Petunia and the Little Monster

Апрель, 1976

      Зеленоватый отсвет воды за окном танцевал на странице Северуса, когда он, недовольно поджав губы, вычёркивал строчку в «Расширенном зельеварении». Разрезать дремоносные бобы – серьёзно? Автор никогда не брал их в руки, прежде чем писать этот глупый рецепт? Почти весь сок будет потерян в процессе, стекая по лезвию ножа, не попадая в котёл.       Кто-то устроился на диване рядом с ним, пружины застонали в слабом протесте, несмотря на стройную фигуру. Северусу не нужно было поднимать глаза, чтобы понять, кто это был.       – Блэк.       – Снейп, – кивнул Регулус Блэк, скрестив ноги в лодыжке, каким-то образом заставив свою сутулость выглядеть более подходящей для позы. – Вижу, что я был прав.       «Раздавить их», – нацарапал Северус рядом с зачёркнутой строчкой.       – В чём?       – Мой брат. Ничто другое не испортило бы тебе настроение. Думаю, он отделался лёгким шлепком по запястью?       – Скорее пощёчиной.       Блэк щёлкнул языком.       – Этого следовало ожидать. Эти гриффиндорцы могут кричать о справедливости и честности, но в конце концов мы все одинаково беспринципны и жадны. Некоторые просто честнее в своих стремлениях, чем другие.       Северус не стал отвечать, продолжая поправлять рецепт, пока Блэк снова не заговорил.       – Вот.       Он поднял глаза от книги и увидел, как Блэк балансирует очень знакомой палочкой между двумя пальцами.       – Ты никогда не угадаешь, где я её нашёл.       Северус выдернул палочку из руки другого мальчика, почувствовал волну знакомого, разливающегося по его венам, чувства, как только она надёжно легла ему на ладонь.       – О?       – Она была у магглы.       На секунду у него перехватило дыхание. Маггла.       – Любопытно.       Блэк вытер ладонь о мантию.       – Я тоже так подумал. Кстати, тебе стоит её почистить. Не знаю, оставила ли она на ней микробы.       Северус утвердительно промычал и задумался, что бы сказал Блэк, если бы узнал, что эта же маггла вцепилась ногтями ему в грудь только вчера вечером.       – Как ты её вернул?       Блэк пожал плечами с лёгкой улыбкой.       – Забрал ей, конечно. Она ничего не могла с этим поделать.       Северус заставил себя улыбнуться в ответ, его маска растянулась по краям.       – Конечно, не могла.       «Лжец», – прошептал его разум. Если он что-то и знал о гарпии, так это то, что она была склонна сопротивляться, нападать и не имела абсолютно никаких инстинктов самосохранения, когда дело касалось её собственной уязвимости. Она бы не кивнула и не отдала просто так то, чем могла бы задеть; особенно тому, кого она не знала.       Особенно тому, кто так явно смотрел на неё свысока.       Его желудок тревожно сжался, пока он заставлял себя держать перо свободнее, чувствуя на себе взгляд Блэка. Мальчик, должно быть, задавался вопросом, почему у Петуньи вообще была его палочка, было ли в их знакомстве что-то большее, чем намекнул Северус, был ли у Принца-полукровки хоть какой-то контакт с ничтожной, грязной магглой.       Его положение в данный момент было довольно прочным. Ему разрешили занять одно из самых востребованных мест в общей гостиной, рядом с камином и под колеблющимся чайно-зелёным светом озера. Никто не смотрел на него искоса и не пытался прогнать, никто не делал никаких замечаний по поводу самонадеянности Северуса. Теперь он был частью их, частью даже их элиты, одним из парней, которые по ночам пробирались глубже в подземелья и практиковали заклинания, за которые его исключили бы, используй он их на уроке. Он сблизился с Блэком – их встречи больше не ограничивались теплом кухни. Другие хотели знать, добился ли он прогресса с новыми рецептами зелий или заклинаний, подстрекая его экспериментировать с более тёмной магией, чтобы посмотреть, во что он может её превратить.       Он обзавёлся теми, кто достаточно близок к значению друзей, и если бы он прищурился, то мог бы обмануть даже себя, поверив, что это того стоит.       Но Северус – слизеринец и Пожиратель смерти на полшишечки – не мог иметь ничего общего с магглой; разве что заломить их руку до хруста в запястье, выстрелить в них чем-то таким отвратительным, чтобы увидеть, как они корчатся и страдают. Не было никаких причин, чтобы у Петуньи была его палочка, и ещё меньше причин, чтобы Северус беспокоился о том, как она снова оказалась в его руках.       Поэтому он ровно дышал. Его перо царапало страницу перед ним, оставляя мазки чернил из колючего почерка. Ему всё равно на Петунью и на то, что с ней случилось.       Он бы не беспокоился. Он не мог беспокоиться.       Он беспокоился.

