Petunia and the Little Monster

Март, 1976

       Первые слова, вылетевшие из уст её матери, были предсказуемы.       – Твоя сестра?       Петунья сглотнула. Её горло немного саднило, может быть, от дыма в воздухе, может быть, от первых признаков простуды, а может, как ей казалось, слова проходили через стальную шипастую проволоку, когда она их произносила.       – Лили захотела остаться в Хогвартсе.       Небольшая пауза, слишком медленное моргание, а затем её мама взяла себя в руки.       – Ох, вот оно как. Ну, я рада, что ты пришла. Мы скучали по тебе.       – Да, – ещё один глоток, всё ещё болезненный. – Я тоже скучала, мама.       – А Северус?       Петунья покачала головой.       – Они оба остались? Почему?       Лили злится и избегает меня, а у Северуса нет причин возвращаться в Коукворт, когда её там нет.       – Я не знаю.       – Это, конечно, будет первый раз... Пасха без всей семьи! И что же делать с её подарками? Мы хотели устроить небольшой праздник на её день рождения, я уже торт приготовила...       – Ты можешь отправить их совой.       Её мать засмеялась, нервно и слабо.       – Да, эти совы... честно говоря, я не могу заставить себя думать о них как о ком-то, кроме животных. Всегда боюсь, что они сорвут шторы или оставят помёт на ковре. Ты не согласна?       Нет.       – Да.       – Как думаешь, ты сможешь передать подарки, когда вернёшься?       Петунья подумала о холодных зелёных глазах, о спине, за которой ей оставалось только наблюдать, о Лили, уходящей, горящей желанием оставить её позади.       – Я покажу, как их отправить по почте.       – Это мило с твоей стороны. Ну что ж, теперь, раз уж мы обе остались одни, хочешь чашечку чая?       Шаги Петуньи запнулись.       – Что?       – Мы говорили о поездке в Лондон в прошлый раз, ты не помнишь? И раз уж мы уже здесь, давай воспользуемся этим по максимуму.       Петунья последовала за матерью, когда они шли от вокзала, чувствуя себя немного ошеломлённой, её ноги покалывало, как будто те затекли. Её мать выбрала небольшую кофейню недалеко от вокзала Кингс-Кросс, цены, а также кричащий британский декор указывали на то, что это место явно предназначено для туристов.       Губы её матери дрогнули, когда она прочитала меню, но она всё равно заказала чай и булочки, устроившись в выбранном ею кресле с узором в виде британского флага. Петунья неподвижно примостилась на краю своего сиденья, чувствуя себя немного похожей на одну из кукол, с которыми она любила играть в детстве: её конечности следовали движениям, механически потягивая чай, её кожа была прохладной и бледной, как фарфор.       Разговор лился не ровным потоком, а утечками, урывками слов, перемежаемым жёсткими паузами, как только темы по работе её матери, их домашнего сада и новой машины отца Петуньи были исчерпаны.       Её мать поправила конечности и прочистила горло.       – Скажи мне, как твой молодой человек?       Чашка Петуньи застыла, так и не коснувшись её губ.       – Юджин?       – Да, кажется, так его звали. Я встречала его только один раз, когда забирала Лили со станции, я помню, вы казались очень близкими. Но с тех пор я ничего о нем не слышала!       Слова были похожи на пчелу, севшую на её руку: тихая паника, ни одного неверного движения, тошнотворное ожидание болезненного укуса, который может или не может произойти, заставляя её пальцы сжиматься.       – Я...       – Он тоже в Хогвартсе? Помнится, Лили говорила что-то об общем клубе.       – Нет, он... на самом деле, он выпустился в прошлом году.       – Немного старше, значит? Хорошо, хорошо. На самом деле, мужчины взрослеют медленнее. Бог знает, сколько раз я сорилась с твоим отцом и сколько раз сдерживалась, когда он был молодым, – её мать покачала головой, предаваясь приятным воспоминаниям. – А что сейчас? У него есть какая-то работа волшебника?       – Он сейчас в Америке. Навещает свою большую семью.       – Америка! – её мать похлопала себя по своему патриотическому креслу, словно уверяя себя, что её не унесло от одного только упоминания об этом. – Мировой человек этот твой Юджин. Когда он вернётся? Ты должна сказать ему, чтобы он привёз тебе последние модные новинки из Нью-Йорка!       И тут-то случилась загвоздка.       – Я точно не знаю.       – Он тебе не сказал?       – Он тоже не знает. Его семья... его мама, из-за войны...       – Ох.       Атмосфера окуталась чем-то тяжёлым и невидимым, невысказанным страхом. Её мать была первой, кто её нарушил.       – Ты рассталась с ним?       – Что? Нет! – фарфоровая чашка громко звякнула, когда Петунья поставила свой чай. – Я жду, когда он вернётся.       Вопреки представлениям , воздух стал ещё гуще, почти тошнотворным. Её мать нахмурилась, её глаза охладели.       – Петунья. Ты не наивная маленькая девочка. Ожидание – это... Когда твой отец ушёл на войну, мне было очень тяжело. Не зная, когда он вернётся и вернётся ли вообще, я жила в постоянной неопределённости. Это почти сломало нас, и когда он вернулся, мы оба изменились. Я не могла узнать того изуродованного человека, который вернулся оттуда, куда я раньше отправляла беззаботного мальчика... и твоему отцу пришлось иметь дело с моими горькими сожалениями, с тем, что я обвиняла его в том, что я зря потратила свою юность, ожидая его. Если бы не ты, я не уверена, что мы бы пережили этот период.       – Это не то же самое!       – Ты права, это не так. Его не удерживают военные, так что же мешает ему вернуться к тебе?       – Я же говорила тебе, его мама...       – Если он достаточно взрослый, чтобы развлекаться с моей дочерью, он должен быть достаточно взрослым, чтобы принять собственное решение. А если он это сделает и решит, в чём заключаются его приоритеты, где он больше всего нужен...       – Ты несправедлива! Я не могу просить его выбирать между матерью и мной! Ты искажаешь ситуацию.       – Правда? Твой молодой человек ожидает, что ты будешь ждать его, даже если он может не вернуться а если и вернется, то через много лет. Это безответственно. Я бы даже сказала, что это жестоко. Как давно вы знаете друг друга, насколько глубоки ваши чувства? Смогут ли они выдержать? Стоит ли оно того?       Петунья чувствовала, как её собственные ногти обнажаются в её гневе, в её желании защитить себя единственным известным ей способом: нанося раны столь же глубокие.       – Почему ты считаешь, что я хочу знать, что ты думаешь, мама? Я ни разу не говорила с тобой о своих отношениях с Юджином, и вдруг ты ведёшь себя так, будто тебя это волнует, будто твоё мнение должно повлиять на меня. Ты даже не знаешь его, а уже осуждаешь? Я познакомилась с Юджином, когда мне было двенадцать! Мы знаем друг друга много лет, и он был рядом со мной, когда тебя не было, когда ты вообще не беспокоилась обо мне!       Строгий взгляд её матери дрогнул. Петунья услышала, как горло её матери громко хрипло прокашлялось, когда она прочистила его.       – Я... Петунья, прости. Ты права, несправедливо с моей стороны судить его так строго, даже не встретившись с ним по-настоящему. Я беспокоюсь только о тебе, я не хочу, чтобы ты пожалела... Но это твоё решение. Я не буду вмешиваться или говорить что-то ещё.       Улыбка на её губах казалась хрупкой, но Петунья восприняла её как предложение мира, которым она и являлась.       Петунья указала на пустой чайник, стоящий между ними.       – Ещё по одной?       – О, да. Я видела, что у них отличный выбор Эрл Грея. И я до сих пор не рассказала тебе о том случае, когда корова фермера Уилсона сбежала!       Их разговор вернулся к более безопасным берегам сплетен о Коукворте, хотя эти воды были мелкими, и Петунья попыталась оставить слова матери позади в ледяных глубинах, которым они принадлежали.       И всякий раз, когда они всплывали на поверхность, Петунья делала всё возможное, чтобы заглушить их снова. 

