Petunia and the Little Monster

Май, 1976

      Люпин обладал определённой грацией. Петунья заметила это только со временем, после его визитов к ней в совятне. Они садились на ступеньки, если погода позволяла, воздух был сухой и прохладный, а не влажный и морозный, облака всё ещё плыли по небу, но не давили им на головы толстым серым одеялом.       И если у неё был шанс понаблюдать, невозможно было не заметить, как Люпин осторожно давал ей пространство, не избегая её, как он слегка улыбался, казался нежным, а не насмешливым, даже как он переворачивал тонкие цветные страницы журнала, который он сейчас держал, заботливо, словно они были драгоценностью и могли рассыпаться у него между пальцев, если бы он был неаккуратен.       – Что ты думаешь? – спросила Петунья, нарушая дружеское молчание.       – Ну, я не знаю насчёт чизкейка.       – А ты его когда-нибудь пробовал?       Люпин рассмеялся, беззаботно, но тихо и коротко, как будто не хотел привлекать к себе внимание.       – Ты меня подловила. Может, в следующий раз я заставлю тебя принести мне один.       – Я возьму с собой Пушка.       Он покачал головой.       – Я всё ещё не могу поверить, что Хагрид в самом деле подарил тебе адскую гончую. Ты знаешь, насколько большими они могут вырасти?       Честно говоря, она не хотела знать.       – Серьёзно, что ты думаешь?       Люпин закрыл «Придиру», которую ему одолжила Петунья, и положил её обратно в сумку, вместо того чтобы позволить ей коснуться грязной лестницы.       – Это... другое. Освежающе. Не обычное нагнетание страха. Но ты должна признать, что это также совершенно нелепо.       – Почему?       – Потому что это просто... вишнёвый ликёр для вампиров? Торт для оборотней? Что дальше – котята для Тёмного Лорда?       Петунья бросила на него острый взгляд. Это был не первый раз, когда он небрежно упомянул войну, но – так и быть – она снова пропустит это мимо ушей.       – Ты когда-нибудь встречал кого-нибудь другого?       Наступил короткий момент молчания. Затем:       – Только когда это случилось. Я едва помню.       – Ох.       – Это было давно.       Петунья не сказала, что ей жаль. Вместо этого она вернулась к тому, что не давало ей покоя с тех пор, как она узнала о его состоянии.       – Хагрид говорит, что здесь, в лесу, живёт стая.       – Да, я знаю. Я иногда их слышу.       – Не любопытно?       – Не то чтобы, – Люпин откинулся назад на руки и бросил на неё слегка беспомощный взгляд. Это было ужасно обезоруживающе. – Ты знаешь, что я монстр, и я знаю, что они такие же. Целая стая, живущая в дремучем, тёмном лесу...       – Ты не монстр.       – Может быть, – допустил он, но не выглядел убеждённым. – Это неважно.       Так и было, но Петунья чувствовала, когда нужно подтолкнуть, а когда подождать.       – У меня есть ещё несколько выпусков, хочешь взять один?       – Конечно, они очень забавные. Никогда не думала, что Лавгуд что-то опубликует – я его помню, он всегда был добрым парнем, но странным. Он собирал цветы и дарил их людям, хотя это вызывало немало путаницы. МакЛагген однажды чуть не избил его, потому что подумал, что Лавгуд пристаёт к его девушке.       – Чем это кончилось?       – Джеймс остановил его. МакЛагген ему никогда не нравился, поэтому он воспользовался возможностью немного его смутить и одновременно помочь Лавгуду.       Петунья нахмурилась, а Люпин постучал ногой по её толстому ботинку, удачно выведя из собственных мыслей.       – Я знаю, что он тебе не нравится, и я первый признаю, что иногда он может быть настоящим хулиганом, но за всем этим бахвальством и глупыми шутками он на самом деле ничего. Без него у меня не было бы друзей.       Петунья усмехнулась. Люпин был добродушным, услужливым и, казалось, хорошо читал социальные сигналы, не было причин, по которым у него возникнут трудности с заведением друзей.       Вероятно, прочитав сомнения на её лице, он продолжил:       – Это правда. Я боялся, что кто-нибудь узнает правду, если подойдёт ко мне слишком близко, но Джеймс просто прорвался сквозь все мои барьеры. Как только он решил, что я ему нравлюсь, его уже было не сбить с пути.       – Бедная Лили, – насмешливо пробормотала Петунья, только чтобы прикусить язык. Резкая боль переместилась от её рта к горлу, остановив её следующие слова.       С самого дня рождения Лили Петунья делала всё возможное, чтобы сжать все мысли о своей младшей сестре в плотный комок и забросить их на задворки своего сознания, где они больше не смогут её побеспокоить. Обычно это срабатывало. После того, как её попытка повлиять на Северуса провалилась, и Лили начала избегать её в коридорах и Большом зале, Петунья делала всё возможное, чтобы держать свои тревоги при себе.       То, что одно лишь упоминание о Поттере позволило этим мыслям развернуться, заставило её стиснуть зубы.       – Да, Джеймс раньше не слышал о сдержанности. Не знаю, смог бы он это сделать, даже если бы захотел.       – Он не худший из вашей группы.       На этот раз Люпин явно боролся. Они оба знали, о ком она говорит.       – Сириус... Это сложно. Он...       – Пытался заставить тебя убить кого-то.       – Ты знаешь, это не так. Он импульсивен, не продумал все как следует. Он уже извинился передо мной, много раз.       – Он когда-нибудь извинялся перед Северусом?       Люпин поморщился.       – Снейп... они действительно ненавидят друг друга.       Петунья бросила на него взгляд.       – Я не оправдываю его, – заявил Люпин. – Я просто слишком хорошо его знаю. Конечно, то, что он сделал, было неправильно, но Снейп тоже не так уж невинен. И Сириус – мой друг. То же самое и с тобой со Снейпом. Ты знаешь, какой он, почему он искал меня той ночью, но ты всё равно ему помогла. Иногда мы не можем выбирать людей, ради которых мы рискуем. Или кого прощаем, – в этом утверждении было так много неправильного, что рот Петуньи просто бесполезно открылся, как рыба. Её разум закружился от слов Люпина, вызывая в воображении разные сцены, одна более пропитанная враждебностью, чем другая. Она вспомнила, как её туфли шевелились и ползали, когда этот мерзкий мальчишка проклял их, как он любил ругать и насмехаться над ней, когда они пересекались в подземельях, как Северус вцепился в её воротник той ночью.       Она вспомнила маленькую прозрачную бутылочку в своей руке, записку, свисающую с её горлышка.       – Забери свои слова обратно, – вот всё, что она смогла сказать в конце.       Люпин улыбнулся.       – Да? Почему?       – Он мне не друг.       – Ты рисковала своей жизнью ради него.       – У меня был Пушок.       Люпин промычал.       – И что? Ты не могла знать, что этого будет достаточно.       Петунья боролась с внезапным желанием столкнуть его с лестницы. Не сильно, но достаточно, чтобы он понял свою ошибку и перестал смотреть на неё так, будто знает все её секреты.       В конце концов она просто прошипела:       – Блэк намного хуже его.       Люпин снова слегка пнул её ботинок.       – Аналогично.       В конце концов Петунье удалось не столкнуть его вниз. Едва.

❀

      Петунья повернула запястье так, чтобы оно поймало мерцающий свет кухонных печей, осматривая заживающие струпья, покрывающие её руку. Сейчас она понимала, что это было зудящее проклятие, но пару часов назад, без ведомых надо причин рука начала раздражаться, и она не могла перестать чесать её, пока кровь не прилипла к её ногтям. Только контрзаклинание мистера Пудубека принесло хоть какое-то облегчение, а вместе с ним и волну смущения и унижения.       – Двигайся, – прошипел хриплый голос, и Петунья обернулась, чтобы увидеть Кричера. Домовой эльф был одет в свою обычную тонкую тряпку, его прищуренные глаза метали молнии в её сторону, пока он жестикулировал половником. – Глупая грязнокровка стоит на пути Кричера.       Петунья отошла от зажжённой печи, слегка удивлённая тем, что не чувствовала желания оскорбить в ответ. Когда Блим впервые намекнул ей о предрассудках Кричера, она была полна решимости относиться к нему как к чему-то ниже своего внимания, не стоящему того, чтобы расстраиваться. Но гораздо более заметным в её сознании было пьяное бормотание Кричера, воняющее отчаянием, пока он убеждал себя, что быть убитым – это честь. Представление о его набитой голове, смотрящей на неё сверху вниз, наполняло не злобным удовлетворением, а скорее чем-то, что смягчало остроту его языка.       Поэтому она ничего не сказала и просто наблюдала, как проплыл горшок, за которым быстро последовали лук и морковь. Магия домовых эльфов всегда завораживала её, и наблюдение за ней каждый раз заставляло её удивляться высокомерию волшебников. Кричер не использовал палочку или заклинание – он просто указывал пальцем или смотрел на что-то, и невидимые силы подчинялись его воле. Он ни на что не обращал внимания, пока лук и морковь чистились и нарезались сами собой.       Петунья начала думать о той рыжеволосой ведьме, которую она встретила на кухне Уизли много лет назад. Её моющиеся сами собой посуды ощущалось иначе, чем эта демонстрация, похожие больше на автоматизированный алгоритм, чем что-то естественное и свободное. Как будто посуда продолжала бы мыться, даже если бы больше не было грязи, которую нужно очистить.       Петунья задавалась вопросом, смогла бы эта ведьма стереть напоминания о зудящем заклинании на её руке, пожелать, чтобы они исчезли, пока не останется только гладкая кожа.       Может быть, она смогла бы пожелать, чтобы исчезли и люди, вызывающие их.       Петунья знала, что если бы у неё была сила, она бы точно это сделала, изгнала их в глубокую, тёмную яму, из которой они бы выползали всю свою жизнь, расплачиваясь слезами, и срывая ногти о неумолимо крутые стены.       Кричер цокнул, и Петунья снова отступила в сторону, уступая место плавающему куску мяса.       – Что ты готовишь? – спросила она, не особо задумываясь.       – Грязная грязнокровка, разговаривает с Кричером, – пробормотал домовой эльф, но всё равно ответил, словно не мог остановиться: – Хозяин Регулус сегодня пожелал другой еды, поэтому Кричер готовит виндзорский суп.       – Если положить две столовые ложки масла, это приятно смягчит вкус.       – Грязнокровка не смеет говорить Кричеру, что делать!       – Как хочешь.       – Кричер, я не знал, что у вас на кухне проблемы с вредителями, – насмешливо произнёс голос.       Петунья подняла глаза. Через портрет пролез мальчик, его лицо было острым и бледным, но странно знакомым. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это тот, кто заставил Северуса ругаться на станции много лет назад. И этот подбородок...       Кричер чуть не выронил половник и отвесил глубокий поклон.       – Хозяин Регулус! Кричер польщён, Кричер приготовит всё, что Вы пожелаете, если хозяин Регулус захочет наказать...       – Да, да, продолжай, я уверен, что это будет сносно, – сказал мальчик. Регулус. Его глаза цвета ядовитого тумана снова сосредоточились на Петунье.       – Какое совпадение, – сказал он. – Я искал тебя.       Петунья нахмурилась, игнорируя слабый голосок в глубине своего сознания, который велел ей бежать.       – Не могу сказать того же.       Он подошёл ближе, его шаги были неторопливыми, но с лёгкостью поглощали расстояние, пока он не остановился на расстоянии вытянутой руки.       – Как ты получила палочку Снейпа?       Петунья спрятала удивление за стиснутыми зубами. С тех пор, как она услышала его голос, внутри неё что-то похолодело и замерло, словно останки трупа, лежащего на полу, и теперь она знала почему – это он забрал палочку у её безмолвного тела, насмехаясь над ней, пока она неподвижно лежала у его ног.       – Не твое дело.       – Грязная грязнокровка, не слушает хозяина, – пробормотал Кричер, опустив голову над горшком.       Регулус рассмеялся ровным голосом.       – Кричер, это маггла, а не грязнокровка. Не смущайся её присутствием здесь.       Кричер снова поёрзал и поклонился.       – Это вина Кричера, Кричер был неосторожен и обманут ненавистной магглой, пожалуйста, накажите Кричера...       Регулус отмахнулся от слов домового эльфа, прервав его.       Петунья провела кончиками пальцев по струпьям на запястье. Она едва почувствовала прикосновение.       – Ты всё ещё не ответила на мой вопрос, маггла.       Петунья кивнула Кричеру.       – В отличие от него, мне не обязательно тебе отвечать.       Он поднял бровь.       – О?       – Да, о. Наслаждайся супом.       Петунья сделала шаг к выходу, но замерла, когда перед её лицом взмахнули полированной палочкой.       – Не так быстро. Я не привык повторяться, поэтому советую тебе говорить сейчас, – он улыбнулся, и что-то отвратительное поползло по голове Петуньи, несмотря на его, несомненно, красивые черты лица, волосы на её шее встали дыбом. – Это последний раз, когда я даю тебе выбор.       «Знаешь, что на самом деле печально, Пэт? Магглы. И как мало у них власти. Они ничего не могут сделать, чтобы остановить меня».       Взгляд Петуньи скользнул к большому мясницкому ножу, лежащему рядом с луковой шелухой Кричера. Может быть, если бы она была достаточно быстрой, с элементом неожиданности на своей стороне – волшебники всё-таки любят недооценивать других, и она чувствовала, как последние запасы сдержанности уходят под потоком ужаса в её венах... Может быть, её шрамы перестанут зудеть, если она смягчит их кровью, которая на этот раз будет не её...       – Нет? Очень хорошо – Империо!       Петунья выдохнула, её плечи расслабились, её уже протянутая рука упала обратно на бок. Было тепло у кухонного огня, уютно, оранжевый свет придавал всему приглушённое сияние, словно занавес из золотой пыли плыл по воздуху. Суп, который готовил Кричер, пах чудесно, сытно и питательно, ароматы, которые напоминали ей о доме и готовке самой. Её разум плавно уплывал, мягкий, словно укрытый облаками, лёгкая улыбка мелькала на её губах.       Она только смутно слышала голос, задавший вопрос, что-то о несчастном мальчишке. Ах да, вся эта история с оборотнем – чего она так волновалась? Всё обошлось. Его палочка... да, она была у Римуса. Она должна была вернуть её несчастному мальчишке, но что-то случилось. Она едва помнила.       Но сейчас всё было в порядке.       А потом вдруг всё стало не в порядке. Петунья ахнула, словно вынырнула из ледяной воды, её глаза были мокрыми и из них что-то капало, ресницы дрожали.       – Видишь, это было не так уж и сложно, правда? – спросил Регулус, крутя палочку, прежде чем спрятать её обратно под мантию. – Запомни это в следующий раз, когда мне что-то от тебя понадобится. Хотя это была хорошая практика.       Петунья едва услышала его, опускаясь на пол. Звуки вокруг неё слились в один скрежещущий шум, её челюсти не разжимались, а конечности онемели. Она смотрела на что-то, но что бы это ни было, её разум не был готов сосредоточиться на этом, как будто её глаза говорили на языке, который они не могли перевести.       Петунья не была уверена, сколько времени прошло, когда она моргнула и внезапно поняла, что всё ещё лежит на полу кухни.       Кто-то накинул ей на плечи одеяло. То, на что она смотрела, медленно кристаллизовалось, лежа перед ней на полу рядом друг с другом. Одним из них было знакомое письмо, бумага невинно безупречная и хрустящая.       Другой, более удивительной, была маленькая миска уже остывшего виндзорского супа.