❀

      Фотография, казалось, насмехалась над Петуньей. Девушка ухмыльнулась ей, смеясь, солнечный свет в её волосах и цветы на её платье, её глаза – отражение стекла, а щёки – розовый румянец. Трава вокруг неё колыхалась с беззвучным ветром, лаская её икры и давая намёк на углубление рядом с ней, прижатое и неподвижное, где несколько мгновений назад был кто-то другой. Сверкающая полоса прошла по небу позади неё, извилистая форма мерцала бирюзой и фиолетовым.       Петунья подняла её со своего стола, уставившись на себя юную. Петунья на картине заправила прядь волос за ухо, беззаботная.       Она могла отпустить. Просто ослабить силу своих пальцев, позволить ей выскользнуть из её рук и наблюдать, как она разбивалась бы об пол, извиняясь за момент невнимания. Но даже когда её пальцы дёрнулись, Петунья знала, что не сможет, – это был подарок от Юджина, это было воспоминание, это было её сокровище.       Петунья-Из-Фотографии рассмеялась над ней.       Она поставила рамку обратно на стол, повернув ту так, чтобы она смотрела на тёмное окно, а не на комнату. Её руки дрожали. Она не хотела, чтобы кто-либо увидел.       – Хватит, – сказала она себе. Одна из голов Пушка вопросительно фыркнула, другая подтолкнула её в ногу. Третья просто наблюдала за ней, молчаливая и настороженная.       – Я в порядке, – сказала она ему или себе, что не имело какого-либо значения, поскольку никто из них не верил в это. Его толчки стали более агрессивными, Петунья споткнулась об стол. Когда она спохватилась, её рука коснулась письма, которое она читала последним, бумага прилипла к её потной коже, теряя свою хрусткость. Она оцепенела, подняв его – материал медленно размягчался под её пальцами, – перечитывая уже знакомые слова, пытаясь потеряться в них и позволить своему разуму блуждать.       Юджин писал о новом существе, которое они с отцом нашли в волшебном цирке и освободили, о пекарне своего дяди, где он иногда помогал с работой, о вечеринках, на которые приглашали его семью, и всегда посвящал пару строк ей и только ей; он надеялся, что с ней всё хорошо. Она попыталась представить это: Юджин убегает от разъярённого директора цирка, смеющийся и свободный, с муко́й на щеках, запачкавший растрёпанные волосы, пока он лепит из теста забавные фигуры, или одетый с иголочки, окружённый людьми, которых больше интересует его имя, чем он сам, с бокалом шампанского в руке, пока он ищет кого-то из своих сверстников, разделяющих его взгляды... но картинкам не хватало глубины, цвета – лишь бледная имитация реальности, в которой он, должно быть, живёт.       Её ответ был уже наполовину написан, хотя она не успела закончить его до вчерашнего инцидента. Петунья позволила себе упасть в кресло за своим столом, её конечности были тяжёлыми, но подвижными – благословенно подвижными: она могла вытянуть ноги, пошевелить пальцами ног, сделать всё, что она хотела. Три тяжёлые головы немедленно сгрудились у неё на коленях, надёжно придавливая её, влажное, вонючее дыхание скользнуло по её коленям. Она начала гладить Пушка одной рукой, а другой взяла ручку, намереваясь продолжить с того места, на котором остановилась.       Ей следовало рассказать Юджину о Северусе и Люпине, о том, как доблестно Пушок их защищал и как её терзала вся эта тема с Сириусом Блэком.       Она могла рассказать ему, что произошло сегодня в коридоре.       Вместо этого она добавила только две строчки.         Я скучаю по тебе. Когда ты вернёшься?       