Ты зажёг в моём сердце пожар

Их поцелуй у костра начался нежно, но очень быстро приобрёл новую, жгучую глубину. Это была не неловкость их первого свидания и не смущённая нежность после конкурса. Это было сознательное, взаимное желание. — Вэй Ин, — прошептал Лань Ванцзи, его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Я хочу… — Я тоже, — перебил его Вэй Ин, касаясь его губ пальцами. — Я тоже хочу. Здесь. Сейчас. Они зашли в палатку. В тесном пространстве пахло свежей тканью, сосной и их общим возбуждением. Дрожащими от нетерпения руками они помогали друг другу снять одежду. В свете фонарика кожа Лань Ванцзи была покрыта старыми, бледными шрамами — картой прошлых сражений с огнём. Вэй Ин не отвёл взгляд. Он прикоснулся губами к самому большому шраму на плече. — Ты прекрасен, — сказал он. — Весь. Каждый сантиметр. Для Лань Ванцзи, который всегда стыдился этих отметин, эти слова стали исцелением. Его внутренний пожар вспыхнул, но теперь это было не разрушительное пламя, а чистая, белая энергия страсти. Он ответил на поцелуй, и в его движениях, обычно таких сдержанных, появилась несвойственная ему жажда и нежность. Они соприкоснулись кожей и о-ох... райское наслаждение. Покрывая друг друга нежными поцелуями, даря друг другу ласки руками, которые доводили до исступления. Ванцзи перевернул любимого на живот, целуя шею и спину. Рука Ванцзи опустилась на талию Вэй Ина, скользя по бедру и вниз по ноге к колену. Он подталкивает колено повыше, и у Вэй Ина учащается дыхание. Нежные поглаживания бедра, ягодиц, а затем его пальцы проникают в Вэй Ина. — Ты мой, — шепчет на ухо он. Его голос как дурман — он кружат голову Вэй Ина. Длинные пальцы Ванцзи вращательными движениями мягко касаются заветной точки, отчего Вэй Ин подрагивает от сдерживаемого желания. Томительное блаженство течёт по венам. Он начинает постанывать и двигаться навстречу. Ванцзи медленно входит в него, очень медленно, до самого конца. Вэй Ина чувствует его дыхание на своей шее, а потом мягкие поцелуи. Ванцзи движется медленно, почти полностью выходя, оставляя в нём только головку, а потом так же медленно полностью входя в Вэй Ина. — Ты дразнишься, — хрипло прошептал парень. — Так приятно тебя чувствовать... — Если ты сейчас не ускоришься, я тебя накормлю сильно острым! Ванцзи чуточку ускоряется, и его дыхание начинает сбиваться. Он обхватывает член Вэй Ина рукой — это заставляет их обоих почувствовать приближение оргазма. Их первая близость не была идеально слаженной. Были неловкие моменты, смех, когда Вэй Ин зацепился ногой за спальный мешок, и тихий стон Лань Ванцзи, когда пальцы Вэй Ина коснулись его в самый неподходящий (или самый подходящий) момент. Но она была настоящей. Глубоко интимной, доверительной и наполненной такой любовью, что казалось, она освещает изнутри всю палатку и ночной лес вокруг. После этого, лежа в переплетении конечностей и спальных мешков, Вэй Ин прижался головой к его груди, слушая бешеный стук сердца, постепенно успокаивающийся. — Ну что, капитан, — прошептал он с усталой, счастливой улыбкой. — Тушение прошло успешно? Лань Ванцзи рассмеялся. Тихим, грудным, настоящим смехом, который Вэй Ин слышал, возможно, впервые. — Пожар только начался, — ответил он, целуя его в макушку. — И я не собираюсь его тушить. Никогда. За стенкой палатки шумел лес, потрескивали угли костра, и где-то высоко в небе сияли миллионы звёзд, свидетелей того, как две одинокие души наконец-то нашли друг в друге и покой, и вечный, согревающий огонь.

