Гермиона Грейнджер и профессор ЗОТИ

      Дамблдор сбежал, Отряд в его честь разоблачен, их идея — идея Гермионы — разлетелась в прах.       Громкий во всех смыслах протест Уизли против режима Амбридж превратился в настоящую феерию: Хогвартс полыхал вспышками фейерверков, раскатами смеха и восторга учеников. Словно сама магия, освободившись от цепей, бушевала, не признавая границ и запретов.       Гермиона не разделила радости студентов. Вечером, в холодных стенах кабинета Блэк, она сгорбилась над столом и машинально крутила в пальцах перо, оттягивая свой уход. Возвращаться в гостиную Гриффиндора ей не хотелось: она весь день то и дело замечала, как ученики Хогвартса осуждающе смотрели на нее. Как отворачивались. Как Гарри и Рон молчали, не рискуя заговорить с ней.       За окном все еще взрывались петарды, рассыпались разноцветные салюты, и каждый хлопок отзывался в душе Гермионы, разбивая остатки самообладания. Она чувствовала, как внутри, под панцирем холодной логики и попытки отпустить ситуацию, шевелилось что-то болезненное, едкое, но она упрямо душила это чувство, как сжатое в кулаке стекло. — Все теперь считают меня жестокой, — сорвалось с ее губ.       Жаловаться Блэк — последнее, что входило в ее планы. Гермиона не ждала ответа, но женщина тут же участливо съязвила: — Ты нахамила домовику?       Гермиона медленно подняла голову. Блэк по обыденности сидела напротив, держа в руках книгу; свет от ламп запутался янтарными бликами в кудрях, слегка позолотив темные волосы. Взгляд карих глаз не отражал раздражения или отвращения, замирая на лице ученицы в ожидании. С каких пор она так…заинтересована жизнью Гермионы? Девушка, видимо, упустила эти перемены. — Я изуродовала лицо Мариэтты, — призналась Гермиона, не отводя глаз. Голос ее дрогнул, но девушка продолжила: — Она предала нас… И теперь на ее лице нет живого места.       Профессор лишь скептично приподняла бровь. Ситуация явно ее не впечатлила. — Я бы отрезала ей язык, — холодно произнесла Блэк.       Это прозвучало почти как поддержка. И вполне вероятный факт.       Гермиона невольно улыбнулась, почувствовав облегчение.

***

      Пасхальные каникулы подарили редкую возможность ненадолго выдохнуть. Долгожданный план связать новую партию шапочек и подготовиться к экзаменам в свободные часы, не так-то часто выпадавшие в расписании Гермионы, наконец-то осуществился.       Но спустя пару дней, в день финального матча по Квиддичу, судьба снова сыграла против Гермионы, взвалив на плечи гигантскую обузу — Грохха.       Хагрид утянул ее и Гарри в Запретный лес, чтобы познакомить их с великаном: огромным, уродливым, совершенно неуправляемым существом. Разумеется, в силу юности и смущения, они не смогли отказаться от просьбы Хагрида присмотреть за ним, но, возвращаясь обратно к стадиону, они оба кипели от возмущения и бессилия.       Погода словно поддержала настроение друзей — начался дождь. Тучи уныло тянулись следом за ними по небу, низкие и плотные, а холодные капли барабанили по капюшонам, ручьями стекая по пропитанной влагой ткани.       Понимая, что они упустили весь матч, их шаг был обреченно неторопливым.       Гермиона чувствовала, как мокрая трава приятно пружинила под ногами, как ветер пробивался под мантию, заставляя поежиться. Вдалеке темнела гладь озера, неспокойная и рябая. Проходя мимо него, девушка невольно вспомнила озеро в Дурмстранге. — Гермиона, подожди, — вдруг остановился Гарри.       Его голос звучал натянуто, будто он собирался сказать что-то важное.       Гермиона послушно замерла на месте, глядя на него с непониманием.       Разговаривать с ним не хотелось. Поведение Гарри к концу года стало до невозможности раздражительным: он хамил, бесконечно огрызался и продолжал рисковать без надобности, что разочаровало Гермиону и заставляло каждый раз закрывать рот, лишь бы не нарваться на очередную злость юноши. — Я поговорил с Нюхалзом, — наконец произнес Гарри, напоминая о недавней вылазке в кабинет Амбридж, — Дело было личное, насчет моего отца, но… Он напомнил мне держаться от Блэк подальше. — Конечно, ему же виднее, — пробурчала Гермиона и порывисто отвернулась, чтобы скрыть охватившее ее волнение.       