Вальс Падших Или Звездная Дорога Уся/сянься

- Слушай, а мы вообще дойдем куда идем?

* Чья-то эпитафия на обочине Неведомых дорог *

Городские ворота и уставшие от жатвы крестьяне остались далеко позади. Дуняша с Горбушкой во весь опор неслись по пшеничному мутагенному полю. Стройные босые ноги перепрыгивали через низкие острые колосья, юбки и волосы развевались от ветра и скорости бега. Полуденное солнце, гипотетически находившееся где-то между плотной завесой зеленого смога и остатками атмосферы, жарило землю и девичьи макушки. - Туда, - запыхавшаяся и непривыкшая к физнагрузкам кицунэ махнула рукой на север. Через некоторое время пшеничные колосья заредели, бежать приходилось по жесткой обезвоженной земле. Изящные маленькие ступни начинали кровоточить. Еще спустя несколько минут они вышли к автобусной остановке. Одинокая, брошенная былой цивилизацией гора дешевого пластика, как и тараканы, пережила все и всех. - Униженные и оскорбленные, - прочитала Дуняша по-русски. - Черт! А расписание как обычно содрали, суки! Горбушка вышла на середину автострады и приложила ладонь козырьком ко лбу. - Что это там? К ним приближался грязно-белый пазик. Довольно улыбнувшись, Дуняша поправила волосы и отряхнула пеньюар. - Мелочь есть? - спросила она. Полазив между складок юбки, девочка высыпала на ее ладонь пару монет. Коренастый водитель "Афганских маршрутов" лихо засвистел шинами и резко затормозил, по традиции отъехав от остановки метров двадцать. Двери со скрипом разъехались и Горбушка с Дуняшей поднялись в салон. - Ну нахуй, - присвистнула Горбушка. Жарило внутри похлеще, чем на улице в разгар час пик. Колонии старых дев с баулами, ящиками и тележками рассады враждебно, по команде, оглядели вошедших с ног до головы, сделали свои выводы и покрепче сцепились с сиденьями ягодичными мышцами. Скромно потупив глазки Дуняша заняла место в центре, а Горбушка, широко расставив ноги, встала напротив, защищая кицунэ от потных тел. - Передаем за проезд! - прогнусавила жирная жабка, не потрудившаяся встать с места рядом с водителем. Дуняша протянула мелочь, на что жабка закатила глаза и с особой жестокостью, тянувшей на статью, оторвала два билета от чековой ленты. - Ну вот, - прошептала на ухо Горбушка, - вроде оторвались. А куда, кстати, едем? Дуняша пожала плечами. - Да хуй знает. Водитель подкрутил волюмэ приемника. "Радиостанция "Чумные вайбы" приветствует неверных слушателей. Начинаем выпуск дневных непроверенных сплетен. Помните, что ответственность за достоверность услышанного ложиться на ваши свечи. Не так давно наши корреспонденты побывали в самом грязном, содомитском и богонепригодном месте, успев урвать пикантные отрывки повседневной жизни из первых уст. Название и координаты не раскрываются из соображения безопасности. Напоминаем, что именно оттуда в прошлом году сбежала неизвестная нам, но известная им важная политическая персона, имя которой до сих пор не раскрывается". - Он про монастырь мужской? - пробормотала Дуняша. Дуняша закатила глаза: - Маленькая жизнь. "Итак, дорогие любители чужого нестиранного белья. Исповедь первая. Читает Каспийский Трус. Как-то ночью отец Е Сан зашел в мою келью. Ничего, кроме волос на груди, на нем не было..." Автобус выехал к выжженной пустоши с виднеющимися вдалеке дымовыми трубами огромного алюминиевого комбината. Помехи прервали трансляцию. На остановке, словно заранее условившись, бабки и рассада гордо вышли. Дуняша с Горбушкой блаженно растянулись на кожаных сидениях, впитавших в себя литры пота и кожи. Как только автобус снова тронулся жабка вдруг заорала. - Пакет кто оставил?! На заднем кресле лежал и никого не трогал черный целлофановый пакет. - Кто пакет оставил, я спрашиваю?! Горбушка для верности оглядела салон и, никого другого там не найдя, сказала: - Это не мы! - А кто?! - Может вы? - спросила Дуняша. - Это не я! - обиженно ответила жабка. - И не мы! - И не я! - закричал водитель. С заднего сиденьях раздался громкий "ТИК!" - Ой, - жабка скукожилась и немножко даже подсохла. "ТАК!" - Валера! Стартуем! Как в старых