Твоя, Петунья               Она дала чернилам высохнуть, прежде чем сложить письмо, аккуратно вложив его в конверт с именем Юджина. Она должна была почувствовать головокружение, восторг, но он был задушен под одеялом изнеможения.       Её глаза метнулись к кровати, безупречно застелённые простыни манили её. Она должна была задуть свечу, заплести волосы и уснуть. Лечь.       Дрожь пробежала по её позвоночнику, покалывающие костлявые пальцы царапали подобно лёгкому пёрышку. Её щека придавлена улыбкой к земле, глаза сухи, руки бесполезно раскинуты перед ней, на боку, но почти на груди, а дыхание ровно. Лежит. Неподвижно.       Петунья глубоко вздохнула и зарылась пальцами в мех Пушка, вызвав вопросительный скуль. Может, ей уснуть здесь, в этом кресле, сидя, с тремя головами на одеяле? Звучало не так уж и плохо.       Стук в дверь помешал ей найти удобное положение. В первую секунду она подумала, что это Северус, что это очередной его ночной визит, возможно, посвящённый жалобам на МакГонагалл и её наказания, пусть он и отмахнулся от них презрительной «политикой» ранее. Прежде чем Петунья успела решить, должна ли она злиться или испытать облегчение, стук раздался снова, слишком вежливый и тихий, чтобы исходить от несчастного мальчишки.       Петунья медленно встала, прижимая Пушка к себе. Конечно, он сможет отреагировать быстрее, чем любое заклинание, направленное на неё, и если она не сможет пошевелиться, никто не осудит её за то, что она не остановила его, когда он разорвёт кому-то горло. Пушок, должно быть, почувствовал её странное настроение: он ни разу не попытался подставить ей подножку, держа одну голову прижатой к её бедру, подобным жестом пытаясь скрыть её от чужих глаз, а две другие были опущены, скаля зубы.       Петунья потянула дверь на себя и моргнула.       – Блим?       Блим улыбнулся ей и поклонился.       – Петунья Эванс, добрый вечер.       Петунья только вспомнила, что нужно схватить Пушка за ошейник, чтобы он не решил добавить в свой рацион домашнего эльфа. Кожа натянулась под её пальцами, прежде чем он сдался с недовольным рычанием.       – Что ты здесь делаешь?       – Извините за позднее беспокойство, появляться без приглашения довольно невежливо. Но я хотел спросить: может быть, есть какие-то письма, которые нужно доставить?       Петунья нахмурилась. Блим никогда раньше не приходил за её письмами, она всегда приносила их с собой, когда навещала его на кухне. Вспомнив о только что написанном письме и о вопросе, который ранее казался невинным, но стал отягощён её последними крупицами надежды, она глубоко вздохнула.       – На самом деле – да. Минутку. Пушок, место.       Блим не выглядел удивлённым, он просто взял письмо без всяких фанфар, спрятав его где-то за спиной. Но когда он протянул руку, она оказалась не пустой.       – Для Вас.       Это была закупоренная стеклянная бутылка, аккуратно помещавшаяся в ладонь Петуньи, с прозрачной жидкостью с лёгким сиреневым оттенком. К её горлышку была привязана небольшая сложенная этикетка.       – Что это?       – От обеспокоенного лица, – ответил Блим, что ничего ей не сказало. – Спокойной ночи, Петунья Эванс.       И прежде чем Петунья успела возразить, он просто исчез с тихим хлопком и шелестом перемещённого воздуха. Пушок тихо проворчал в пустой коридор.       Смирившись, Петунья закрыла дверь, не давая холоду проникнуть в её комнату ещё дальше. Пушок потерял интерес и побрёл к своему гнезду из одеяла, одна голова опустилась, другая уставилась на Петунью, а третья начала жевать уже испорченную ткань.       