Petunia and the Little Monster

Апрель, 1976

      Кабинет профессора МакГонагалл соответствовал представлениям Петуньи об учительском пространстве: большой камин, в настоящее время не зажжённый и холодный, полки, стонущие под коллекцией книг в алфавитном порядке, большой стол с набором причудливых перьев, закупоренная чернильница, старый том и свитки пергаментов, сложенные в идеальную маленькую пирамиду. Не было храпящих картин маслом или звенящих инструментов, что позволяло атмосфере быть соответственно тяжёлой и спокойной, свет проникал через большое окно с видом на территорию, всё ещё окутанную ранним туманом. Петунья сидела между Северусом и Поттером на маленьком трёхногом табурете, из-за которого она чувствовала себя провинившимся ребёнком, темноволосый симпатичный мальчик – Сириус Блэк – сидел по другую сторону от Поттера. Если бы не её рост, Петунья была бы вынуждена поднять глаза на профессора МакГонагалл, которая сидела за своим столом и, казалось, была рада позволить им томиться в тишине столько, сколько нужно.       Наконец, она скрестила пальцы и начала.       – Я была очень шокирована, узнав о событиях вчерашней ночи. Не только беспечность, проявленная всеми вами, но и жестокость студентов моего собственного факультета.       – Профессор...       – Мистер Поттер, позвольте мне закончить. Ваше преступление схоже с той что и у мисс Эванс, Вы вознамерились решить это самостоятельно, вместо того чтобы предупредить персонал о том, что происходит. Будут отняты по двадцать баллов с факультета и неделя наказания будут достаточными в Вашем случае. Мисс Эванс, как часть персонала, Ваше наказание будет определено Хагридом, поскольку он несёт за Вас ответственность.       Петунья проглотила свой протест. Она не хотела доставлять кому-либо удовольствие видеть её встревоженной, хоть наказание казалось неожиданным.       – Мистер Снейп, я слышала довольно красочные истории о Вашем поведении, охватывающие весь год. Почему это не было доведено до моего сведения раньше, я не могу даже предположить. Факт остается фактом: многочисленные источники подтвердили, что Вы настойчиво донимали мистера Поттера, мистера Блэка, мистера Люпина и мистера Петтигрю. Особенно мне указали на Ваши постоянные домогательства к мистеру Люпину – обвинения в...       – Так и есть, – усмехнулся Северус, но не продолжил из-за пронзительного взгляда профессора МакГонагалл.       – Как я уже говорила, Ваше поведение было описано как совершенно неподобающее, и я вычитаю из вас пятьдесят баллов факультета. Вы также отбудете месяц наказания, и если я услышу какие-либо слухи или шёпоты касающихся оборотней и мистера Люпина, этот срок будет продлён.       Краем глаза Петунья заметила, как руки Северуса сжались в кулаки на коленях, хотя он и не протестовал.       – Наконец-то мы пришли к Вам, мистер Блэк. В лучшем случае Вы безрассудно дали мистеру Снейпу информацию, которая могла привести к его гибели, потому что Вы не озаботились и не подумали о последствиях. В худшем – Вы ввели мистера Снейпа в заблуждение, заставив его поверить, что мистер Люпин был заключён, желая, чтобы ему причинили вред. Что из этого?       – Я никогда не говорил Ню... Снейпу, что Римуса держали в заключении, – быстро сказал Блэк. – Я был просто беспечен. Профессор, Вы меня знаете, я редко думаю перед тем, как сказать что-то.       