боевиках водитель Валера, так и не установленной гендерной идентичности, выбил лапой лобовое стекло и, сделав кульбит, вылетел из салона на трассу. Оттолкнувшись лапками жирная жабка сиганула за ним, предварительно прихватив в зубы кассу. Автобус потерял управление и начал петлять. Дуняша истерично завизжала. С громким криком "За ВДВ!" Горбушка прыгнула на водительское кресло и вцепилась в руль. - Че дальше делать?! - Крути! - Куда?! - Туда-сюда! Протащив Стаса пару десятков метров вниз щупальца наконец отпустили его ноги и всосались в стены. Отплевавшись от комков грязи, он встал и огляделся. Узкий тоннель с полукруглым сводом убегал вперед в непроглядный и не очень дружелюбный мрак. Где-то вдалеке скреблось и кряхтело таинственное нечто. Капала вода. Сделав в уме кое-какие подсчеты и почесав макушку, Стас напряг всю имеющуюся в арсенале мускулатуру и двинулся вперед. Он шел на ощупь уже довольно долго, но никакого просвета не виднелось. Даже вода перестала капать с осыпающихся сводов. Иногда что-то влажное и склизкое проползало по ногам. И тут Стас услышал шуршание. Кто-то или скорее что-то медленно приближалось к нему мелкими перебежками. - Эге-гей! - позвал он и эхо разнесло его бас. "Гей-гей-гей..." Никто не откликнулся. - У меня пушка с собой! "Собой-бой-ой-ой..." Звук был все ближе. - Я психически больной! "Больной-ной-ной..." Шуршание остановились. - Э... насколько больной? - настороженно поинтересовался невидимый собеседник. - Ну, намного. Стас наклонился и собрал земляной снежок. - И... э... опасен для общества? - голос теперь был еще ближе. - Матушка говорит, что да. - Ооо. Замахнувшись, на сколько позволял тоннель, Стас бросил вперед комок грязи. Он пролетел по прямой и упал. - Хам, - цокнуло нечто. - Ты кто? Осторожно, стараясь не шуметь, Цвай стал подкрадываться к Бог-знает-чему. - А ты кто? - Я Стас. Помолчав решил добавить: - Без рифмы. - Уверен? - В последнее время не совсем. Резко бросившись вперед Стас схватил... банку? - Э... Банка истошно завопила и начала вырываться из рук. - Отпусти, падаль ты древнерусская! Да ты знаешь кто я? Знаешь? Про связи мои слышал? А? Петух? Немного привыкшие к темноте глаза Стаса разглядывали странное существо. - Ты... э... банка? - Я ЛАМПА! Олух деревенский! Лампа! - Яблочкова? - Хуяблочкова! - О, приятно познакомиться. Стас неуклюже поставил лампу и постучал по крышке. - Так это... ты меня сюда затащил? Лампа вздернула нос и фыркнула. - Ну допустим. И че ты мне сделаешь? Стас хрустнул костяшками. - Так ладно, - лампа отскочила назад, - это не я. Не я. Понимаешь? - А кто? - Судьба. Кстати, я Абдулл. - О, вы из Франции? Волшебный костерок весело затрещал поленьями. Стас подбросил в него еще несколько головешек и поставил в центр жестяной чайник. Когда вода закипела он разлил душистый мятный чай по кружкам и протянул одну Абдуллу. Поставил рядом. - Теперь расскажешь? - Нет, - Абдулл... подул на горячий чай и помотал длинным носом. - Спою. Прочистив горло он глубоко вдохнул и устремил на Стаса огромные печальные... глаза. Старый спутник, войди в атмосферу Земли И рассей радиации пласт. Этот славный Али потерял жигули Ты герой? Но кого же ты спа-а-а-а-с? Подземный коро-о-о-о-ль, ужасный Аи-и-и-ид! Здесь тентакли и блуд, присоски и кнут, азота окси-и-и-д. О глупый геро-о-о-й, о сказочный л-о-о-х. О если б ты знал, куда ты попал, Застанный врасплох. Хоть ты туп от любви, Но себя береги, Наточи свой кулак и вперед. А иначе сгноит под блоками плит. Слышишь? Бог подземелья вопи-и-и-и-т! Подземная хто-о-о-о-нь, ужасный Плуто-о-о-он! Тебя заточил, с судьбой разлучил, разрушил кано-о-о-н. О глупый малы-ы-ы-ш, никого не спасе-е-е-т. Но пробил твой час, юродивый Стас. Слышишь? Бог подземелья гряде-е-е-е-т! - Ладно, - Стас подул на чай. - До этого, считай, кринжа и не было. Подземный бог, говоришь? Червяк что-ли какой? - Да кто его знает, - Абдулл отхлебнул мятный отвар и прикрыл глаза. - Может, понравился ты ему? - А если серьезно? - Ну если серьезно, то сам я здесь тоже не по своей воле, знаешь! - А по чьей? - Блять, ты