❀

 

Апрель, 1976

        Первым местом, куда Петунья пошла после того, как сошла с Хогвартс экспресса и совершила бодрящий, хотя и морозный вечерний перелёт с Аспеном, было не святилищем её собственной комнаты и не маняще светящейся хижиной Хагрида, а кухней.       Волшебно появившаяся дверная ручка показалась ей гладкой и прохладной, когда она потянула её, запах тёплых специй и щелканье ножей приглашали её. Только когда она шагнула через открытый портрет в комнату, Петунья поняла, что она почти одна.       Питтс, покрытый шрамами и прижав уши к голове, сидел в углу, чистя картофель вокруг себя, и Петунья слышала легкий шорох из бочек, в которых спали эльфы, и единственный эльф, сидевший на видном месте посреди кухни, с летающими за ним ножами, имеющими собственный разум, был нежеланным собеседником.       Тёмные, рваные тряпки, почти серповидный нос и тонкие, как палки, руки, держащие бутылку – Кричер.       Он поднял глаза, когда она вошла, их взгляды встретились. Петунья приготовилась к резкому комментарию, ехидному замечанию, но после нескольких секунд нерешительности он просто поднял бутылку и сделал глубокую затяжку.       – Она грохнула, – сказал он ей.       – Что?       Только после того, как она ответила, Петунье пришло в голову, что он, возможно, разговаривает сам с собой. Но он не обратил на нее внимания, продолжая говорить.       – Чай грохнул, он грохнул довольно отчётливо, Кричер услышал это. Пора.       Петунья взглянула на Питтса, который быстро покачал головой, прежде чем ещё глубже спрятаться за своими плавающими картофелинами, явно испуганный или испытывающий дискомфорт.       Ножи позади Кричера рубили всё более дико, некоторые из них отрывались от разделочных досок, чтобы врезаться в полированные поверхности стола, другие атаковали уже измельченные ингредиенты, пока не осталась только неразличимая мякоть.       – Он лязгнул. Хозяйка была права, Хозяйка всегда права, это честь, очень высокая честь...       Петунье следовало уйти. Если быть полностью честной с собой, она знала, что заставило её прийти сюда, и хотя ей нравилось общество домовых эльфов, её истинной целью был Юджин. Она надеялась, что от него пришло письмо, пока она была в Коукворте, письмо, которое наконец-то успокоит этот голос в глубине её сознания, тот, который сначала звучал как голос её матери, но за две недели превратился в её собственный.       Она должна была уйти, но что-то в этой ситуации было не так, длинный ноготь дискомфорта царапал её щекотливую шею. Кричер выглядел... несчастным. Пьяный, бормочущий себе под нос, покачиваясь на своем маленьком деревянном табурете, и его магия явно не оказывала безупречного контроля, к которому Петунья привыкла у домовых эльфов, его глаза были сосредоточены на чем-то, чего она не могла видеть.       – Хозяйка права, – теперь повторял он. Казалось, он хотел верить собственным словам. – Хозяйка всегда права, это Кричер глупый, чай гремел, не было никакой ошибки, Хозяйка права...       – Кричер.       Его глаза снова вспыхнули на резком призыве Петуньи.       – Грязнокровка Блима, должно быть, Кричер не знает имени, не чистая, грязная, грязная, грязная...       Петунья почувствовала укол удивления. Она знала, что «грязнокровка» – это, конечно, не комплимент, но это слово имело иное значение, хуже чем просто «маггла».       Лили была одной из них, у неё была магия. Петунья – нет.       – Твоя вода кипит, – сказала она ему, вместо того чтобы поправить его оскорбления. – И лук у тебя уже в труху перемолот.       Слова потребовали несколько секунд, чтобы обдумать, но затем он резко обернулся, и с высокого потолка раздался шипящий звук страдания.       – Ужин хозяина Регулуса! Глупый Кричер, глупый Кричер, некомпетентный Кричер...       Домовой эльф схватил большой металлический ковш и бил себя по голове, выкрикивая каждый раз оскорбления в свой адрес, Петунья вздрогнула от внезапной жестокости.       – Стой! Что...       – Глупый, глупый, глупый! – но, конечно, домовой эльф не послушал её, его удары только усилились. Петунья услышала, как что-то треснуло.       Не давая себе ни минуты на раздумья, она сократила расстояние между ними, вырвав половник из его тонких пальцев, прежде чем он снова успел опуститься на его череп.       – «Хозяину Регулусу» всё ещё нужен его ужин, – фыркнула она. – И кто же его приготовит, когда ты свалишься без сознания?       