Петунья была почти впечатлена лёгким очарованием, смягчающим его слова, честной робостью, в которую даже она сама была склонна верить. Если бы она не подслушала его разговор с Поттером, если бы она не увидела след презрения в его глазах, когда он посмотрел на неё, она, возможно, поддалась бы его словам.       – Понятно, – ответила профессор МакГонагалл, расплетая пальцы, чтобы поправить край одного из своих пергаментов так, чтобы он идеально совпадал с остальными. – В таком случае вы будете отстранены от занятий на неделю, с Вас снимут сто баллов и вы будете отбывать наказание до конца года. Если я узнаю, что Ваши намерения были более злонамеренными, или если что-то подобное повторится в будущем, Вас отстранят на неопределённый срок.       – И это всё? – взорвалась Петунья.       – Вам есть что добавить, мисс Эванс?       – Он чуть не убил кого-то, и что: он будет целую неделю торчать в своей комнате и подметать замок по вечерам?       – Уверяю Вас, его наказание будет более суровым.       – Я слышала, как он сказал... – но Петунья замолчала, услышанные слова были неясны в её сознании, как камни на дне пруда, искажённые рябью. Она не могла их разобрать сквозь слой паники, нависшей над воспоминаниями. Что-то о том, что Люпин тоже не любит Снейпа, и что Северус наконец оставит их в покое...       – Блэк сказал мне, что они проводят каждое полнолуние вместе с Люпином.       Петунья была слегка удивлена ​​тем, как ровно звучал Северус. В его голосе всё ещё была постоянная гнусавая презрительная усмешка, но выражение лица выглядело обманчиво спокойным.       – Разумно предположить, что меры безопасности приняты, иначе как им удавалось провернуть это каждый раз?       – Я просто лгал... – Блэк фыркнул, но Поттер положил руку ему на плечо и остановил его. Может быть, он, как и Петунья, заметил, что выражение лица профессора МакГонагалл стало более холодным.       – Профессор, может быть, мы продолжим этот разговор наедине? – спросил Поттер, совсем не скрывая взгляда на Северуса. – Это касается нашей личной жизни.       Наступила содержательная пауза, а затем профессор МакГонагалл наклонила голову, и ранний утренний свет отразился от её очков.       – Хорошо. Я надеюсь, вы все поняли, что я больше не хочу слышать ни о каком инциденте подобного рода. Хорошего дня, мисс Эванс, мистер Снейп.       Только когда за ними закрылась тяжёлая дверь, Петунья поняла, что странное скользящее чувство в её животе – это тошнотворное неверие.       – И это всё? – снова спросила она, тише.       – А чего ты ожидала? – усмехнулся Северус, как всегда снисходительно, хотя он всё ещё был жутко сдержан. – В этом вся политика.       – Что?       Северус повернулся и пошёл в Большой зал, возможно на завтрак.       – Он наследник Дома, наиболее тесно связанного с Тёмным Лордом, с их образом мышления и идеалами, и он здесь, дружит со Светлыми Волшебниками, частью Гриффиндора, основанного самим Годриком. Конечно, он им нужен, как заявление, как пропаганда, как доказательство того, что даже те, кто рождён служить ему, отвернутся от его безумия и увидят свет, что есть другой путь вместо ненависти или запуганного повиновения. Дамблдор не может исключить его, я удивлен, что его вообще наказали. Ничто, кроме направленной в меня Авады на публике, не принесёт ему настоящих неприятностей, и даже в этом случае они могут повернуть историю в его пользу.       – Это... – жестоко, предвзято, несправедливо, – смешно.       – В этом вся политика, – повторил Северус с холодной решительностью и ускорил шаги, оставив её позади.