реально тупой? Украли меня! Выкрали! Из Великой Гробницы Султана Сулей Мэна! - А кто это? - Царь в пальто, вот кто! - Ясно. Допив чай, поднявшись на ноги и размяв затекшие мышцы, наш герой подхватил лампу и двинулся навстречу мраку. В кладбищенской библиотеке стол был завален старыми фолиантами, подгнившим пергаменом и месопотамскими клинописными табличками. - Так, еще одно прочитанное слово и я поделюсь на ноль, - Арс потер межбровную складку и устало вздохнул. Финист тут же подскочил к нему и нежно подул в ушко. - Почти закончили, скоро обедать пойдем. Кокетки от Мамы-Джан. - С макарошками? - Нет, с пюрешкой. Финист привалился к теплому боку суженого и положил голову ему плечо. - Всю ночь так просидел, совсем себя не бережешь. - Это для дела. - До которого нам нет дела. - Твоя правда. Полюбовавшись еще немного тенью от ресниц на бледной мертвой коже Финиста, Арс вернулся к свиткам. Со стороны лестницы раздался шум и в комнату выкатился великий ван. Свечи колыхнулись. - Укатила она с хахалем! А с бухучетом мне что делать? Дед лаймы горят! Расходы с доходами уже как двадцать лет не сходятся! Уволю! Тут он увидел двух голубков, тесно прижавшихся друг к другу. - Вы че это тут? - Бес упер руки в боки и подозрительно окинул взглядом зятя. - А мы ничего, книжками балуемся, - Финист невинно захлопал глазками и теснее прижался к Арсу. Бес сел на скамью напротив и погрозил пальцем. - Хлыщу твоему все равно не доверяю. Не заслужил. Ты че глаза закатил щас? - Вот здесь написано, - Арсентий потряс куском пергамена, - про законы логики. - Это что такое? - любопытный нос Финиста сунулся под руку. - Философия такая. - Не выражаться мне тут! - стукнул кулаком великий ван. Крыски испуганно разбежались по углам. - Это цензурное слово! - вступился Финист. - Вот именно! - отрезал Бес и махнул рукой. - Продолжай. Арсентий, поддерживаемый ласковым взглядом совершенно черных глаз, начал рассказ. Выслужиться перед ваном, завоевав расположение и устойчивое и вполне понятное положение - было его наивысшей целью. - Третий закон логики гласит - тут написано - третьего не дано. Все замолчали. Ждали. - И че все? - наконец спросил Бес. - Э, - Арс недоуменно посмотрел на Финиста, - а разве не ясно? Тот едва заметно улыбнулся и подмигнул. "Мне ни хуя не понятно" - губами прошептал он. - Так, ладно, - раскатав свиток на столе и прижав концы канделябрами, Арсентий надел пенсне и начал читать. "Введение в лихоанамнез. Лекции один тире тридцать пять. Часть первая". - К сути, - поторопил его Бес. - Я только начал. - Ой, а может обедать пойдем? - предложил Финист. - Но это важно! Не будет третьего в истории. Его не дано! Стас или останется жив или умрет. Найдет жениха или не найдет. Не будет серой морали! Или добро или зло! По сказочным, а не жизненным канонам! Кому такое интересно сейчас, скажите на милость?! Почесав черепушку Бес посмотрел на Арса как на ненормального. - Так это и ежу понятно, нет? Арс сконфузился и перевел взгляд с вана на Финиста. - Я думал, вы не в курсе. - Мы, вообще-то, умнее чем кажемся, - обиженно проворчал Бес Смертный. В зарешеченное окно подземелья влетела летучая мышь и опустилась на плечо вана, что-то быстро запищала. - Етить-колотить! Бес подорвался со скамьи и побежал вверх по лестнице. - Кто-то звонит! В таверне как обычно в вечер пятницы толпились груды мертвечины и антропоморфщины. Тяжелый фонк заливал в уши и лились рекой лимфа с кровью. Мама-Джан уже держала наготове лапоть, когда вбежал Бес. Он выхватил его из рук и прижал к слуховому каналу. - Але! Але! Говорите! Феод Беса Смертного на связи! Лапоть затрещал на китайском. Мама-Джан и остальные тут же навострили уши. Музыка затихла. - ЧЕГО? За превышение скорости? Это какой-такой-сякой штраф? Да ты знаешь на чем я его вертел и вертеть буду? Да за мной весь Мага-дан стоит! Отбой, сосунки! Бес повесил лапоть на гвоздь и повернулся к пастве. - Баста, товарищи! Новостей с фронта не будет. Финист и Арс остались сидеть рядышком в библиотеке. - Слушай, а ты зачем начал про эту логику рассказывать? Арсентий