❀

      Петунья уставилась на письмо. Оно было тоньше, чем она привыкла, едва ли страница вместо нескольких пачек, знакомые неаккуратные каракули, пишущие её имя в верхней части конверта.       Она ещё не открыла его. Вместо этого она наблюдала, как ветер дёргал бумагу в её руке, как будто он ревновал. Как будто он пытался помешать Петунье прочитать её. На мгновение она задумалась о том, чтобы ослабить хватку, позволить ей улететь в лес, где она потеряется и никогда не будет открыта.       Петунья всегда гордилась своим ясным умом, способностью наблюдать и учиться, прежде чем предпринимать какие-либо действия, способностью оценивать обстоятельства и людей соответствующим образом. Тем, что она заботилась о себе, была в безопасности и выходила из ситуаций невредимой, потому что была осторожна.       Но всё это меркло перед магией, перед палочками, заклинаниями и людьми, которые могли стереть её разум или навязать ей свою волю, а Петунья даже не осознавала этого. Кто мог заставить её сделать что угодно, почувствовать что угодно, кто мог заставить её лежать неподвижно часами, пленницей в собственном теле, беспомощной и без какой-либо защиты.       Перед ними она была слаба.       Неважно, во что она хотела верить, пришло время принять факты. Факты, которые уже много лет смотрели ей в лицо, факты, которые она изо всех сил пыталась подавить и отрицать, которые она не хотела, чтобы были правдой.       Она была слаба, и ничего не могла с этим поделать.       Отступление или нападение всегда были выбором Петуньи. Если она знала слабые места своих противников, знала, как заставить их вздрогнуть всего несколькими хорошо подобранными словами, она всегда была первой, кто наносил удар.       Если её превосходили числом, она отступала, прежде чем кто-либо успевал причинить ей вред, убегала, прежде чем несчастный мальчишка мог мог кинуть проклятье ей в спину на полях, полагалась на свою скорость и быстрое мышление, чтобы избежать опасности.       Но никакие быстрые мысли или резкие слова не спасут её сейчас. Пора, пора уходить, оставить всё это далеко позади и никогда больше не думать об этом, оставить волшебников и их проклятия самим себе, позволить им проклинать и мучить друг друга вместо неё.       Она сунула письмо во внутренний карман своего толстого пальто, не обращая внимания на шуршание бумаги. Пора было положить конец этим заблуждениям, этой мечте о принадлежности, которая превратилась в бесконечный кошмар.       Её ноги уже двигались, топча мокрую от росы траву. Солнце ещё не взошло, лишь небольшое голубоватое сияние на тёмном горизонте, возвещающее о его прибытии. Поводок Пушка свисал с другой руки Петуньи, и она ослабила хватку, позволив ему упасть на землю с глухим стуком. Пушок был где-то вдалеке, преследуя всё, что подбирал его нос. Он будет в порядке и без неё, он был достаточно большим, чтобы сдержать оборотня, и Хагрид присмотрит за ним – она была уверена.       – Аспен, – прошептала Петунья, и на секунду её шаги сбились. Да, Аспен, её верный спутник с тех пор, как они оба были юны и неуклюжи, он всегда был рядом с ней, молчаливо следил за ней. Теперь он будет её выходом отсюда, её спасением и единственным, на кого она может положиться, кроме себя, он будет нести её на своей спине через утренний туман, пока они не оставят этот замок и все его ужасы далеко позади. Пока это не станет всего лишь преследующим воспоминанием, неприятным послевкусием во рту, когда она вспомнит об этом, за скрытой дверью глубоко в её подсознании, которая больше никогда не откроется.       Запретный лес встретил её тьмой, которая казалась даже глубже, чем предрассветное ночное небо. Лунный свет не проникал в его глубины, наступающий рассвет не рисовал маленькие шепотки света между его листьями. Петунья была в чёрном коконе, её ноги спотыкались о корни и ветки, но её это не останавливало, где-то здесь, она была уверена, Аспен ждал её, так же, как он ждал, когда она впервые нашла его, принимая её небольшие подношения. Её руки онемели и стали влажными, и Петунье потребовалась секунда, чтобы понять, что она разодрала их о кору деревьев, когда падала и всё же удержалась. Вода капала с её пальцев, вялая и липкая, но странно холодная. Она знала, что она должна была быть тёплой, но не чувствовала этого, как будто её внутренности умерли, и все, что осталось, это прохладная влажность, её плоть, истекающая трупными жидкостями. «Аспен», – позвала она, на этот раз громче. Её голос эхом отдавался в ответ, делая тишину ещё громче. Не было ни щебечущих птиц, ни мелких животных, тревожащих подлесок, ни жужжания насекомых, ни даже шелеста ветерка. Вокруг неё было тихо и темно, как будто она шагнула в другое измерение, в маленький карман реальности, где существовала только она.       