откидывается на стенку, наваливается правым боком на столешницу. Жертва поскуливает: «Рот в рот — получается микроб», трясется от ужаса перед предстоящим, тянет за язык. Это кто-то внутри, а не Игорь, как бы между прочим признается, делится радостью: — Он заберет меня, — улыбается. — Ты больше меня не увидишь. — О чем ты? — опешивает Валя. На стакане сжимаются пальцы. Игорь поднимает глаза к потолку. Хочется закурить. Несколько дней после смерти держался, а сейчас, в конце, тянет отдаться вредной привычке. — Я не справился. Сегодня он заберет меня. Валя больше не расслаблен и не задумчив. Он отставляет стакан. Снова берется за него, выпивает, морщится. Смотрит на Игоря, как на помешанного. Тянется, будто хочет снова коснуться. Уже заразились. — Сиди, — он не придумывает подходящего оскорбления и отмахивается. На нетвердых ногах выходит. Возвращается с капельницей. — Это без меня, — отказывается Игорь. Его и водка не берет. Вряд ли возьмет что покрепче. Доктор поднимает тяжелый взгляд, но даже не ругается. Чего слова переводить на такого дурня? Закатывает рукав, через край плещет немного из стакана на сгиб локтя. Игорь тупо смотрит на него, а потом сглатывает. Валя протягивает ему трубку от капельницы. Пальцы болезненно подрагивают. — Втяни в себя. Не смей дуть. Угробишь. Пей, как через трубочку. Он со второго раза попадает в вену и чуть-чуть обмякает на стуле, через силу расслабляясь. Игорь жадно затягивается, пьет горькую брусничную настойку. От удовольствия урчит в животе и закатываются глаза. Много втянуть не получается, и кровь сочится медленно-медленно. Хор внутри тоже урчит от удовольствия, жертва поскуливает, подсказывает, что у них все получилось. Спустя несколько минут Валя достает из вены иглу, прижимает к локтю ватку и сгибает руку. Морщится. — Так его устроит? — смотрит исподлобья. — Тебя оставят? Игорь осоловело облизывает губы: — Горько. Валя щелкает пальцами перед его лицом. — Рано говорить «горько», пока невесту не нашел. Игорь делает резкий выпад вперед и ловит пальцы доктора, не сильно прижимая зубами. Высовывает жало, легко, точно ужик, скользит между большим и указательным. Жизнь его ничему не учит. Кусалку, как выразился Валя, он не бережет. Но Валя не противится, ведет по жалу пальцем. Ласково, как по щеке. Как теперь жить? Когда знаешь, что впереди еще год. Как быть? — Эй, ты чего? — Теперь Валя проводит под его глазом. Игорь шмыгает, наклоняет голову, ласкаясь. Жало обмякает и втягивается обратно. — Спасибо, — только и может он сказать. Утром Валя приходит на завтрак с закатанными рукавами. Всем виден красный след на его руке. Вероника смотрит с одобрением.

***

Приближается конец смены, прощальный костер. Валерка Лагунов таится все больше. А Игорь не может забыть ощущение горечи на языке. Он понимает, что место его в самом конце списка. Первой пойдет Вероника — лакомый кусочек. Влюбленная, молодая, дерзкая. А глупый Игорь будет оставлен на самый голод, когда все равно, что жрать.

***

На речном трамвайчике он понимает, почему Валя не дал себя укусить. Не захотел забыться в воле стратилата. Они с Валеркой сговорились, решили бороться. Для такого нужна смелость и ясная голова. Наверное, глупостью можно заразиться и через иглу. Иначе как он додумался до такого идиотизма? Три года терпел, ждал ночами умирающих детей. А сейчас вдруг решился действовать. Толпа оголодавших пиявцев окружает доктора. Игорю уступают право первого укуса: Валя — его тушка. В крик чужой жажды встревает тихий голосок: «Кто управляет кораблем?» Они стремительно идут на мель. Игорь больной. Очень. Он берет Валю за грудки, его трясет от горячих, раскатившихся по палубе ягод. Брусника снаружи и внутри. Попробуй. Бери. Твое! Жало грубеет во рту, пробивается между губ. Взгляд у Вали уставший, упрямый. Игорь вспоминает, как ласково доктор гладил его по щеке. Его, дурака, решившего умереть, но не сдаваться. Игорь мечется взглядом по его лицу, останавливается на упрямых глазах… и перекидывает Валю за борт. А потом стоит у перил и не может прыгнуть в святую воду следом.

***

Утро после закрытия смены похоже на удар по медному тазу, надетому на голову. Игорю плохо, как после пьянки по случаю закрытой сессии. В голове плещется тяжелая речная вода и гулкое ни-че-го. Тишина. Желудок крутит, как в детстве, когда он наелся вишни прямо с косточками. Подходит лагерный доктор. Выглядит он тоже неважно. Встрепанный какой-то. Мычит под нос смутно знакомый мотивчик. В руках у доктора нет аспирина, поэтому Игорь опускает голову. Неважно. Больше ничего не важно: пока не станет лучше, он не разогнется. От случайного взгляда за борт мутит еще сильнее. Кто-то срывается с места и бежит к перилам. Громко блюет в речку. От звука тянет присоединиться. Игорь прислоняет голову к перильцам трамвайчика. Надо следить за отрядом, но голова тяжелая, а мысли в ней качаются, как сосны. — Ну что, оклемался, Корзухин? — как-то слишком весело для такого мерзкого утра спрашивает доктор. Игорь зеленеет, снова прикладывает к перилам лоб. — Память отшибло. — Ничего, — доктор кладет руку ему на плечо. — Поправим.