На какое-то напряженное мгновение они уставились друг на друга, а затем Кричер снова повернулся к своей бутылке, снова пробормотав:       – Грязная грязнокровка, трогаешь Кричера... Конечно, Кричер приготовит ужин для хозяина Регулуса, никто другой этого сделать не сможет...       Он соскользнул с табурета и щелкнул пальцами. Ножи перестали атаковать мебель и кашу, которая была всем, что осталось от лука, вместо этого они плавали в стройном ряду. Половник был вытащен из руки Петуньи невидимыми нитями, вернувшись в открытую ладонь Кричера.       Он не стал снова бить себя. Вместо этого он руководил кухней, как будто это был концерт, а он был дирижёром, взбивая, нарезая, жаря и кипятя одновременно. Это было странно гипнотическим зрелищем, и Петунья не была уверена, сколько времени прошло, прежде чем позади неё раздался голос.       – Петунья Эванс! Надеюсь, Вы благополучно вернулись и приятно провели время.       – Блим, – облегчение в её тоне было слишком явным. – Где ты был?       – Многих учеников пришлось расселить, почистить их комнаты и убрать багаж, – объяснил Блим. Его взгляд скользнул по изогнутой спине Кричера. Он подошёл ближе, его голос внезапно понизился. – И я посчитал, что лучше позволить ему немного уединения.       – Зачем?       – У некоторых Домов есть старые традиции, которые они поддерживают, в том числе и у Блэков.       – Традиции?       Блим положил тонкую руку на её собственную, уводя её дальше от Кричера, который демонстративно не обернулся.       – В некоторых Домах домовых эльфов, как только они достигают определённого возраста, обезглавливают, а их головы высушивают и устанавливают на стену. Быть выставленными напоказ – самая высокая честь, на которую может надеяться такой домовой эльф.       – Нет.       – Мать Кричера... я думаю, у Блэков есть правило о чайных подносах, и если домовой эльф не может нести их бесшумно...       – Стой, – Петунья почувствовала головокружение. Её вот-вот стошнит, тошнота сдавила ей язык так же эффективно, как и шок. – Это... нет.       Блим выглядел раскаявшимся.       – Я не собирался вызывать у Вас отвращение, Петунья Эванс. Мои извинения.       – Не извиняйся! Просто... как они могут... – её взгляд метнулся к Кричеру. – Как он может...       Блим похлопал её по руке.       – Это честь.       – Нет, – хрипло запротестовала Петунья. – Это ужасно.       – Вот, – ей в руки вложили листок бумаги. – Для Вас, Петунья Эванс. Не обременяйте свои мысли делами Кричера. Есть гораздо более радостные вещи для размышлений.       Петунья узнала бумагу для писем, конечно же, узнала. Это было всем, о чём она думала, всем, чего она жаждала на прошлой неделе. Но теперь оно казалось почти насмешкой, чем-то таким хлипким и прозрачным, без собственного тепла или пульса. Она хотела, чтобы Юджин был здесь, с ней. Она хотела, чтобы он обнял её и сказал, что это ужасно, что они что-то с этим сделают, что он рядом с ней. Что она не одинока в этом.       Она развернула письмо, быстро прочитав первые несколько предложений, пока не увидела то, на что надеялась.       «Я скучаю по тебе, Цветочек».       Но почему эти слова не отгоняли одиночество, как раньше?

❀

        – У тебя это вошло в привычку?       Петунья не получила ответа, так как Северус просто протолкнул её в комнату, хотя на этот раз он с насмешливой усмешкой обошел засаду Пушка.       – Не врывайся сюда просто так!       – Тогда не валяйся в дверях.       – Я не... чего ты хочешь? – подавляя желание хлопнуть дверью, Петунья позволила ей закрыться, заперев себя с несчастным мальчишкой. Возможно, она должна была удивиться, обнаружив его перед своими личными покоями, снова, ночью – снова, – но всё, что она действительно чувствовала, было лёгким раздражением.       – Я узнал, куда они исчезают.       Петунья нахмурилась.       – Что?       – Люпин, Поттер и его невыносимые друзья – я узнал, куда они идут и как за ними можно проследить.       Петунья скрестила руки.       – И как же?       – Это не важно, важно то, что я наконец-то получу доказательства!       Петунья схватила Пушка за воротник, прежде чем он решил сделать вторую попытку напасть на пятки Северуса. Ей даже не пришлось наклоняться, чтобы сделать это, и на секунду она отвлеклась и задумалась, насколько большим вырастет Пушок.       – Как ты узнал?       – Какая же ты твердолобая... какое, чёрт возьми, это имеет значение?       – Я знаю тебя, Северус, – только и ответила Петунья и в следующую секунду хотела соскоблить слова с языка. Она быстро продолжила, прежде чем они успели застыть между ними, приобретя больше смысла, чем заслуживали. – От тебя одни проблемы.       – Я последовал за ними, пока ты развлекалась со своими магглами в Коукворте.       Петунья проигнорировала провокацию, стиснув зубы.       – Ты уже следовал за ними раньше.       – На этот раз я был более настойчив.       – И каким же образом?       – Я просто подошёл к ним.       Это показалось Петунье невероятно глупым.       – Если они знали, что ты там, они бы ничего не показали.       – Я хотел заставить их нервничать. И это сработало.       Петунья прищурилась.       – Что то с трудом в это верится.       Хотя она помнила пассивно-агрессивную реакцию Поттера на то, что она просто читала книгу. Может, он был склонен к подозрениям и чрезмерной реакции.       Почему это побудило его что-то рассказать этому несчастному мальчишке, всё ещё было непонятно.       – Неважно, веришь ты или нет, – усмехнулся Северус. – Я знаю, как их преследовать. Блэк мне сказал.       Петунья вздрогнула.       – Блэк?       Мальчишка из Дома Блэков, семья, которая считала, что обезглавливание и набивка чучел тех, кто за ними ухаживал, – это разумный курс действий, те самые люди, которые придерживались «старомодных ценностей», когда дело касалось чистоты крови? Чистота, которой не было у Северуса, как знала Петунья.       – Я уже проверил его слова, – продолжил Северус. – И он говорил правду.       – Какие именно слова?       – Каждый месяц Люпин исчезал у Гремучей Ивы, а я так и не мог понять, куда он девался. Оказалось, дело в самом дереве.       Мысли Петуньи на мгновение отвлеклись от подозрительных путей из-за этой новой информации, которую Северус рассказывал ей, маня словно лакомым кусочком.       – Дерево-убийца?       – Блэк сказал мне, что на стволе есть узел, в который они тыкают длинной палкой, и который делает иву такой же ручной, как щенок, – он бросил пренебрежительный взгляд на пускающего слюни Пушка. – Хорошо воспитанный щенок.       – И это сработало?       Он посмотрел на неё свысока, вздёрнув свой длинный нос.       – Да.       – Это какая-то бессмыслица.       Северус плотнее закутался в плащ.       – Мне все равно, веришь ты мне или нет...       – Дело не в том, чтобы верить тебе, – перебила его Петунья. – Это касается Блэка. Зачем ему вообще что-то тебе рассказывать? К тому же правду?       – Я его разозлил.       – Это смешно. Так разозлившись, он решил довериться тебе? С какой целью?       – Блэк – высокомерный садист, который не может представить, чтобы кто-то его перехитрил, хотя он обычно непробиваемый как кирпичная стена. Он не знает, что я знаю, что они затевают.       – Это еще менее логично, – Петунья прикусила губу, но легкое жжение не остановило её. – Ты сказал, что он садист, и то, что я слышала о семье Блэков – если бы он был раздражен, он бы ничего не сделал, чтобы тебе помочь, совсем наоборот.       Северус, по-видимому, был сыт по горло её вполне логичными рассуждениями.       – Какое значение имеет, почему он это сделал? Он сказал правду!       – Это имеет значение, потому что это просто слишком подозрительно! Не говори мне, что ты планируешь действовать так как он сказал?       – Конечно, я собираюсь! Зачем мне беспокоиться об их «ловушке»? Я наконец-то смогу доказать, кто такой Люпин, и тогда его исключат, может, и Поттера вместе с ним...       – Ты сумасшедший! Ты доверяешь тому, кто тебя ненавидит...       – Заткнись! – Северус подошел ближе, пытаясь нависнуть над Петуньей, хотя они были одного роста. Его следующие слова были резки, но беззвучны. – Он не лгал. Это всё, что имеет значение.       Петунья глубоко вздохнула. Почему её это вообще волнует? Пусть несносный мальчишка попадет в любую ловушку, которую придумал Блэк, пусть он пострадает от их рук, какое ей до этого дело? Она должна просто оставить его в покое, как он явно хотел, и отправить навстречу смерти с добрыми пожеланиями, расстелив пред ним ковровую дорожку.       – Как ты вообще это представляешь?       – Я не представляю. Я вижу шанс дать отпор, – сказал Северус, его тон был напряженным, но всё ещё достаточно громким, чтобы его можно было понять. Это было странно интимно. – Шанс ранить их глубже, чем они когда-либо могли надеяться причинить мне боль, разорвать их по швам и показать всем их гнилые внутренности.       