На несколько мгновений Петунья подумала о волшебном чемодане. Как она пробралась через него в другой мир, полный чудес, о волшебнике с растрёпанными волосами, который забрал у неё Айви. Она подумала о его молодом образе, Юджине, спутанных кудрях и широких улыбках, солнечном свете и лете. Она подумала о Лили и Римусе, об одинокой сове и о кухне в Коукворте, наполненной запахами ромашки и хрустящих яблок. Она подумала о гулком голосе Хагрида и вежливых обращениях домовых эльфов. Она даже подумала о несчастном мальчике, о сырых подземных туннелях и о маленькой бутылочке с нацарапанной от руки запиской.       Но хотя она спотыкалась и царапала ладони, хотя ей приходилось вставать снова и снова, Петунья ни разу не дрогнула. Она должна была выбраться, она должна была уйти, другого пути не было, все её пути были отрезаны.       Что-то белое мелькнуло в её периферийном зрении, выделяясь в этих вечных сумерках, как одинокий маяк в бурном море. Петунья обернулась и только сейчас поняла, как тяжело она выдыхает, когда пытается успокоить дыхание и прислушаться. Она ничего не видела, но внезапно почувствовала, что за ней наблюдают, невидимая пара глаз, цепляющихся за неё, способных наблюдать за ней, несмотря на окружающий её мрак.       – Аспен? – спросила она, хотя понимала что его тут нет.       А затем она вздрогнула, когда позади неё раздался голос.       – Приветствую, человек.

❀

      Всякий раз, когда Хагрид говорил о Запретном лесу, он всегда делал это со смесью нежности и осторожности. Так можно восхищаться диким зверем за его силу и красоту, в то же время осознавая, что подходить слишком близко – опасно.       Он любил предупреждать Петунью о существах, называющих лес своим домом, не только об оборотнях, но и о гигантских пауках, которые здесь гнездились, кровососущих медведях и лесных троллях. А затем на одном дыхании он упоминал единорогов, фей и кентавров.       Именно благодаря ему Петунья поняла, что она видит, всего лишь на мгновение ошеломлённо моргнув. Тот редкий свет, который проникал в лес, казалось, собирался на существе перед ней, освещая бело-золотистый мех и волосы, бледную кожу и кристально-голубые глаза.       От бедра и выше он был похож на маленького мальчика, может быть, лет четырнадцати или пятнадцати, с ангельскими чертами лица и тонкими очертаниями мышц. Ниже талии его тело было как у жеребца, его мех был таким же белоснежно-белым, как и его кудри, а копыта были достаточно большими, чтобы одним ударом проломить череп Петуньи. Он выглядел спокойным, его лицо было спокойным, а ясные глаза медленно моргали, его хвост лениво развевался в неподвижном воздухе.       – Ты ещё не была так глубоко в лесу, человек, – сказал он. Его голос был мелодичным и мягким. – Это первый раз, когда я имею возможность встретиться с тобой.       Петунья всё ещё пыталась отдышаться, слегка прислонившись к коленям. Её ладони оставляли полосы крови на брюках, её волосы падали ей на глаза спутанными, потными прядями.       – Кто ты?       – Меня зовут Флоренц, – ответил молодой кентавр. – А тебя?       – Петунья.       – Природа пребывает в твоём имени, – улыбнулся он. – Как и у меня. Как красиво.       Горло Петуньи пересохло и огрубело, голос охрип.       – Чего ты хочешь?       – Чего ты хочешь? – возразил он.       – Я... я хочу уйти, – Петунья сглотнула, пытаясь удержать слова, пытающиеся сорваться с губ, не понимая, почему они просились вслух. Не в её природе было доверять незнакомцам, какими бы неземными они ни казались. Она предпочитала скрывать свои раны, залечивать их в одиночестве и успокаивающей горечи. Но, возможно, истощение действительно лишило её последних защитных сил, её голос вырвался наружу тонким шёпотом. – Я не могу здесь больше оставаться, это небезопасно, и я не могу себя защитить. Нет причин...       – Ты, возможно, не сможешь себя защитить, – согласился он. – Но могут другие.       – Никто не сможет, – прохрипела Петунья.       – Ты не одинока. Просить о помощи – это не слабость, а своего рода сила.       Петунья покачала головой, желая, чтобы его слова не цеплялись за неё болезненными маленькими крючками, желая, чтобы она могла стряхнуть эти мысли, как Пушок стряхивает воду со своей шерсти.       – Ты меня не знаешь. Ты не знаешь, что происходит.       Сапфировые глаза Флоренца, казалось, засияли.       – Я знаю только то, что предсказали звёзды. Ты очень уникальный человек, поэтому я и хотел с тобой познакомиться. Ты уже достигла большего, чем многие другие.       