Вдоль тропинки робко выглядывали первые весенние цветы, кокетничая всеми цветами радуги. Узнав в этом разнообразии пролески и дикие нарциссы, девушка опустилась на корточки и принялась осторожно и выборочно рвать цветки, умытые дождем. Ей нужно было чем-то занять руки, лишь бы не смотреть Гарри в глаза.       Гермионе было страшно: вспыльчивость его характера прямо сейчас может вновь нанести удар, который она будет уже не в силах выдержать. — Ты с ним не согласна? Думаешь, Блэк на нашей стороне? — угрюмо допытывал парень, от души пиная камень под ногой.       Гермиона замерла. Капли дождя продолжали безустанно стучать по капюшону, по плечам, по листьям деревьев, стекая по рукам. Их размеренный ритм смешивался с нарастающей паникой в ее груди. — Да, — глухо ответила она. — Откуда такая уверенность? — тут же фыркнул Гарри. — Ну, разве это не очевидно? — пожала плечами Гермиона, нервно срывая пролесок и вкладывая его в свой букет.       Ее пальцы дрожали. Хотелось прямо сейчас закончить разговор о Блэк. Говорить о ней, обсуждать ее — все равно, что добровольно обнажаться перед Гарри. Невыносимо неловко. — Видимо, только тебе, — со злостью отчеканил парень, — Ты же с Блэк проводишь время чаще, чем с нами.       Слова ударили ей в грудь.       Гермиона подняла настороженный взгляд на друга, но тот тщательно делал вид, что любовался деревьями. Лицо юноши искажала откровенная обида. — Гарри! — вспыхнула Гермиона следом, резко выпрямляясь. — Перестань так разговаривать со мной! Ты невозможен!       Она резко развернулась и зашагала прочь, чувствуя, как к горлу подступал ком. — Ты от одного ее упоминания закипаешь! Что происходит? — крикнул вслед Гарри.       Гермиона, сперва запальчиво бросившаяся куда-то со всех ног, все замедляла и замедляла шаг, будто лишь постепенно уступая осознанию, что она потеряла в себе желание открываться даже ему. Гарри.       Сердце клокотало в груди.       Она позволила парню догнать ее. Вытирая лицо от влаги, Гермиона недоверчиво посмотрела на него, сжимая в руках собранный букет цветов. Хотелось для пущей драмы момента ударить им прямо сейчас, лишь бы защититься от Гарри, что продолжал давить на нее: — Я не верю, что ты пишешь строчки. Что происходит?       Гермиона уже хотела было спросить, с чего он взял эту глупость, поспорить и отмахнуться от сказанных слов, но вдруг поняла, что вся замерла и одеревенела.       Врать больше нет сил. — Я исправляю доклады и домашние задания студентов. Весь год я только и занималась этим! — выпалила она, почувствовав, как все ее тело прошило огнем.       Гарри, угловатый и болезненный на вид, посмотрел на нее с неверием. В зеленых глазах промелькнуло облегчение, будто он ожидал чего-то намного худшего. — Ты выполняешь ее работу. Почему ты не рассказала нам сразу? — По той же причине, что и ты не говорил об Амбридж. — Но я же потом сказал. — Нет, Гарри. Твоя рука сказала все за себя сама. А я просто…устала. — Ты жалуешься, — округлил Гарри глаза, — Это не похоже на тебя. — Я знаю. Просто…этот год особенно трудный.       Должно быть, что-то отразилось на ее лице, поскольку Гарри согласно кивнул всему тому, что вслух так и не было сказано.       Год был действительно сложным.       Гермиона наивно твердила себе, что тяготилась навязанной обязанностью, но раз за разом оставляла башню Гриффиндора с неуловимым трепетом под кожей и входила в кабинет Блэк уже с легким выдохом, а не судорожным, словно перед прыжком через костер, вдохом.       Здесь время тянулось медленно, как и их взаимоотношения с Блэк.       Для Гермионы стало чем-то вроде привычки изредка поглядывать на женщину в процессе работы, чтобы убедиться, что ничего не менялось: они до сих пор не близки хотя бы до банального и взаимного дружелюбия.       Но иногда даже самая устоявшаяся привычка может дать трещину, стоит обстоятельствам сложиться нужным образом.       