***

Если дом Вэй напоминал тёплый, немного хаотичный тайфун, то поместье семьи Лань было ледяным, безупречным дворцом. Всё здесь говорило о вековых традициях, строгости и подавленных эмоциях. Вэй Ин, для которого надевать галстук было пыткой, похожей на удушение яркой бабочкой, нервно теребил узел у самого входа. — Не бойся, — тихо сказал Лань Ванцзи, поправляя его воротник. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми. — Они консервативны. Но ты — это ты. — Я и боюсь-то того, что я — это я, — вздохнул Вэй Ин, но по его лицу пробежала знакомая озорная улыбка. — Ладно, в бой! За тобой, капитан. Их встретил дворецкий, провёл через длинные, безликие коридоры в просторную, аскетичную гостиную. Там их уже ждали. Отец Лань Цзинхэн сидел в кресле у камина. Высокий, седой, с лицом, высеченным из гранита тем же скульптором, что и у Ванцзи, но с более глубокими морщинами — трещинами на льду. Он кивком указал на диван напротив. Рядом стоял дядя, Лань Цижэнь. Младше брата, но с ещё более жёстким, осуждающим взглядом. Он смотрел на Вэй Ина так, будто тот был пятном грязи на белоснежном ковре. — Отец, дядя. Это Вэй Ин, — представил Лань Ванцзи, вставая чуть впереди своего возлюбленного, как щит. — Господин Вэй, — сухо произнёс Лань Цзинхэн. — Проходите. Нам интересно познакомиться с человеком, который сумел так повлиять на Ванцзи. Обед проходил в гробовой тишине, нарушаемой только звоном фарфора. Вэй Ин, обычно такой болтливый, чувствовал себя как на экзамене, где он не знает ни одного вопроса. Он пытался шутить, рассказывать истории, но его реплики повисали в воздухе, не встречая ничего, кроме ледяных взглядов. Лань Цижэнь, наконец, не выдержал. — Так, Вэй Ин. Вы учитесь в консерватории. Прекрасно. А чем планируете заниматься? Солировать в уличных переулках? — его тон был ядовит. — Дядя! — предостерегающе сказал Лань Ванцзи, но Вэй Ин коснулся его руки под столом. — Я планирую играть музыку, господин Лань, — ответил Вэй Ин, и в его голосе впервые за вечер не было ни намёка на шутку. — Ту, которая трогает сердца. А где её играть — в концертном зале или под звёздами — не так важно. Важно, чтобы её кто-то услышал и почувствовал. Лань Цзинхэн медленно отпил чай. — А ваши родители, молодой человек? Чем они занимаются? — спросил он, меняя тактику. Вэй Ин оживился. О родителях он мог говорить часами. — Папа — Вэй Чанцзе, он архитектор. А мама — Цансэ, она у нас э-э душа компании. Преподает историю искусств, но в душе она режиссёр, кулинар и главный заводила в любой ситуации. Вы бы её видели, когда она… Он не успел закончить. Лань Цзинхэн поставил чашку на блюдце с таким звоном, что все вздрогнули. Лань Цижэнь побледнел. — Цансэ? — переспросил глава семьи, и его ледяной голос дал трещину. — Цансэ из рода Саньжэнь? — Э-э-э да? — Вэй Ин моргнул, глядя на их потрясённые лица. — Вы… вы её знаете? Наступила тишина, которую можно было резать ножом. Лань Ванцзи смотрел на дядю, никогда не видел на его лице такой смеси шока, ужаса и ностальгии. И тут Лань Цижэнь начал смеяться. Тихий, глухой смех, который, казалось, рождался где-то глубоко внутри и вырывался наружу с трудом, как из давно замёрзшего источника. Он смеялся, пока слёзы не выступили у него на глазах. — Цансэ… Её сын. Конечно. Кто же ещё мог так всколыхнуть нашего мальчика? Кто же ещё мог ворваться в наш дом с таким… с таким ветром и жизнью. — Дядя? — Лань Ванцзи был в полном недоумении. Лань Цижэнь вытер глаза и взглянул на Вэй Ина совсем другими глазами — с пониманием и сожалением. — Мы с твоей матерью учились в одном университете. Она была ураганом. Самой