Петунья на долгое время закрыла глаза. Она была ошеломлена, её разум был затуманен паникой и желанием бежать, она была дезориентирована и сбита с толку. Ей просто нужно было мгновение, небольшой отрезок тишины, чтобы снова войти в свою плоть, перестать чувствовать, что она наблюдает за происходящим извне. Она не могла понять, что ей говорит Флоренц, поскольку ещё не совсем осознала, что столкнулась с таким уникальным существом.       – Иди за мной, – услышала она его голос. – Давай немного прогуляемся.       Петунья открыла глаза и выпрямилась, откидывая волосы с лица. Кровь на её ладони начала сворачиваться, больше не капая. Впервые она почувствовала металлический запах, когда её рука была так близко к её лицу.       Флоренц слегка улыбнулся ей, прежде чем повернуться, его шаги были уверенными, несмотря на невидимую чащу, и Петунья последовала за ним, умудряясь оставаться в вертикальном положении ступая за ним по пятам... копытам?..       Она не знала, зачем она это делает. Петунья пришла в поисках Аспена, и какая-то её часть всё ещё надеялась найти его, выбрать лёгкий путь, путь, который позволит ей быть если не счастливой, то хотя бы здравомыслящей. Но она не отвернулась от маяка, она не упала во тьму, которая, казалось, жаждала поглотить её. Она шла в ногу с топающими копытами Флоренца, ровный, медленный ритм, который сердце Петуньи приняло через некоторое время.       Когда они остановились, она почувствовала себя более сосредоточенной. Её руки горели, её кожа была неприятно липкой, а волосы зудели на шее. Но это были её зуд и боль, её тело – больше не бремя, которое она была вынуждена нести, а часть неё самой.       Флоренц привёл их на поляну, которую Петунья смогла разглядеть только потому, что осколок тьмы над ней больше не был абсолютным, а был усеян маленькими точками света. Флоренц откинул свою золотую голову назад, глядя на небо.       – Ты видишь самую яркую звезду в середине? Она может затмевать все вокруг. Но если ты дашь своим глазам время привыкнуть к её блеску, если ты будешь достаточно долго смотреть в окружающую её тьму, ты увидишь, что она не одна, а одна из миллионов себе подобных. Смотри.       Петунья последовала его указаниям, поколебавшись лишь мгновение. Как и сказал Флоренц, сначала она могла различить только несколько самых ярких звезд, но чем дольше она ждала, тем больше их, казалось, появлялось – они всегда там, но только для тех, кто был достаточно терпелив, чтобы искать их.       – Даже если твой свет тускнеет или подавляется, он ещё не погас. Я долго ждал появления кого-то вроде тебя, кого-то столь уникального и так хорошо подходящего для своей задачи.       У Петуньи немного закружилась голова от долгого взгляда вверх. Казалось, звёзды кружились перед её глазами, покачиваясь и танцуя.       – Моя задача?       – Ничто не предопределено навсегда, планеты могут только открывать пути, разветвляющиеся перед нами. Мы, кентавры, поклялись противостоять небесам, но идти против судьбы очень необычно. Но ты это сделала. За долгое время ты была первой, кто это сделал.       – Что ты имеешь в виду?       – Тебе никогда не суждено было оказаться здесь. Место, которое судьба выбрала для тебя, было далеко отсюда, далеко от магии и всех тех, чьих жизней ты коснулась. Ты можешь не осознавать, какие волны ты уже вызвала, изменив тех, кого ты встретила: Хагрида, домовых эльфов, оборотня. И эти волны будут только расти, пока ты остаёшься в их центре, создавая волны.       Петунья закрыла глаза, чтобы не закружилась голова.       – Я никогда не хотела создавать волны, я просто хотела...       – Быть ​​особенной.       Горячий румянец разлился по щекам Петуньи, тепло поразило её после столь долгого ощущения холода. Она не открыла глаза и не ответила, слишком измученная, чтобы лгать, слишком упрямая, чтобы признать его правоту.       – И ты такая и есть. Сейчас больше, чем когда-либо. Но если ты сдашься...       – Что ты хочешь, чтобы я сделала? – Петунья обернулась, чтобы посмотреть на него, пошатнувшись от внезапного движения. Тошнота скрутила её живот, но это было странно приятно, почти как гнев. – Просто остаться и позволить им издеваться надо мной, оскорблять меня, смотреть на меня свысока?       Флоренц покачал головой, его лицо было мягким. Он смотрел не на неё, а на небо, и поднял одну изящную руку, чтобы указать.       – Эта звезда сама по себе – просто звезда. Но если ты добавишь ту, что рядом с ней, и ту, и дальше так продолжишь, то у тебя будет созвездие, целое, сделанное из невидимых линий, соединяющих их все. У тебя тоже есть эти линии, хоть ты и не можешь их видеть.       – Линии, сделанные из чего?       – Кровь, восхищение, сострадание, опыт, различия и сходства, даже боль. Они связывают тебя с окружающими.       