Петунья осторожно устроилась на краю матраса, слишком внимательно следя за тем, чтобы держать спину ровно, и ноги крепко упирались в пол. Проведя пальцами по гладкому стеклу бутылки, она развернула маленькую записку, прикреплённую к ней.       «Успокаивающая настойка, – там было написано и под ним: – Не более двух капель!»       Чернила были тёмно-зелёными, петли букв были резче обычного, как будто кто-то нехотя нацарапал их на бумаге. Выглядело агрессивно, расползалось грозно и, что самое главное, было знакомо.       Ноги у неё замёрзли. Петунья перекинула их на кровать, не обращая внимания на лёгкий скрип рамы, чтобы укрыть их под одеялом. Бутылка легко откупорилась, и слабый запах лаванды и мяты достиг её носа.       Может, он не знал, что ей известен почерк. Не то чтобы они когда-либо обменивались письмами или чем-то в этом роде.       Петунья знала, что она должна была заподозрить что-то. Что она должна была выбросить это, или проверить, или начать задаваться вопросом, почему он послал ей что-то подобное, без всякого повода. Это была какая-то месть? Розыгрыш? Неохотная благодарность? Петунья также знала, чего ей не следует делать – капать это неизвестное вещество себе на язык и слепо доверять ему.       На вкус оно было таким же, как и на запах: слегка цветочным с прохладным, освежающим послевкусием. Петунья глубоко вздохнула, позволяя своему разуму замедлиться и успокоиться, зевок вырвался у неё из груди. Она едва вздрогнула, когда легла, положив голову на подушку, её поза была так похожа на ту, которую её заставили принять сегодня утром. Но её конечности оставались мягкими и подконтрольными ей, а на губах не застыла улыбка.       Ей удалось заснуть той ночью.        

❀

Май, 1976

        Это был не последний раз.       Она должна была знать. Какая-то её часть, должно быть, знала.       Но когда Петунья прислонилась к холодной каменной стене коридора, а её колени неестественно тряслись, она почувствовала, как слёзы жгут ей глаза.       «Нет, – ругала она себя, – не доставляй им этого удовольствия».       На этот раз её нападавшим был не безликий фантом, шепчущий ей на ухо угрозы. Вместо этого группа из двух мальчиков и одной девочки ухмыльнулась ей с другого конца коридора, смеясь друг с другом, когда они уходили, их зелёные мантии развевались.       – Ты действительно это сделал, Уилкс.       – Ты не слышала? Сезон открыт.       – Что нам попробовать в следующий раз?       Петунья сделала вдох и ещё один. По крайней мере, на этот раз она могла двигаться, хоть её колени были похожи на желе, без консистенции и костей, грозящие при неверном движении растечься. Петунья повернулась к окну, заставив себя сосредоточиться на плавно покачивающемся пейзаже снаружи и подсчитав фестралов, которых она могла видеть блуждающими вдалеке, на краю леса. Они были едва больше тонких силуэтов, невозможно было определить, кто из них был Аспен, но Петунья всё равно сузила взгляд до одного, цепляясь за свои воспоминания о полёте, о сиреневых цветах, обрамляющих костлявую шею, о ленивых днях, когда она наблюдала, как чёрные крылья беспокоят стаи птиц.       Когда Петунья провела пальцами по глазам, она поняла, что они больше не были холодными, окружающие её звуки снова проникали в её сознание. Опоздавшие ученики спешили мимо, никто не обращал на неё слишком много внимания, стремясь попасть на занятия и надеясь избежать выговора. Стена казалась твёрдой у её плеча, подпирающей её и удерживающей на месте, пока её ноги не могли этого сделать.       