Молния понимания пронзила Петунью. Она должна была знать, кому именно это предназначалось.       – «Всем» – это конкретно Лили?       Он отступил назад, как будто имя физически оттолкнуло его.       – «Всем» – это все те идиоты, которые лезут из кожи вон, пытаясь интегрироваться с ними, всех этих учителей, которые смеются над их жестокостью, называя их «детскими выходками» и... Лили.       Петунья посмотрела через его плечо, как-то не желая видеть его лицо, когда он это признал.       – Не делай этого. Чего бы Блэк ни надеялся добиться, рассказывая тебе, это не кончится добром. Если бы ты подумал об этом больше секунды, ты бы тоже это понял.       – Я думал об этом больше секунды, – прорычал Северус. – Я думал об этом, пока ты играла в счастливую семью в своем идеальном доме, я думал об этом с того момента, как впервые увидел, как Люпин исчезает около полнолуния. Не пытайся читать мне лекции, Эванс, когда ты вообще ничего не знаешь.       Петунья молча наблюдала, как он выскочил из её комнаты, дверь странно замерла, несмотря на его драматический уход. Пушок прижался двумя своими носами к её бедру, подталкивая её, когда она не двигалась. Что-то бурлило в животе Петуньи, что-то, что она не назвала бы беспокойством, но что было удивительно похоже на то время, когда она увидела, как белая собака исчезла вслед за черноглазым существом.       Это не кончится хорошо.  

❀

        Сотни свечей покачивались над головой Петуньи, мерцая и освещая простор Большого зала и студентов, сидящих в неё за ужином. Они мерцали на столовых приборах, глазури жаркого, золотистой дымке, наложенной на волосы и кожу, и отражались на очках Поттера всякий раз, когда он поворачивал голову.       Он главенствовал в середине стола Гриффиндора, его лицо было искажено отвращением, когда он сказал что-то, что могло быть «Опять бобы?». Его симпатичный темноволосый друг, стоящий справа от него, рассмеялся, в то время как худой светловолосый мальчик слева немедленно начал отодвигать от них миску с бобами. А напротив него сидела Лили, её рыжие волосы блестели в свете свечей, а на губах играла легкая улыбка, пока она демонстративно не обращала никакого внимания на театральность Поттера, вместо этого разговаривая с одним из своих друзей.       – Ужин вам не по вкусу, мисс Эванс?       Петунья отвела взгляд и посмотрела на профессора Флитвика.       – О, нет, всё в порядке.       По правде говоря, это было восхитительное кулинарное совершенство, к которому она привыкла от всего, к чему прикасались эльфы. Но как бы хороши ни были бобы, сегодня все имело привкус пыли во рту.       – Я просто не голодна.       Профессор Флитвик любезно кивнул.       – Может, немного бульона, чтобы разжечь ваш аппетит.       Петунья заставила себя улыбнуться.       – Я могу зайти на кухню позже, если буду голодна. Мне нравится навещать Блима, и он всегда старается меня откормить.       Профессор Флитвик, казалось, воодушевился новостями.       – Это превосходно. Они такие заботливые создания, очень жаль, что их усилия так редко признаются.       Петунья промычала в знак согласия, хотя на этот раз тема обиженных домовых эльфов не смогла её отвлечь, её взгляд снова метнулся к столу Гриффиндора. Было одно заметное отсутствие, и Петунья была уверена, что она не единственная, кто это заметил.       Северус не выделялся из толпы, как Поттер, своим громким голосом и зеркальными очками, растрепанными волосами и ещё более растрёпанными конечностями. Вместо этого несчастный мальчик сидел, зарывшись в себя, в дальнем углу своего стола, тени от стен доходили до него, заслоняя свет пламени. Было слишком темно, чтобы разглядеть его черты в деталях, но Петунья была почти уверена, что он смотрит на то же пустое место, которое привлекло её внимание.       Римуса Люпина здесь не было. А луна, за этими сверкающими и привлекающими внимание свечами на волшебном потолке, была полной и идеально круглой, как жемчужина.       Это вывернуло её желудок. Оставшуюся часть еды она почти не съела, вместо этого перекладывая еду с одного конца тарелки на другой, остановившись только тогда, когда заметила, что скрип её вилки заставил профессора МакГонагалл вздрогнуть.       