❀

      – Политика?       – Аккуратнее, – проворчал Хагрид, его большие руки бесполезно зависли над кастрюлей. – Не то прольётся.       Петунья проигнорировала его, её костяшки пальцев хрустнули от силы, с которой она сжимала половник для перемешивания.       – Его семья каким-то образом важна, так что его нельзя трогать? Даже если он чуть не убил кого-то?       – Дамблдору итак сложно, – сказал Хагрид, всё ещё обеспокоенно глядя на дымящуюся кашу. – Секрет юного Римуса...       – Это ещё одна загадка! Почему это секрет? Почему не разрешить ему открыто посещать школу?       – Кады я школьником был, нельзя было утаить такой секрет. Не знаю, смог бы я, если б разрешили.       – Я понимаю, что они не хотели, чтобы его исключили, – капля упала ей на кожу, резко обжигая. Петунья не вздрогнула. – Но его бы и не исключили! У него есть группа друзей, которые ему преданы, и все они знают правду. И они единственные, кто в безопасности, в то время как все остальные безвинно невежественны!       Хагрид молчал, но Петунья чувствовала, как его несчастье оседает на её коже, как маслянистая пленка. Она глубоко вздохнула и пошевелилась осторожнее.       – Я не хочу, чтобы его избегали, Хагрид. Я просто хочу, чтобы ему не пришлось прятаться. Если они боялись сделать его мишенью, почему он единственный, кто ходит в школу? И если на то пошло, почему именно он? Я, может, и не эксперт, но я уверена, что Римус не может быть единственным оборотнем школьного возраста во всей Великобритании. А как насчёт стаи, живущей в лесу? У них наверняка есть дети. Кто-нибудь пытался спросить, хотят ли они получить образование?       – Они с нами не якшаются...       – По собственному выбору? – перебила Петунья. – Если Люпин был пробой пера, почему бы не сделать всё ясным с самого начала? Зачем просить его скрываться, как будто его личность – это то, чего следует стыдиться?       – У Дамблдора на то есть свои причины, – сказал Хагрид, и в его голосе прозвучала нотка окончательности.       Петунья уставилась на завитки вязкой каши, как будто в их глубинах были ответы, которые она искала.       – Если так, то я не могу их постичь.       Хагрид фыркнул и опустился на скамейку позади неё.       – Без Дамблдора в школу бы меня не пущали. Он позволил мне остаться после того, как меня турнули. А ещё он лично пошёл, чтобы пригласить Римуса. Это гораздо больше, чем кто-нить другой делал для таких, как мы.       «Этого недостаточно», – хотела сказать Петунья, но промолчала.       – Существа – эт те не волшебники, – сказал Хагрид. – Тебе надобно знать, раз уж ты моя помощница. Даже если они похожи...       – Они не хуже, – сказала Петунья. – Люпин такой же, как любой другой мальчик здесь, в замке, за исключением того, что он должен быть осмотрительнее остальных раз в месяц. Ты так же хорош, как любой другой учитель, неважно, выше ты или ниже их. И...       И я не менее достойна или умна только потому, что не умею колдовать.       – Если хошь, помогай ему, – проворчал Хагрид, хотя голос его был мягким. – Поделись-ка с ним этой кашей. Он в лазарете, небось, чахнет там.       Петунья, должно быть, скривилась, потому что Хагрид на самом деле издал один из своих гулких смешков, находясь в лучшем настроении.       – Будет наказом те, девчушка. Они сказали, что мне выбирать, верно? Ну, тады топай.       Петунья проворчала, но послушно наполнила одну из гигантских мисок Хагрида.

❀