Одним апрельским вечером небольшой скелет Гермионы Грейнджер обнаружился в шкафу профессора Блэк. Не уступая обыденности, девушка проверяла итоговые работы четвертого курса, пока Блэк заполняла квартальный отчет. — Грейнджер, ты выписала оценки всех курсов за письменные работы? — Да, профессор, я веду список еще с осени. — Где он?       Гермиона давно перестала удивляться неосведомленности Блэк: за весь год она едва приложила руку к проверке домашних заданий и отчетам. Сегодняшнее участие в работе стало исключением лишь потому, что результаты года Блэк нужно выписать в журнал собственным пером и почерком. — В столе, во втором ящике, полагаю, — чуть подумав, вспомнила Гермиона, — В папке, где вложена ветреница. — Ветреница? — непонимающе переспросила Блэк, поднимая голову.       От ее тона и взгляда Гермионе стало неловко.       Днями ранее Блэк оставила Гермиону в кабинете одну и не сдержала обещания вернуться. Работы было мало. Выжидая профессора, Гермиона решила провести время с пользой и разложить все в шкафах так, как ей было удобно: из-за накопившихся бумаг к концу учебного года уходило слишком много времени на их поиски.       Гермиона взялась за дело, намереваясь подписать папки и бесконечные свитки, но быстро столкнулась с проблемой: цветных чернил не оказалось, как и чистых листов. Зато в огромном кармане мантии случайно обнаружился полевой букетик — тот самый, который она собрала на опушке с Гарри. Девушка подумала было подарить его Блэк, но тут же отбросила глупую идею.       И, вместо того, чтобы оставить цветы на столе, Гермиона вложила их в документы: в целом, она с таким же успехом прятала свои эмоции за бумажной работой в течении долгих месяцев. — Ну, цветок. Так легче искать необходимую папку, — начала объяснять девушка, смущенно отводя взгляд. — С ветреницей — документы с оценками за домашние задания Гриффиндора, с пролеском — за практические занятия, а с… — В моем столе целый букет, я поняла, — со смешком оборвала женщина, лишь покачав головой.       Блэк мгновенно нашла нужную папку и положила ее на стол.       Гермиона подтянулась ближе, и они дружно посмотрели на труды самоуправства ученицы: спрессованная и уже засушенная веточка ветреницы трогательно украшала обложку документов. Грейнджер была уверена, что подобное решение будет не по вкусу профессору. Но Блэк, вместо того, чтобы смять гербарий в кулаке и выкинуть в урну, лишь осторожно зацепила ноготками цветок и отложила его в сторону.       Гермиона с расцветающим, словно сирень в саду, сердцем проследила за этим аккуратным действием, едва сдерживая желание заглянуть женщине в глаза. — Очаровательно, — все-таки не сдержала ехидного комментария Блэк, ухмыльнувшись.       И для Гермионы это было действительно так.       Их взаимодействие, порой неуловимое и простое казалось ей чем-то значимым. Так работает влюбленность — Гермиона скрупулезно вычитала это из очередной книги про влияние влюбленности на мозг. Она пыталась объяснить свои эмоции рационально, цепляясь за научные факты. «Это просто химия, импульсы в мозге», — твердила она себе, но ни один аргумент не мог заглушить стук сердца, когда Блэк произносила ее фамилию.       С каждым днем, что приближал окончание школы, контроль медленно утекал сквозь пальцы: сложнее отводить взгляд, не реагировать на бархатный голос, не вздрагивать и не мечтать. Гермиона хотела впитать в себя каждую минуту, проведенную рядом, ведь все когда-нибудь закончится, а значит — эти часы в кабинете тоже.       Гермиона старалась вести себя бесстрастно, держать себя в руках и не думать об этом, но однажды один, казалось бы, безобидный солнечный день обернулся для нее настоящим испытанием. — Не хотите кофе? — в очередной заходя в кабинет Блэк, буднично поинтересовалась Гермиона и присела на свое место.       Блэк демонстративно помахала у лица тонкой стопкой бумаг, нагоняя на себя ветер и всем своим видом демонстрируя свое нежелание разделить с Гермионой по чашечке горячего напитка. Девушка и сама, если честно, не особо хотела: в комнате стояла вязкая духота, хотя огонь в камине давно отдал свой жар и медленно дотлевал в тишине.       