Петунья вспомнила о людях, которые преследовали её мысли, пока она бежала вслепую, с письмом, которое сейчас прижималось к её груди, и поводком, который она оставила в траве. Странное спокойствие окутало её, словно одеяло, сотканное из паучьих нитей, тонкое и прозрачное, но плотно прилегающее к её коже, покрывающее её целиком, одновременно надёжное, но и вызывающее дрожь.       – Так ты хочешь, чтобы я попросила о помощи?       Флоренц подошёл ближе, стук его копыт приглушил мох и листья. От него пахло лесом, свежим и землистым.       – Помоги себе, и другие помогут тебе. Чего бояться? Ты уже бросила вызов судьбе.       Петунья посмотрела ему в глаза. Они были пугающими, такими чистыми и синими, что казались почти стеклянными бусинами, отражающими её лицо, словно зеркало, сделанное из воды. Она выглядела бледной и растрёпанной, на щеках были полосы грязи и крови, глаза были красными после бессонной ночи, окруженные нежными синяками. Но девушка, которую она увидела, не выглядела побежденной. Она выглядела свирепой.       Флоренц кивнул, как будто она ответила, и посмотрела на что-то через плечо.       – Твой друг здесь, чтобы вернуть тебя в замок. Некоторые дела ещё ждут тебя.       Петунья обернулась и почувствовала, как её сердце сжалось при виде силуэта, едва освещенного редким звёздным светом. Аспен опустил изогнутую шею и тихонько зашевелил кожистыми крыльями, острый костяной выступ на его носу толкнул её в грудь, когда он приблизился. Петунья подняла дрожащую руку, проводя пальцами по его редкой гриве.       Она слышала, как позади неё уходит Флоренц, его копыта ступают так же уверенно и уверенно, как и прежде.       – Пока мы не встретимся снова, Петунья.

❀

      Только когда она пошла обратно, Петунья поняла, как далеко она, должно быть, убежала в своем стремлении сбежать из замка. Солнце медленно поднималось, первые струйки света пробивались сквозь густой полог над её головой. Сначала Аспен был всего лишь одной тенью среди многих рядом с ней, его существование едва выдавалось несколькими шелестящими листьями и его фырканьем всякий раз, когда она слишком далеко отходила от него в темноте. Но постепенно небо, скрытое над ними, становилось светлее, его спина очерчивалась бледно-голубым и тёмно-серым, всё больше и больше деталей становились под фокусом, чем дольше они шли. Когда они достигли опушки леса, стало достаточно светло, чтобы ясно увидеть его молочные глаза, тусклые и без отражающего блеска, который был у Флоренца. Петунья все равно видела в них себя, приглушённую и тусклую, но безошибочно себя.       Когда она вышла из леса на окружающую его территорию, её встретил рассвет, мягко покатые холмы окрасились в оранжевый и розовый цвета, маленькие росинки отражали восходящее солнце, словно кто-то рассыпал по лужайке золотые бусины. Петунья сделала глубокий вдох, её легкие растянулись по ребрам, спина выпрямилась. Воздух был чистым и лёгким, оставляя на языке привкус дождя и новых ростков.       Её внимание привлек лай, и Петунья едва успела повернуться, как большое тело врезалось в её бок, сбивая на землю. Она тяжело приземлилась на спину, мокрая трава хлюпала под её весом и смягчала падение, влажность не проникала сквозь толстый слой её шерстяного пальто. Горячее дыхание омыло её лицо, три собачьи головы соревновались за лучшее место, чтобы обнюхать и лизнуть её.       – Пушок! Лежать! — прохрипела Петунья. Конечно, трёхголовый пес и не подумал послушать её, его тело прижало её к земле, а мокрые носы уткнулись ей в щеку и шею.       – Пушок! Перестань! Аспен... — взмолилась Петунья, отворачивая лицо, чтобы на него не попало ещё больше слюней, но куда бы она ни повернулась, там всегда была собачья голова.       Аспен царапал одной из своих ног землю и дергал гривой, но не делал никаких попыток помочь ей.       – Ладно! – Петунья схватила голову посередине, глядя в большие карие глаза. – Хватит, Пушок. Лежать.       Голова заскулила, но её собратья успокоились, позволив Петунье сесть. От неё ужасно пахло, как от собачьего дыхания, пота и крови. Её окутывали роса и грязь, в волосах были травинки и ветки. Должно быть, она выглядела как дикарка, как нечто, рождённое в лесу.       Она почти чувствовала это. Как будто те страхи, которые преследовали и донимали её, остались в кустах колючей ежевики, позволяя ей освободиться, шагнуть в новый день, неся его следы только на своей коже, а не в своей душе.       Петунья улыбнулась Пушку, смещая хватку на его голове, чтобы поднять его висячую губу, игнорируя липкую слюну. Обнажились ряды белых, блестящих клыков. Пушок фыркнул в замешательстве, и Петунья отпустила.       – Ты поможешь мне, да? – спросила она. Пушок рявкнул и вскочил, полный энергии.       – Хорошо.       Поднявшись, Петунья услышала тихий, приглушённый треск, донёсшийся из её куртки. Её покрытые слюной пальцы полезли во внутренний карман, доставая письмо, о котором она почти забыла. Он был далеко не безупречным, мятым и грязным, но Петунья не дрогнула, разорвала конверт и развернула послание внутри.       Её взгляд зацепился за первую строку – «Дорогой Цветочек» – прежде чем быстро пробежаться по словам, остановившись только ближе к концу.       Видишь ли, мои родители не планируют возвращаться в ближайшее время. С каждым выпуском «Ежедневного Пророка», который они получают в руки, их решимость только крепнет. Я могу их понять, но мне надоело прятаться здесь, в Америке, вдали от тебя и моих друзей. Я, возможно, не ныряю с головой в эту войну, но это не значит, что я не могу вернуться с визитом. Мне удалось получить билет обратно в Британию на следующий месяц – я хочу воочию увидеть, чем ты занимаешься, а не просто читать об этом в твоих письмах. И, что ещё важнее, я хочу быть рядом с тобой.       Твой, Юджин       Петунья уставилась на слова. В следующем месяце. Это не казалось реальным, как будто она просто ждала, когда лист перевернется, и предложение за ней отменит воссоединение, которое Юджин только что обещал ей. Но сколько бы раз она ни перечитывала слова, они оставались теми же безошибочными каракулями, к которым она привыкла, которые она связывала с глупыми каламбурами и утешением.       В следующем месяце...       – Девчушка! Ты чёй-то ранёхонько пришла, – гулкий голос вырвал её из мыслей. Петунья подняла глаза, засовывая письмо обратно в карман. Хагрид стоял на некотором расстоянии, у входа в свою каменную хижину. Дым клубился из трубы в небо, рассеиваясь между солнечными лучами. На мгновение время, казалось, остановилось, позволяя ей смириться с этой идиллической сценой, с чем-то, что успокаивало ее внутреннюю боль.       А затем Хагрид подошёл ближе, разбив тишину, его густые брови нахмурились.       – Чё это с тобой? Поранилась где?       Петунья позволила Хагриду суетиться вокруг неё, как большой волосатой наседке, молча наблюдая, как он вытирает ей руки мокрой тряпкой, достаточно большой, чтобы быть скатертью, пока они сидели перед его хижиной на деревянной скамейке. Она была такой высокой, что ноги Петуньи болтались в воздухе, как будто она была пятилетним ребёнком.       – Ты чем думала, когда в Лес захаживала? Да ещё ночью-то! Я же тебе постоянно талдычу чтоб ты осторожнее была! Ты такая малёхенькая, а если б беда? Или потеряешься?       – У меня есть Аспен, – сказала Петунья, уверенная в этой истине. У неё всегда был Аспен и всегда будет.       – Там есть вещи посильше его! Помнишь, рассказывал тебе, про Арагоге, он меня-то любит, но других...       – Хагрид, – перебила его Петунья. – Ты как-то сказал мне, что твой отец сказал никогда не стыдиться, что есть люди, которые будут иметь разногласия против нас, но что они не стоят того, чтобы с ними связываться.       – О, – Хагрид потёр большой рукой свою пышную бороду, выглядя смущённым. – Да, что то такое помнится.       Петунья проигнорировала его ёрзание.       – А что, если они меня беспокоят?       Мокрая тряпка остановилась, намочив один из её рукавов. Большие глаза посмотрели на неё, рот Хагрида на несколько ударов сердца отвис.       – Что?       – А что, если я не хочу с ними связываться, но они меня беспокоят? – терпеливо повторила Петунья.       – Что ты говори... – Хагрид посмотрел на её поцарапанную ладонь и заметно побледнел. – Кто это был?       – Нет, – ответила Петунья и подумала: – Они сделали что-то гораздо хуже, – она бы предпочла открытые раны, разорванную кожу и капающую кровь невидимым рваным ранам, которые они наносили ей каждым новым заклинанием.       – Коль они тебя гнобят, то тебе надобно бы... надобно бы постоять за себя, – проговорил Хагрид, его убеждённость звенела от неуверенности.       – Ты когда-нибудь делал это, когда учился в школе? – когда тишина затянулась, Петунья продолжила. – Ты большой и сильный, и у тебя есть магия. Ты когда-нибудь сопротивлялся?       – Со мной всё по-другому, – пробормотал Хагрид. – Дети пугалися меня, не хотел пугать их пуще. Да и неважно это, я завёл других друзей.       Петунья некоторое время удерживала его взгляд, её мысли вяло набирали скорость.       – Если бы сейчас в Хогвартсе учился другой полувеликан и прошёл через то же, что и ты, ты бы сказал ему не пугать их? Что он найдёт друзей где-нибудь в другом месте?       – Я...       Петунья посмотрела на восходящее солнце, его яркий свет обжигал её глаза, но слёз не было.       – Может быть, нам всем пора постоять за себя.       И перестать стыдиться того, кто мы есть. 

❀