        В лазарете пахло совсем не так, как ожидала Петунья. В воздухе не чувствовалось ни капли антисептика, ни того резкого запаха, от которого у неё всегда покалывались дёсны и который напоминал ей о стоматологах. Вместо этого пахло довольно сладко, как будто она зашла в цветочный магазин: чем-то травяным и зелёным.       Там также было пусто, если не считать комка на одной из кроватей, который пошевелился при её появлении.       Римус Люпин выглядел маленьким в своей постели, почти поглощённым белым бельём. Петунья вспомнила, что он младше неё, ровесник Лили, в той неловкой долговязой фазе, когда кости, казалось, растут быстрее, чем тело успевает.       Он моргнул, когда увидел, что она идёт к нему, его карие глаза были окружены почти чёрными тенями.       – Сестра Лили?       Чудесно.       – Петунья. Мы уже встречались.       Он выглядел смущённым.       – Я знаю. Но... что ты здесь делаешь? Мадам Помфри...       – Я принесла тебе кашу.       Это, казалось, шокировало его достаточно надолго, чтобы Петунья подошла ближе и поставила дымящуюся миску на его тумбочку, керамика звякнула, когда её поставили. Римус посмотрел на неё так, словно она могла вырастить паучьи ноги и броситься на него в следующую секунду.       – Ты принесла мне завтрак.       – Хагрид предположил, что ты можешь это оценить.       – Я... спасибо?       – Пожалуйста.       На мгновение повисла неловкая тишина, прежде чем её нарушил Люпин.       – Там была твоя собака. С ней всё в порядке?       – Пушок в порядке. Хотя я не думаю, что он полюбит тебя больше после случившегося.       Люпин пристально посмотрел на свою нетронутую кашу.       – Ты была там?       – Тебе никто не сказал?       – Кто ещё был с тобой?       Петунья моргнула.       – Откуда ты знаешь что я была не одна?       Его рука потянулась под лёгкое одеяло, вынырнув через секунду с тонкой палочкой.       – Я нашёл палочку, а Джеймс говорит, что ты её не знаешь, ну...       Петунья сохранила бесстрастное выражение лица, услышав его намёк.       – Северус.       Вместо удивления это вызвало долгий вздох смирения.       – Снейп. Конечно. Ты можешь вернуть ему это? Не знаю, будет ли у меня такая возможность.       Петунья неохотно взяла палочку из его рук, хотя если бы она ожидала, что какая-то искра проскочит по её коже, она была бы разочарована. В её пальцах она осталась мёртвой, как любой другой кусок полированного дерева.       – Почему бы и нет?       – К настоящему времени домовые эльфы должны были собрать весь мой багаж, и как только мадам Помфри сочтет меня годным к уходу, у меня не останется времени.       Петунья не совсем поняла смысл его слов.       – Какому уходу?       – Домой или, может, прямо в Министерство.       – У тебя нет занятий?       – Больше нет.       Петунья нахмурилась.       – О чём ты говоришь?       Люпин нахмурился в ответ, как будто Петунья намеренно вела себя глупо.       – Теперь, когда все знают, кто я, я не могу здесь оставаться.       Петунья открыла рот, протест уже был на её губах, прежде чем она передумала. Северус не расскажет никому после предупреждения профессора МакГонагалл, она была уверена.       Но вместо этого она сказала:       – С чего бы тебе уходить?       Люпин холодно рассмеялся.       – Разве это не очевидно?       – Не для меня.       Когда он просто покачал головой, Петунья продолжила.       – Твои самые близкие друзья уже знают правду. Они перестали с тобой тусоваться? Или может, Дамблдор хочет избавиться от тебя?       Он не ответил, но ему и не нужно было.       – Твои одноклассники не знают твоего секрета, но они знают, кто ты, они с тобой уже много лет. Ты ни разу не нападал ни на кого из них, тебя даже сделали старостой, что, насколько я понимаю, означает, что ты всеми любим и воспитан. Почему бы им вдруг изменить своё мнение только потому, что раз в месяц тебе нужно запереться на ночь?       – Это не так просто.       – С чего бы тебе уходить? – повторила Петунья.       – Это не так просто!       Его щёки слегка покраснели, хотя Петунье было бы трудно понять, от гнева это или от волнения. На секунду ей захотелось надавить, теперь, когда она заметила этот слабый сигнал, но она прогнала этот порыв – ничего хорошего из этого не выйдет.       – Твоя каша остывает.       – Что?       Она была почти у двери, когда снова обернулась.       – Кстати, никто, кроме Северуса и меня, не знает – и мы никому не можем рассказать.       С этими словами она вышла в коридор, закрыв за собой широкие двери, не дожидаясь ответа. Он мог распорядиться этой информацией как пожелает.