Гермиона поспешно скинула с плеч мантию, оставшись в одной рубашке. Заметив это, Блэк с тихим выдохом встала со своего рабочего места, в который раз заправляя выбившуюся прядь волос за ухо, и неспеша направилась к зашторенному окну. — Где квартальные отчеты? — между делом спросила профессор. — Там, на самой верхней полке, — рассеянно ответила Гермиона, указав в сторону шкафа.       Блэк кивнула, одним резким движением распахнула шторы, а вслед за ними — окно. Поток свежего воздуха ворвался в помещение. Солнце мгновенно ударило в глаза, заливая теплым и ярким светом преобразившуюся комнату.       Облегченно выдохнув, Блэк мотнула головой и провела по волосам рукой, откидывая кудри за спину и небрежно захватывая их заколкой. Гермиона невольно замерла, наблюдая за таким простым, казалось бы, но в исполнении женщины завораживающим движением.       Блэк настолько сейчас близко и далеко одновременно, что Гермионе становится горько.       От мыслей, от запахов, от одного только ее вида.       Профессор Блэк здесь, и нет ничего лучше и хуже этого самого здесь. Ведь они совершенно одни, им никто не мешал поговорить душа в душу, спокойно разложить пару ситуаций по полочкам, но они расставляют по полкам документы, а не чувства.       Стоило только занавеске, встревоженной ветром, лизнуть руку Блэк, как она вздрогнула и все так же без лишних слов направилась в другой конец комнаты. Ее взгляд пронизан едва ощутимой озадаченностью, словно помимо общей тишины они разделили между собой и мысли.       Блэк попыталась призвать папку с помощью Акцио, но заклинание не сработало: она понятия не имела, как выглядел нужный ей документ. Расправив плечи, будто скидывая с себя очередную вуаль собственных дум, Блэк притянула к шкафу свой стул, чтобы достать необходимое.       И только тогда Гермиона заметила — на Блэк сегодня новое и необычное для ее гардероба платье, и выглядела женщина безумно непривычно, но, черт возьми, очень привлекательно.       Гермиона сначала не понимала, в чем конкретно дело, ведь платье, в целом, закрытое, с длинными рукавами и длиной до пола, но вскоре она догадалась: помимо подкладки наряда, плотно облегающей фигуру от груди до бедер, тело Блэк едва скрывал тончайший материал. От этого хотелось пожирать ее взглядом, пытаясь — и все же безрезультатно — разглядеть сквозь легкую ткань оголенную кожу.       Это слишком откровенно и скромно одновременно. — С маком или ромашкой? — с радостью упомянула недавний инцидент Блэк и беззлобно хохотнула.       Гермиона улыбнулась, млея от понимания, что цветы все еще хранятся в страницах. — Скорее всего, с маком или…       Но стоило женщине скинуть с ног туфли и аккуратно встать на стул, как Гермиона потеряла и слова, и перо, тут же выскользнувшее из пальцев, пачкая чужую работу чернилами.       Солнечные лучи, просачивающиеся сплошной полосой, жадно обволокли тело женщины. По воле случая, Блэк стояла как раз против света, из-за чего открылось все то, что так игриво скрывала ткань. Платье просвечивалось насквозь, вплоть до второго слоя, позволяя Гермионе разглядеть худые ноги и даже кружевную тесьму белья.       Черного.       Гермиона нервно сглотнула, безвольно наблюдая как струящаяся юбка игриво льнула к бедрам, облизывая изгибы фигуры, стоило ветру новым порывом проскользнуть в комнату. — Или? — нетерпеливо потребовала ответа Блэк.       И развернулась к Гермионе лицом. Ее щеки едва раскраснелись от недавней духоты, а влажная шея блестела от испарины, отчего к ней тонкими завитками липли волосинки. Блэк была такая… словно только что соскользнула с постели, где самозабвенно предавалась любви.       Этот вид сравним с маггловской Эйфелевой Башней — увидеть его и умереть.       Восхитительное зрелище.       По-весеннему уютное, отчего наивно казалось со стороны, что и сама женщина сейчас так же нежна и невесома, как выглядела. — Грейнджер? — попыталась дозваться до девушки профессор и, заметив ее пристальный взгляд на себе, вопросительно приподняла брови: — У тебя все хорошо?       