Варианты, напомнила она себе, какие у неё были варианты? Хагрид сказал ей, что потерял свою палочку, и хотя она видела, как он зажёг камин с помощью магии и зонтика, она была слишком осторожна, чтобы рисковать. Может быть, домовые эльфы смогли бы ей помочь – они были очень сильны. Но представляя себя на кухне, в тёплом очаге этого огромного замка, вынужденная признаться в том, что происходило, что она не могла предотвратить или что-либо сделать с этим...       Ходить было довольно трудно, и Петунья следила за тем, чтобы она только шаркала вперёд, всегда держа обе руки у стены, когда вокруг не было никого, кто мог бы её увидеть. Всякий раз, когда шаги раздавались эхом в её сторону, она откидывалась назад и смотрела на всё, что могло послужить благовидным предлогом, окна, портреты (которые хмурились, приветствовали или игнорировали её) или доспехи. Это было медленно и странно изматывающе, неустойчивое ощущение в её ногах, как будто они были неуклюжими палками, соединенными нитью и мягкой резиной, заставляло её желудок неприятно хлюпать. К тому времени, как она наконец добралась до места назначения, её шея была липкой, а запястья болели. Дверь перед ней выглядела странно в этом древнем замке, закреплённая на современных петлях и выкрашенная в весёлый клубнично-красный цвет. Не было молотка, но был пластиковый дверной звонок, пришлёпнутый на вековые камни рядом с рамой, без каких-либо кабелей, соединяющих его с чем-либо. Нахмурившись, Петунья нажала на неё, вздрогнув, когда раздался глубокий удар гонга.       – Иду! – дверь распахнулась мгновение спустя, мистер Пудубек издал тихий писк удивления. – Мисс Эванс! Ого, я думал, Вы никогда не примете моё приглашение. Что Вы думаете о дверном звонке? Довольно аутентично, не так ли? Работает от заклинания, конечно, но Вы бы и не догадались.       Петунья попыталась смягчить свой взгляд, превратив его в нечто дружелюбное.       – Ни в жизнь.       – Входите-входите, мне нужно многое Вам показать, атрибутика, собранная за годы путешествий по городам магглов, хотя некоторые остаются для меня загадкой и по сей день – может быть, Вы сможете пролить свет.       Петунья попыталась сделать шаг и быстро схватилась за дверной косяк, её ноги дрожали и громко стучали друг о друга, как только она попыталась пошевелиться.       Мистеру Пудубеку потребовалось всего несколько секунд, чтобы сообразить в чём дело.       – Сглаз с желеобразными ногами, я вижу. Не знал, что его ещё применяют – сам поймал его несколько раз, когда учился в школе: мало кто разделял мои увлечения, как я, хоть в это трудно поверить. Ну, позвольте мне просто... Фините!       Петунья почти обмякла от облегчения, когда её кости вновь обрели свою твёрдость, а не грозились вытечь из ног при ходьбе.       – Спасибо.       – С удовольствием. Я обязательно доложу об этом, так нельзя поступать с единственной магглой, которая живёт в Хогвартсе впервые за много лет – много лет, мисс Эванс! А теперь, Вы хотите чашечку чая? У меня и самого горло пересохло.       Твёрдое «нет» уже было на её языке, как Петунья заглянула в комнату и замерла.       