Когда первые ученики встали, Петунья последовала их примеру, покинув Большой зал с его соблазнительными ароматами и романтическим освещением, от которого болели глаза. Северус исчез, как дым, хотя Петунья и не подошла бы к нему, особенно когда он был окружен своими однокурсниками. Она не видела его с той ночи, когда он выбежал из её комнаты.       Ей следовало бы радоваться, что он отрезал её от своих странных планов мести, а не то, что она когда-либо была особенно в этом замешана. Все, что волновало Петунью, – это был ли Люпин на самом деле оборотень и что это могло означать для других существ. Разве только ему было разрешено посещать школу? И если да, то почему?       Но как бы она ни старалась проглотить эту информацию, относиться к ней как к любопытству, её разум каждый раз выплевывал её, пережевывая слова Северуса. Если Люпин действительно был оборотнем, и Северус намеревался это доказать, то сегодня вечером...       Сделав дрожащий вдох, Петунья направилась в свои покои. Она почти надеялась, что Пушок что-то разорвал, что-нибудь, чтобы отвлечь её от курса, по которому они шли, но он необычайно хорошо себя вел, когда Петунья пристегнула его поводок к одному из его ошейников для вечерней прогулки. Он даже ни разу не попытался убежать или пожевать её пальцы.       Замок опустел с тех пор, как Петунья покинула Большой зал, большинство учеников были в своих общих комнатах, так как комендантский час уже не за горами. Она шла по тихим коридорам, её шаги эхом отдавались от холодных камней вокруг неё, когда она слышала голоса.       Сердитые, знакомые голоса.       В другой жизни она бы усмехнулась и ушла. Сегодня ночью она усмирила Пушка и подкралась поближе к нише, из которой доносились голоса.       – Ты что сделал? А что, если Нюниус действительно пойдёт туда?       – Ну и что? Он заслуживает того, чтобы его напугали за то, что он всегда крадётся. Он наконец оставит нас в покое.       – Напугать? Бродяга, ты же знаешь, что Лунатик может действительно навредить ему!       – Это всего лишь Нюниус.       Наступила короткая тишина. Петунья боялась, что её заметили, что от того, как её пальцы сжимали поводок, кожа скрипела или что её дыхание стало слишком частым. Но затем голос Поттера снова зазвучал напряженным от фальшивого терпения.       – А что насчёт Римуса? Как думаешь, он сможет жить с собой, если ранит – или убьёт – кого-то? Особенно, пока он в таком состоянии?       Ещё один приступ тишины.       – Ему тоже не нравится Нюниус.       – Это неважно! Ты же знаешь, кем он себя видит, как он борется, как ты мог так с ним поступить?       Петунья не стала слушать остальное, одно слово эхом отдавалось в её голове.       Убьёт.       «Или убьёт кого-то», – сказал он. Не кого-то, а Северуса. Несчастного мальчишку. Проклятие её существования с того первого дня на игровой площадке, когда он появился из кустов, как истощенное лесное существо, которому лучше было бы жить под землей.       Петунья никогда не любила Северуса. С того первого раза, как он проклял её и заставил сбежать, до того момента, как он предал её Министерству Магии, заставив её потерять Аспена. Он был невыносимо раздражающим, начиная с его неумолимого поклонения Лили, с той малой заботы, которую он проявлял к себе, и до его постоянных подозрений. С его дурацкими густыми волосами, которые определенно нужно было регулярно мыть, с его слишком большим носом и его страшными глазами, его кривыми зубами и бескровными губами, не говоря уже о его характере, всё в нем было отвратительным. Она была совершенно уверена, что никто не будет скучать по нему, по крайней мере, не так глубоко. Лили, вероятно, будет плакать и рассказывать истории об их общем детстве, но её мысли не будут о том мальчике, которым он был сейчас, или о том, кем он мог бы стать. Петунья не была уверена, есть ли у него друзья, но не могла себе этого представить, несчастный мальчишка, слоняющийся без дела и смеющийся над глупыми шутками с безликими приятелями. Его родители... чем меньше о них будет сказано, тем лучше.       Нет, никто не будет скучать по Северусу Снейпу. Если он умрет той ночью, один под деревом и упадет от когтей и зубов одного подозрения, которое оказалось верным, кто-нибудь вообще заметит?       Так почему же она бежит? Почему её дыхание царапает горло, словно тёрка, почему её ноги горят, когда она снова набирает скорость, почему её кожа вспотела, но холодна, ночной воздух ледяной пощечиной бьет по лицу, когда она покидает замок через гигантские двери. Почему только её это волнует? 

❀