Гермиона поняла, что, да, всё очень хорошо — и залипла окончательно.       Секунды в голове тик-так, а она ничего не могла сказать в оправдание, да и глаз оторвать тоже — смотрела и смотрела, лаская взглядом каждый изгиб, а женщина ослепляла ее, невольно очаровывала, светилась в этом ореоле солнца подобно богине, что в наказание за несовершенные грехи юное сердце безбожно украла.       Гермиона резко дернула головой, отгоняя странные сравнения, и сконфуженно оторвала взгляд.       Блэк молча отвернулась обратно, подцепив новую стопку бумаги. — Что с тобой? — настороженно спросила Блэк, явно заметив что-то неладное. — Жарко, — едва нашла в себе слова Гермиона, чувствуя, как пересохло в горле, — Нужно просто окно закрыть… — Закрыть? — Ой, наоборот, открыть, — проговорила девушка и ладонью прошлась по своему лицу, стирая невесть когда появившуюся испарину со лба. — Оно и так открыто. — Тогда шторы закрыть. — Зачем?       Блэк вновь повернулась к ней, с ещё большим непониманием прищурившись. — А действительно, — внезапно признала всю глупость предложенного Гермиона: зачем собственноручно губить столь прекрасный вид? — Не надо закрывать!       Наступила абсолютно глупая немая пауза.       Блэк нахмурилась и медленно облизнула губы, не отводя от нее своих чертовых омутов, затягивая так, что не выбраться. У Гермионы от этого невинного действия перехватило дыхание основательно. Жар, уже далеко не от духоты, медленно облизывал ее всю. Девушка выжала остатки воздуха в тяжелом выдохе, ловя такую чуждую, но приятную волну мурашек вдоль линии позвоночника. — Здесь нет Гриффиндора, — в итоге произнесла раздраженная долгим поиском Блэк, не разбираясь, в чем же конкретно дело и возвращая свое внимание к работе. — Иди сюда и найди мне его.       Подходить к женщине было весьма опасной затеей, но найти причину отказать профессору девушка не смогла. Поднявшись на ноги, едва державшие ее, Гермиона встала за спину Блэк, и ее тело теперь на уровне глаз — красивое, утонченное.       Угол обзора поменялся: платье приобрело более приличный вид, но недостаточно, чтобы прекратить бесстыже таращиться на женщину.       Мерлин и Моргана, дайте сил.       Это же абсолютное покушение на ясный рассудок.       Гермиона смотрела на нее — причину вечной тревоги в груди — даже пальцем не коснувшись, а Блэк просто невинно стояла рядом, но этого было достаточно, чтобы уловить головокружительный аромат ее духов и поплыть окончательно.       Гермионе хотелось хотя бы дотронуться до нее. Все ее существо требовало контакта, возможности быть услышанным, увиденным, замеченным.       Онемевшие от волнения руки теряли контроль, потянувшись за волшебной палочкой.       Гермиона теряла контроль.       В голове становится пугающе пусто — так просыпается безрассудство.       Подождав, пока Блэк чуть присядет, чтобы спуститься на пол, Гермиона, не думая совершенно, ловко махнула палочкой в сторону ножек стула, отчего он резко отъехал вплотную к шкафу.       Блэк моментально потеряла равновесие и выронила из рук стопку связанной бумаги, что звонко шлепнулась на пол. Испуганно вздохнув, женщина даже не успела рефлекторно развернуться и понять, что падает, как Гермиона с готовностью словила ее.       Столь желанное прикосновение заставило Гермиона задохнуться от эмоций.       Руки обхватили чужое тело жадно, крепко.       Близко.       Идеально.       Блэк была легкой — обжигающе реальной в ее руках.       Все произошло так быстро, что осознание всей странности совершенного поступка пришло только спустя мгновение, после чего, резко вырвавшись из захвата, Блэк сменила позицию так неожиданно и ловко, что Гермиона и вскрикнуть не смогла, как женщина оказалась теперь за ее собственной спиной.       Палочка профессора больно впилась Гермионе в горло.       Грудь Блэк тесно прижалась к ее спине, и это долгожданное взаимодействие отдалось тем самым чувством, которое прошивало существо, перевернув в Гермионе всё. Проткнуло насквозь тысячью иглами, вышивая инеем на сердце: она все-таки влюбилась по уши.       