Старые напольные часы тикали на одной стене, которая была оклеена яркими до ужаса древними обоями и неподвижными плакатами таких групп, как Led Zepplin и Fleetwood Mac. Модные журналы загромождали кофейный столик, окружённый увядающими фикусами и плетёными креслами. Там были игрушки, книги, столовые приборы, образцы тканей и небольшие переносные холодильники, микроволновки, радиоприёмники, тостеры и даже телевизор.       Это было хаотично и захламлённо, и несколько предметов были определённо из свалки, но это казалось знакомым. Обыденным, неуместным, практически бесполезным – но знакомым.       – У меня есть Эрл Грей и что-то под названием йоркширский чай, хотя я не совсем понимаю, как он связан с теми собачками, которых так любят магглы... они заваривают их шерсть? Он вкусный?       – Это графство, – автоматически ответила Петунья, всё ещё занятая каталогизацией всех странных предметов, загромождающих полки и пол.       Мистер Пудубек моргнул.       – Что?       – Графство в Северной Англии, – когда выражение его лица не прояснилось, Петунья перевела дух. – Графство – это группа городов и посёлков.       – Феноменально, – воскликнул мистер Пудубек, снова приглашая её внутрь. – Расскажите мне побольше об этих графствах, какая от них польза?       Пробираясь сквозь хаос и стараясь не споткнуться о прыгающие мячи, шарики и пустой аквариум, Петунья с благодарностью опустилась на одно из плетёных кресел. Мистер Пудубек копался в одной из переливающихся куч, а затем победно появился, держа в руках электрический чайник с потёртым шнуром.       – Посмотрите на эту красоту! К сожалению, мне так и не удалось заставить её работать, но, по крайней мере, магия делает своё дело, так что давайте на минутку притворимся.       Несколько заклинаний спустя Петунья держала кружку с портретом королевы сбоку, потягивая слегка передержанный йоркширский чай.       – Посмотрите на это, – воскликнул мистер Пудубек, напоминая Петунье слишком нетерпеливого ребёнка. Он торжествующе поднял в воздух небольшой термометр, прежде чем окунуть его в свой собственный чай. – Уникальная мешалка для чая! Нелегко было достать, но он определённо стоит того, просто подождите – вот! Вы видели, как двигается линия? Она всё ещё поднимается, чудесно!       – Это термометр, – сказала Петунья. – Он измеряет температуру.       Мистер Пудубек уставился на него совиным взглядом.       – Что? Как? Без всяких заклинаний? Без всяких молний?       – Электричества, – поправила Петунья, как только поняла, каким таким образом молния могла в этом участвовать. – Да, кажется, он наполнен ртутью. Химическая реакция – она поднимается, когда жарко.       – Как? Какая от этого польза? Кто это открыл?       У Петуньи был ответ только на один вопрос.       – Мы в основном используем его, когда кто-то болен, чтобы измерить температуру.       – Феноменально! – воскликнул мистер Пудубек. – Научите меня, как это делать.       И каким-то образом, между тем, как мистер Пудубек сначала засунул термометр в рот, а затем в ухо (и Петунья была благодарна, что он решил сделать это в таком порядке) и стряхнул скудные знания, которые она могла предоставить о графстве Йоркшир, Петунья расслабилась. Она откинулась в своём плетёном кресле, потягивала чай и обнаружила, что её окружают реликвии её прежней жизни, напоминания о том, что Хогвартс – это не весь мир.       Это был не последний раз, когда она пришла за помощью. Но когда её язык завязался в болезненный узел, путешествие к странной красной двери стало легче, а передержанный Эрл Грей достаточно успокоил его хотя бы на некоторое время.