❀

      Петунья вертела палочку Северуса в руке, пытаясь получше её ухватить. Держать её было неловко, словно она отвергала её прикосновение. Если она сгибала пальцы мягко, то это выглядело нелепо, как будто она пыталась подражать дирижёру, а если она сжимала её крепче, то она внезапно казалась слишком тонкой и хлипкой, чтобы держать её как следует. Дерево мерцало в свете, струящемся через большие окна за пределами больничной палаты, и она признала, что за ним хорошо ухаживали, что он был гладким и смазанным.       Может быть, это был вопрос практики, а может быть, это были какие-то начальные знания, которыми обладали только ведьмы и волшебники. Сопротивляясь желанию швырнуть её в дальний угол коридора, Петунья повертела её между ладонями, размышляя, как заставить Северуса пресмыкаться, чтобы вернуть её обратно. Он обычно усмехался и фыркал, но, представляя, как он умоляет, Петунья улыбалась.       Тонкая улыбка, уголки её рта едва приподнялись, но она застыла на её лице. Что-то ударило её в спину, лёгкий укол, но прежде чем она успела обернуться, холод распространился по её конечностям, тяжёлый и волочащийся, словно кто-то заключил их в лёд. Когда она упала, Петунья хотела закричать от удивления, она хотела поднять руки, чтобы остановить падение, она хотела сделать что угодно, – но ничего не произошло. Её щека касается неумолимого пола, глаза широко открыты, улыбка всё ещё на губах, палочка Северуса бесполезно зажата в её руке.       Она слышала шаги, эхом разносящиеся позади неё, зловещие в её беспомощном состоянии. Она даже не могла моргнуть...       Кто-то наклонился над ней. Пахло завтраком, сосисками и яйцами, а под этим – мужским ароматом, чем-то дорогим и лесным.       – Держись от него подальше, – прошипел голос ей на ухо, дыхание шевельнуло тонкие волоски на виске. Затем шаги удалились от неё, проходя мимо, словно её смятое тело было мусором, выброшенным в коридор. Петунья хотела повернуть голову, чтобы посмотреть, кто это, она хотела хотя бы мельком увидеть, бросить в спину что-нибудь, просто закричать.       Это было заперто внутри неё, напрягая лёгкие, но ни звука не вырвалось из её горла, даже шёпота или стона. Она всё ещё дышала, она должна была дышать, иначе она бы наверняка уже потеряла сознание, но она едва чувствовала это. Если её грудь и двигалась, то делала это без сознательного решения Петуньи. Она могла слышать своё сердце, свою бурлящую кровь, ровный ропот в её звенящих ушах, единственный якорь для её тела, который убеждал её, что оно всё ещё живо, что её разум не был заключён в её трупе, в оболочке бесполезной, жёсткой плоти.       Прежде чем паника успела укорениться глубже, её скользкие корни уже обвились вокруг её разума, когда кто-то ещё остановился рядом с ней. Петунья хотела поднять глаза, но, конечно, её тело не повиновалось. Мальчик, теперь стоящий перед ней, присел достаточно низко, чтобы Петунья смогла увидеть серебристо-зелёную окантовку его мантии, кончик его острого подбородка, завитки тёмных волос, задевающие его, и сардоническую улыбку, играющую на его губах.       – Маггла, – протянул он. Рука потянулась к ней, и Петунья хотела отпрянуть, она умоляла своё тело просто пошевелиться, хоть немного, просто чтобы доказать, что она всё ещё может. Вместо этого она осталась неподвижной, улыбаясь, вынужденная смотреть, как рука приближалась всё ближе и ближе, наконец вырывая палочку Северуса из её руки. Её пальцы не разжались, оставаясь застывшими, как будто они всё ещё держали что-то. – Не думай, что это принадлежит тебе.       И затем он ушёл, его шаг был неторопливым и спокойным. Несмотря на то, что Петунья была напугана, или, может быть, именно потому, что она была напугана, она хотела, чтобы он остался, чтобы дать ей что-то, на чем можно сосредоточиться, отвлечь её от собственной полной беспомощности. Но она осталась одна в коридоре, одна со своими мчащимися мыслями и ровным сердцебиением, со своими неотзывчивыми конечностями и подкрадывающимся осознанием того, что она ничего не может с этим поделать.       