яркой, самой дерзкой, самой живой. — Он говорил тихо, глядя в прошлое. — Мы с ней, Цзян Фэнмянем, были друзьями. И я был в неё влюблён . Как и весь курс. Но Цансэ, — он снова усмехнулся, — она смотрела только на своего Вэй Чанцзе. На этого тихого гения с чертёжной доской. Она называла его «моим единственным якорем в бурном море жизни». Лань Цзинхэн, который до сих пор молчал, нахмурился. — Брат, это неуместно. — Цзинхэн, прости, — тихо сказал Лань Цижэнь. — Он, — он указал на Вэй Ина, — её точная копия. Тот же свет в глазах. Та же способность зажигать сердца, даже не стараясь. — Он взглянул на племянника. — Я думал, что угасил в тебе всё живое, Ванцзи. Прости меня. Но вижу, что твой внутренний огонь просто ждал своего… пожара. Но такого, который не тушит пламя, а разжигает его. После этой исповеди атмосфера в комнате изменилась. Лань Цзинхэн стал задавать Вэй Иню вопросы о его матери, о её жизни, об отце. Они пили чай, и мужчина даже улыбался, вспоминая какие-то университетские проделки Цансэ. Он учился вместе с Вэй Чанцзэ. Но Лань Цижэнь вдруг резко поменялся. Предрассудки и страх перед переменами оказались сильнее ностальгии. — Это ничего не меняет! — настаивал он. — Наш род, наша репутация. Связь с таким несерьёзным человеком! Что скажут люди? В этот момент Вэй Ин, уже немного расслабившийся под действием вина и тёплого приёма отца любимого, встал. — Господин Лань, — обратился он к дяде. — Вы знаете, я видел Ванцзи в разных ситуациях, он выносил ребёнка из горящего дома. Лицо в саже, форма в грязи, но он был самым красивым и серьёзным человеком, которого я видел. А потом он носил с собой погнутую поварёшку, потому что она напоминала ему о нашей встрече. Он научился терпеть мою готовку, мои дурацкие идеи, вроде депиляции, и моего друга Сюэ Яна. Я не знаю, что такое «серьёзность» по-вашему. Но для меня серьёзность — это каждый день выбирать быть с тем, кого любишь, несмотря на пожары, глупые шарфы и даже на очень строгих дядюшек. Он сказал это без вызова, просто констатируя факты. И в его искренности, в этой смеси дерзости и нежности, было столько силы, что Лань Цижэнь на секунду отступил. Лань Ванцзи встал рядом с Вэй Ином, взял его за руку. Его взгляд, обращённый к дяде, был твёрдым, как алмаз. — Мой выбор сделан. Навсегда. Вэй Ин — моя семья. Так же, как и вы. Я надеюсь, вы сможете принять это. Лань Цзинхэн наблюдал за этой сценой, и в его глазах читалась грусть и гордость. — Цижэнь, брат, — сказал он тихо. — Мы слишком долго жили в тени прошлого и в страхе перед будущим. Посмотри на них. Разве это не красиво? Разве это не больше, чем мы когда-либо смели желать для Ванцзи? Когда они уезжали, Лань Цзинхэн вышел проводить их до машины. Он молча положил руку на плечо сына, а потом неловко, по-отцовски, потрепал Вэй Ина по волосам. — Береги его. И передавай привет родителям. Скажи, что старый друг Лань… очень рад, что они счастливы. Лань Цижэнь не вышел. Но когда машина тронулась, Вэй Ин увидел его силуэт в окне кабинета. Он не махал на прощанье, но и не отворачивался. Он просто смотрел. И в этом уже была победа. В машине Вэй Ин выдохнул с облегчением и облокотился на Ванцзи. — Боже, я думал, у меня сердце выпрыгнет. А твой папа понятливый. Лань Ванцзи, ведя машину, позволил себе улыбнуться. — Они правы. Ты — как ветер. Ты ворвался и всё изменил. Даже камни пронзил. — Ну, я не только ветер, — прошептал Вэй Ин, целуя его в щёку. — Я ещё и пожар. Твой личный. На всю жизнь. И под светом уличных фонарей они ехали домой — двое против всего мира, который, шаг за шагом, начинал расступаться перед их любовью.