намотал на палец черный локон и с наслаждением вдохнул родной любимый запах. - А просто так, атмосферу разбавить. - То есть смысла в этой сцене нет? - Неа. Хотя... Успокоив налогоплательщиков, Бес с Мамой-Джан собирались вернуться к неотложным, но постоянно откладываемым повседневным делам, но тут позвонили в колокольчик. Все напряглись. Мама-Джан выглянула в окошечко, специально выбитое для проверки таких вот неожиданных гостей. - Курьер, - объявила она. Иннокентий отворил дверь. - Доставка! Распишитесь вот здесь вот. Иннокентий расписался. Важно водрузив небольшой деревянный ящичек на стол, он отошел и поклонился подошедшему вану. Бес одернул лацканы и торжественно вскрыл верхние доски. Под любопытные взгляды и открытые рты он вынул оттуда конверт. - Че там? - Мама-Джан нетерпеливо выглянула из-за плеча. - "Условия выкупа пленника" - по слогам прочитал Бес. Матвей распахнул глаза от долгого тяжелого сна и резко сел. Легкие обожгло кислородом, он закашлял, задыхаясь от горячего, спертого воздуха. Мысли в голове путались, мешались в сюрреалистичную кашу. К горлу подступила тошнота. Простонав что-то на чистом русском он схватился за голову, лицо, шею, торс, проверяя все ли с ним в порядке, не нарушена ли целостность тела. Последним, что он четко и ясно помнил, было ощущение политической нестабильности в стране и его вины в этом. Откинув стеганое одеяло он опустил босые ноги на холодный каменный пол. В комнате стоял полумрак, окна были завешаны плотными бархатными шторами. Пошевелив пальцами ног, Матвей осторожно встал, опершись на край кровати. Спутанные волосы повисли грязными колтунами, подол подрясника поволок за собой лохмотья пыли и мышиного помета. Он сделал круг по небольшой комнате, ощупывая дубовые поверхности скудного убранства. Кровать, стол и кресло. Шкаф, в котором кто-то нагло попискивал. Окна за шторой не оказалось. Голый камень. Когда глаза привыкли к темноте, он принялся ощупывать стены в поисках выхода. Но даже намека на дверь, выемку, ручку от чего-то не было. Форма комнаты оказалась круглой. Его замуровали в башне. Он проснулся-очнулся с какой-то внезапной затаенной надеждой, будто сами краски мира должны были измениться, атмосфера очиститься, а тут воздух выбило из тела и землю из под ног. Матвей шестым чувством, третьим глазом будто точно знал, что не здесь ему сидеть томиться, а бежать с венком на голове по цветочному полю за руку с кем-то, смеяться громко, нарушать целибат и вообще... это самое и все такое. И так тоскливо вдруг ему стало. Так закололо от невыносимой тоски сердце, что он забрался в платяной шкаф и, свернувшись грязным, жалким комочком, заплакал. А когда уснул, начал рассказывать свою исповедь. "Тот день я почему-то отчетливо запомнил. Мать повела меня на рынок. Ее пухлая ладонь смердела луком и чем-то женским, она влажно держала мою детскую руку, отчего в автобусе меня стошнило. Когда это случилось, все вдруг отвернулись, увидели в запыленных окнах второе пришествие, и заткнули пальцами носы. Вообще этот «жест вони» сопровождал меня еще долго, особенно в школьные годы и немного целую вечность. Дольше, чем истории пьяного соседа по кухне в общежитии, пальцы которого пожелтели от никотина или мочи, и немногим раньше, чем мы встретились спустя десятки жизней или мне так кажется. В душном месте, усеянном кривыми летними палатками, было много таких, как моя мать. Из-под их юбок доносились разные запахи, и я не хотел дышать ртом. Тогда бы я языком попробовал эти испарения, они напоминали запах прокисшего супа или чего-то другого, и они остались во мне навсегда, в конечном итоге добравшись до мозга. Его, по словам многих, во мне нет, но я не жалуюсь, без него лучше, как говорила бабушка с болезнью на букву «а», мы играли с ней во дворе в «рыбу» и это одно из самых ярких воспоминаний полных улыбок. Это место мама называла «гнездом узкоглазых». Пока она выбирала школьные брюки, один из них подмигнул мне. Я смотрел на его желтое лицо, покрытое потом, а его поры смотрели на меня. Помню, они были огромные, болезненно воспалившиеся