И не знала, что с этим делать.       Блэк что-то сказала, но это проблематично — услышать что-либо сквозь истерический звон в ушах. — Я спрашиваю, что это было? — настойчиво повторился вопрос и теплое дыхание коснулось уха Гермионы.       Голос глубокий, чуть хриплый.       Беззастенчиво близкий.       Гермиона задрожала.       Нужно сказать хоть что-то.       Нужно объясниться, но мыслей в голове совершенно нет, как и смелости шевельнуться. Слов не хватало, не существовало, чтобы описать все то, что она чувствовала и хотела, но не могла передать. — Это была…случайность, — Гермиона сказала это глухо, но четко.       Блэк издала короткий смешок — сухой, недоверчивый. Гермиона каждым сантиметром поясницы ощущала тяжелое дыхание женщины, отчего самой дышать было невозможно. — Ты думаешь, я идиотка? — злость сочилась к каждом ее слове. — Никак нет, профессор.       Палочка исчезла с ее горла, и женщина грубо развернула девушку к себе лицом, вцепившись в воротник рубашки и встряхнув, да так сильно, что Гермионе послышался треск ткани.       Ярость выплескивалась из Блэк грубостью, резкость, непредсказуемостью.              И Гермиона была к этому готова. Она, кажется, впервые не боялась ее злости: спокойствие женщины всегда казалось куда опаснее открытого гнева.       Всхлипнув от жесткого маневра, она поймала на себе пронзительный взгляд, который никогда не могла распознать. Каждый раз девушка ощущала себя словно под прицелом и добровольно подставляла лоб для выстрела, которого не происходило.       Что-то очевидно от нее ускользало. — Это было очень… — Блэк нахмурилась и замялась.       Это было странно.       Блэк. Замялась.       Опустила взгляд ниже.       Не нашла слова.       Ещё секунда, и Гермиона могла бы поклясться — Блэк судорожно выдохнула, но не от переполняющей ярости, а от чего-то иного.       И мгновенно отшвырнула Гермиону от себя.       Эмоции в карих глазах потухли за мгновение.       Гермиона тут же осмотрела себя: пуговицы были оторваны, отчего рубашка оголила ее ключицы и грудь, к счастью, скрытую бюстгальтером. Спохватившись, она прижала к себе края ткани. Ее тело задрожало, как в сильнейшем приступе лихорадки. — Это было плохо, я поняла, — с трудом проговорила Гермиона. — Если бы я упала, было бы очень плохо, пожалуй. А так, просто… — Блэк вновь замолчала, не в силах описать случившееся.       Блэк будто впервые не нашла в себе язвительности, а Гермиона — смущения. Она стояла перед женщиной в разорванной рубашке, но ее волновали лишь глаза, то и дело пытающиеся смотреть в другую сторону. — Простите, — произнесла девушка.       Гермиона чувствовала себя ребенком, который был абсолютно не в силах объяснить намеренную шалость, но и не раскаиваясь. Да и как представляется возможным объяснить веление сердца, вопреки разуму?       Гермиона застыла в ожидании.       Обычно, Блэк смотрит в глаза неотрывно, провоцирует острым словом, давит и не знает пощады, но сейчас она указывает рукой на дверь.       Без слов и провокаций.       Один жест — нервный и нетерпящий замедлений.       Захватив со стула мантию, Гермиона послушно двинулась к выходу, с трудом переставляя ватные ноги. Эмоции бились в ее груди, горькие и неразделенные. — Грейнджер, — с усталым вздохом обратилась Блэк, когда Гермиона уже была в проеме.       Она не увидела, как Блэк усмехнулась, но по короткому резкому выдоху поняла. Поняла, потому что, кажется, она запоминала каждую мелочь, которая с ней связана. — Да, профессор? — обернувшись, проговорила Гермиона.       Их взгляды пересеклись. Сердце Гермионы колотилось в горле. Блэк же смотрела на нее…с трудом. — Завтра не приходи, — сказала она.       Сознание помутнело от шипящей пустоты, заполнившей все вокруг. — Хорошо. Вы пришлете сову? — Учебный год почти закончен. Ты свободна.       Это было всё, что она сказала. Ни слова больше. И отвела взгляд первой.       Но этого вполне достаточно, чтобы понять — в эту комнату Гермиона больше не вернется.