Но она всё ещё могла чувствовать всё это: свои горящие, сухие глаза, грубый камень на щеке, боль там, где её кривой палец ноги был прижат к земле её собственным весом. Неясная боль, далёкая, как будто смягчённая чистой паникой, поглощающей её, недостаточно важная, чтобы пронзить.       Страх мог гноиться лишь до определённого времени. Он глубоко зарылся в неё, расцвёл в виде свирепых жгучих волдырях в её мозгу, разъел её вены, но он должен был иссякнуть. Продолжать бесконечно было невозможно, и поэтому он пошёл на убыль, оставив после себя оцепенение, которое стало глубже, чем прежде, холодя её кости. Петунья плавала в странном тумане, её разум был слишком истощён, чтобы продолжать бояться, слишком истощён, чтобы придумать всё, что другие могли сделать с ней сейчас, в то время как она не могла даже пошевелиться.       Её улыбка осталась неизменной.       Время теряло всякий смысл в тумане. Иногда она слышала другие голоса, тихий смех или шёпот, шаги, эхом отражающиеся от каменного пола, но она возвращалась к сознанию только тогда, когда пара туфель останавливалась в поле её зрения. Чистые, с плоскими подошвами и маленькими серебряными застёжками, удерживающими ремешки поперек свода стопы, позволяя мельком увидеть яркие красные носки.       – О, боже, что здесь произошло? Сейчас!       Её мышцы внезапно ослабли, Петунья рухнула на пол. Крик, который всё время нарастал и нарастал внутри неё, вырвался из её горла в форме хриплого рыдания.       – Ну-ну, всё закончилось, – произнёс тот же голос, полный жалости. Тёплая ладонь легла на незащищённую спину Петуньи, и на этот раз ей удалось отдёрнуться, хотя и нескоординированно. Её шея болезненно ныла, когда она подняла голову, глядя на мужчину, который теперь стоял на коленях перед ней.       Сначала её внимание привлек яркий жилет с узором из фиговых листьев и виноградных лоз, который изо всех сил старался оставаться закрытым поверх рубашки цвета сливы, которая привлекала внимание к обесцвеченному носу и широко открытым голубым глазам. Мистер Пудубек, раздражающий учитель маггловедения.       – Мисс Эванс, Вы выглядите довольно взволнованной. Сделайте глубокий вдох, и ещё раз – успокоились? Эти заклинания, студенты любят разбрасываться ими в качестве шуток, но они не понимают, как это должно было повлиять на маггле вроде Вас, действительно беспечно. Вы видели, кто это был? Я обязательно сделаю им суровый выговор.       Петунья даже не успела покачать головой, просто сосредоточилась на своём дыхании, на том, как она чувствовала, как её грудная клетка раскрывается с каждым вдохом, и как её лёгкие снова её слушались. Она снова и снова сгибала каждый палец, один за другим, сгибала, разгибала, вдыхала, выдыхала...       – Может, немного чая, чтобы успокоить нервы. Вы можете стоять, мисс Эванс? У меня в кабинете есть довольно экзотические маггловские марки, которые редко встретишь здесь, в Хогвартсе. Никакого шипучего чая или змеиной травы!       – Нет... спасибо.       Её голос звучал издалека, язык тяжёлый, гласные невнятные, как будто она была пьяна.       – Конечно, в любое время, в любое время. Не нужно благодарностей, мисс Эванс, как коллеги-энтузиасты, мы должны держаться вместе. Если Вам когда-нибудь понадобится помощь, не стесняйтесь обращаться ко мне.       Петунья оцепенело кивнула, не желая думать о том, что мистер Пудубек считал, что ей снова может понадобиться помощь. Что это может быть не единственный раз, когда она оказалась в такой ситуации, что её таинственный нападавший может снова нанести удар, что другие могут последовать его примеру...       Её ноги были слабыми и дрожащими, как у новорождённого жеребёнка, рефлекторные слёзы увлажняли её глаза, которые слишком долго оставались сухими, её палец ноги пронзал иглу боли в её икре с каждым шатким шагом.       Она сломалась, едва добравшись до своей комнаты. 

❀