❀

      Петунья позволила ветру обрамить её лицо, бриз игриво дёргал пряди её волос, соблазняя её наклониться немного дальше. Каменная балюстрада прижалась к её рёбрам; она так часто на неё опиралась, что у неё возникли синяки – они словно защищали её, но в то же время предавали, как будто Петунья не могла доверять ничему в этом замке, даже стенам.       Перед ней раскинулся вид, не такой захватывающий, как со спины Аспена, но настолько близкий, насколько она могла себе представить, не отрывая ног от земли: небо будто раскинулось в полуметре от неё, что можно было ощутить озон от перистых облаков, тянущихся к горизонту.       Взмах крыльев предупредил её о присутствии большой птицы, приземлившейся прямо рядом с ней, сипухи с глубокими чёрными глазами, которые выглядели как неотрывные тёмные пустоты. Она заухала нетерпеливо, и Петунья повернулась и схватила безвольное, мохнатое тело из ведра с мёртвыми мышами у своих ног, швырнув его по дуге. Острый клюв щёлкнул совсем близко, сухой треск тонких костей был мелодией, дополняющей шелест перьев и царапание когтей.       Подняв ведро и откинув волосы, защищённые от ветра и острых конечностей, Петунья начала кормить сов. Ей нравился совятник, обычно заброшенный и каким-то образом мистический, несмотря на отсутствие явной магии. Совы не разговаривали, не меняли размер и не делали ничего другого нелепого – они просто жили здесь, строя небольшие гнёзда и холмы из костей, но в них была безмятежность, животная грация, уравновешенная безжалостной жестокостью, которая казалась освежающей и честной в месте, где Петунья не могла доверять своему здравому смыслу.       – Эй.       Её рука сжалась на мёртвой мыши, чувствуя движение меха по холодной плоти. Голос был знаком, но Петунья всё равно нахмурилась, когда обернулась и увидела Римуса Люпина, стоящего наверху лестницы, его силуэт резко выделялся на фоне серого неба.       – Что ты здесь делаешь?       Он переступил с ноги на ногу, но всё равно подошёл ближе. На нём был кремовый свитер, волосы были расчёсаны, а лицо слегка покраснело после крутой лестницы, и от его болезненной бледности не осталось и следа.       – Эм. Я могу помочь, если хочешь?       – Я хочу, чтобы меня оставили в покое.       Люпин моргнул.       – О.       Тишина воцарилась, пока одна из сов не потеряла терпение и не подпрыгнула ближе, цапнув Петунью за палец, чтобы добраться до угощения. Она с шипением вздохнула и быстро отпустила тушку, подняв палец, чтобы осмотреть его.       – Ты в порядке?       И вопрос, очевидно, касался тонкой струйки крови, покалывающей её кожу, банальность, которая произносилась так часто, что потеряла всякий смысл, но вместо того, чтобы пожать плечами или просто кивнуть, как ожидалось, Петунья услышала свой собственный хриплый голос:       – Нет.       Снова тишина. Петунья вытерла палец и другой рукой бросила следующую мышь.       – Моя мама – маггла. Как ты.       Петунья нахмурилась.       – Что?       Люпин не встречался с ней взглядом, наблюдая за раскинувшимся отсюда пейзажем, как и Петунья минуту назад.       – Мои родители познакомились, когда она работала в Кардиффе, в страховой компании. Секретарём. У неё до сих пор есть её пишущая машинка, я помню, как она учила меня писать на ней моё имя, когда мне было пять лет. Мне нравился перестук клавиш.       Петунья бросила ещё одну мышь, ничего не сказав. Её мысли вернулись к её визиту в Лондон, к стуку неумолимых пальцев и высоких каблуков, к смеси пудровых духов и чернил, к походу по магазинам с группой девушек, которые хотели того, чего должна была хотеть Петунья: работу в большом городе, шанс заработать достаточно денег, чтобы купить красивую одежду и привлечь подходящего мужа.       – Она встретила моего отца случайно. Она гуляла в лесу, чтобы прочистить разум, как она сказала. А потом она столкнулась с боггартом, – он бросил быстрый взгляд в сторону Петуньи. – Они могут принять форму всего, чего ты больше всего боишься. В её случае это был большой, грозный мужчина, который злобно смотрел на неё.       Петунья остановилась. Одна, в лесу, столкнулась с магическим существом...       – Мой отец услышал её крик и побежал ей на помощь, превратив боггарта в гриб, не понимая, что моя мать не ведьма – очень необычно, когда боггарты принимают физическую форму перед магглами. Можешь себе представить её шок.       Петунья могла представить себе восторг, который, должно быть, нахлынул на неё, как этот момент кристаллизовался в её памяти как что-то настолько фантастическое, что было трудно поверить. Она, должно быть, чувствовала себя особенной, отличающейся от своих сверстников, получив возможность заглянуть в мир, о котором они ничего не знали, спасённая таинственным человеком с таинственными силами. Избранной.       – Папе потребовалось несколько месяцев, чтобы признаться, что боггарт на самом деле не был опасен. Мама всё равно настаивала на том, чтобы поместить на их свадебный торт украшение в форме боггарта.       Петунья задавалась вопросом, будет ли она когда-нибудь настаивать на украшении в форме фестрала, если выйдет замуж.       – Ты совсем на неё не похожа.       Её мысли резко остановились.       – Что?       Люпин пожал плечами, выглядя слегка смущённым.       – Когда Джеймс сказал, что ты маггла, я сначала ему не поверил. Ты бегала с трёхголовой адской гончей. И ты смотрела на нас так, словно тебе было всё равно, что мы делаем, ты не пыталась сблизиться с нами или узнать о магии больше. Моя мама бы так и сделала, она всегда была очарована тем, что мог сделать мой отец, она хотела знать, что возможно и где границы. Она бы отдавала ему приказы: «преврати это в то», «сделай дождь из цветов», «а что если сделать ковёр-самолет?» и так далее. Хогвартс был бы её мечтой: возможность слушать уроки, задавать вопросы учителям, дружить со студентами...       – Получать проклятия, брошенные в неё, – прервала его Петунья.       – Что? Кто-то...       – То есть ты хочешь сказать, что твоя мама – маггла, но лучше меня, потому что она не упустила бы свой шанс быть здесь, и у неё было бы много друзей-волшебников и ведьм, с которыми можно было бы потусоваться, а не проводить дни, кормя сов?       – Нет, я... – он выглядел сбитым с толку. – Я хотел поблагодарить тебя.       – За что? – выпалила Петунья.       – За то, что не стала бить тревогу.       Петунья подбросила мышь с большей силой, чем нужно, наблюдая, как она летит к высокому потолку, прежде чем её поймала быстрая сова.       – Ты не говоришь ничего осмысленного.       – Моя мама любит магию, но когда меня обратили, она начала бояться. Мы постоянно переезжали, нигде не задерживаясь достаточно долго, чтобы люди успели это заметить. Она беспокоилась, что я не смогу ходить в школу. Она перестала просить моего отца показывать фокусы, перестала учить меня тому, чему научилась в своей жизни. Вместо этого она исследовала магические лекарства и маггловские сказки о серебре и аконите. Ты же... принесла мне завтрак.       – Хагрид заставил меня, – сказала Петунья единственное, что пришло ей на ум в тот момент.       Люпин улыбнулся её придирке, как самой настоящей шутке.       – Ты ни на секунду не подумала, что мне не стоит продолжать ходить в школу. Ты не беспокоилась о том, что я могу сделать. Ты не думала, что мне следует прятаться. Ты не думала, что другие будут бояться.       Петунья почувствовала, как покраснела от неловкости. Он слишком много ей доверял – её просто задела ситуация, не его личная судьба, а общее отношение волшебников к существам.       – Ты не такой уж и грозный.       Он рассмеялся.       – Полагаю, что нет.       Между ними повисла тишина. Петунья уставилась на своё ведро, на маленькие, загнутые коготки и вялые хвосты.       – Могу ли я бросить один?       Её пальцы дёрнулись вокруг ручки. Она заставила себя ослабить хватку и посмотрела на этого мальчика, который искал её, чтобы поблагодарить за то, что она не беспокоится о нём. В конце концов она просто передала ведро, ничего не сказав.       Люпина это не остановило. Он сиял, как будто она дала ему что-то гораздо лучшее, чем ведро с трупами.       – Спасибо. Твой палец в порядке?       – Я в порядке, – ответила Петунья и с удивлением поняла, что она имела в виду именно это. 

❀