от жары и тяжелой работы. От него пахло мясом, которое медленно переваривалось в желудке, думаю, его беспокоила язва или заворот кишок, а на уголке губ виднелась розовая короста. Человек с желтым лицом растирал ее рукавом и улыбался мне. Мама не могла решить, брюки какого цвета будет позволительно носить на уроки и - «блять/ебать» - вела переговоры о цене. Если бы она тогда знала, как однажды в школе меня обхаркает трое одноклассников, с такой же радостью она выбирала их, отправляя меня в первый класс? Я представил, а что, если в школе меня будут окружать такие странные люди с желтыми лицами и открытыми порами. Они бы улыбались мне и утирали рукавом рты и с чувством, тягуче, почесывали промежность. Трогали бы меня за то место, откуда я писаю, а еще просили трогать их там же. Им бы понравилось, а мне нет. Всегда после этого я мыл руки и то место в штанах. Сделали бы это люди с желтыми лицами? А потом я сам стану таким. Мать прозвала бы меня «узкоглазым» и кормила мясом собак. Мы купили брюки тёмно-синего цвета, потому что на них меня вырвало. А еще, когда я был маленьким, мне было столько лет, что я не помню, мамин брат рассказал мне кое-что. Про то, как сделать «приятно». Он пришел ко мне и спросил, люблю ли я колбасу. Колбасу я любил, она вообще была редким продуктом в те дефицитные времена. И еще я помню, что в те времена, редкими и непопулярными для детей нашего двора, были родительская привязанность и забота. Может из-за этого мы были похожи на ощетинившихся волчат и выброшенных слепых кутят. Поэтому проявление любви в виде палки колбасы мы ждали и принимали с восторгом в глазах и в коленопреклонной позе. Правда, я ее немного модернизировал, усовершенствовал – я открыл рот, широко, чтобы во всю длину, если вы понимаете. Дядя сказал, что у него она тоже есть. Колбаса, я имею ввиду, а с меня коленопреклонная поза и руки за спину, желательно еще лишиться передних зубов, чтобы приятней было. Ему, не мне. И живет это палка кое-где. Под этой размытой геолокацией мне представлялись густые леса с зелеными домиками на деревьях, из чьих окон подмигивал хитрый прищур в ожидании меня. Я бы потерялся в этом лесу, уведённый с протоптанной лесниками дорожки, и леший, зазывая уханьем совы и спелыми ягодами вороньего глаза, привел меня к болоту, где кикиморы расскажут мне сказки о мальчике, который так любил своего дядю (читай – высокопроницаемый целлофан с мясом), что отсосал ему. Так вот, он сказал, что угостит меня настоящей, если я попробую его. Он снял растянутые серые гамаши. Они, в черных катышках, настоящие долгожители, мне ярко запомнились – пока сползали вниз, открывали невиданные степи шерстяных конечностей мужчин среднего возраста. Там, где у меня почти не было, у него было много черных волос. Жестких и вьющихся, с блеском немытости и чувством собственного величия. А та штука была серая и кривая, с фиолетовым цветом детских карандашей на вершине, только пахла она невкусно. Всё там пахло как у женщин, похожих на маму или как в советских фильмах. После, я долго плакал и так и не понял это самое «приятно». Я вообще не понимал его до встречи с тобой". После дикого выброса адреналина Горбушка быстро освоилась с тяжелым рулем и до-Грибной механикой автобуса. Управлять им оказалось не самым сложным делом, поэтому на полной скорости они мчались по пустоши, приближаясь к заводу. - А что, песен нет будет? - удивленная Дуняша покрутила рычаг приемника, который ни в какую не хотел издавать звуки. - Не, - девочка покачала головой. - От прошлой надо отойти сначала. Дуняша вспомнила про оставленный кем-то пакет и открыла его. - И? - спросила Горбушка. - Часы. Дуняша открыла форточку и выкинула их в окно. Часы взорвались огромной радиационной тучей, ударная волна толкнула автобус и его протащило до самых ворот огромного металлического чудовища, на котором в старые времена плавили и сшивали алюминий. Двери с выбитыми стеклами разъехались в стороны, приглашая покинуть салон. - Нам надо туда идти? - спросила осипшая Горбушка. - Ну, для сюжета, видимо, да. - А он тут есть?