Вальс Падших Или Звездная Дорога Уся/сянься

Если читать под Чужие – Любовь, будет атмосфернее) Стас вошел следом. Тело Матвея рефлекторно подалось вперед, уже готовое кинуться следом. Но он осел, в груди кольнуло так резко и больно, что на глазах навернулись злые слезы обиды. Вся душа заныла в тоске от потери чего-то важного, сильно нужного для жизни, иначе она бессмысленна. Ноги так ослабли и задрожали, будто неведомая лихорадка подкосила, рубанула колени. - Куда это он? - прошептал Матвей, не отводя взгляда от шатра. - Это... это зачем... Жар-Принц присел рядом, беря ледяные руки мальчишки в свои. - Ох, дорогой. Все они одинаковые. А ты так любил его, да? Помнишь, что тебе снилось? - Мне? - голос Матвея сел. Слезинка капнула на запястье, щекоткой скользнула вниз, впитываясь в землю. - Тебе, - Жар-Принц участливо кивнул. - Все ваши жизни. Ты ждал так долго, чтобы наконец в этой все сложилось правильно, а он ушел с ней. Потому что никогда не чувствовал того же. Ты знаешь, что из двоих один всегда влюблен сильнее? - Нет, - Матвей покачал головой, наблюдая как створки шатра колышет теплый ветерок. Не выдержав, от отвернулся, худые плечи вздрогнули. - Так знай. Только ты был честен в своих чувствах. Обойдя Матвея, Жар-Принц встал у него за спиной и сжал голову руками, встряхнул заставляя смотреть. - Засекай время, дорогой, на сколько заходов его хватит. Ты ни в одну из ваших встреч не был счастлив, ни одна вселенная не подарила тебе достойный конец. Когда вы встретились в последний раз, вспомни, как оба вы были больны, но даже тогда тебе досталась худшая роль. Старался прыгнуть выше головы, а прыгнул с окна. Пока он там с ней знай, что эта жизнь последняя. Больше не будет колеса Сансары. Здесь все закончится по-настоящему и навсегда. И Матвей вспомнил. Та, последняя реальность, в которой он был невыносимо, безгранично несчастен, носила странное название. Праведная жена. Когда мальчик вырос. Тот день я почему-то отчетливо запомнил. Мать повела меня на рынок. Ее пухлая ладонь смердела луком и чем-то женским, она влажно держала мою детскую руку, отчего в автобусе меня стошнило. Когда это случилось, все вдруг отвернулись, увидели в запыленных окнах второе пришествие, и заткнули пальцами носы. Вообще этот «жест вони» сопровождал меня еще долго, особенно в школьные годы и немного целую вечность. Немногим дольше, чем истории пьяного соседа по кухне в общежитии, пальцы которого пожелтели от никотина или токсичной мочи, и немногим раньше, чем мы встретились спустя десятки жизней или мне так кажется. В душном месте, усеянном кривыми летними палатками, было много таких, как моя мать. Из-под их юбок доносились разные запахи, и я не хотел дышать ртом. Тогда бы я языком попробовал эти испарения, они напоминали запах прокисшего супа или чего-то другого, и они остались во мне навсегда, в конечном итоге добравшись до мозга. Его, по словам многих, во мне нет, но я не жалуюсь, без него лучше, как говорила бабушка с болезнью на букву «а», мы играли с ней во дворе в «рыбу» и это одно из самых ярких воспоминаний полных улыбок. Это место мама называла «гнездом узкоглазых». Пока она выбирала школьные брюки, один из них подмигнул мне. Я смотрел на его желтое лицо, покрытое потом, а его поры смотрели на меня. Помню, они были огромные, болезненно воспалившиеся от жары и тяжелой работы. От него пахло мясом, которое медленно переваривалось в желудке, думаю, его беспокоила язва или заворот кишок, а на уголке губ виднелась розовая короста. Человек с желтым лицом растирал ее рукавом и улыбался мне. Мама не могла решить, брюки какого цвета будет позволительно носить на уроки и - «блять/ебать» - вела переговоры о цене. Если бы она тогда знала, как однажды в школе меня обхаркает трое одноклассников, с такой же радостью она выбирала их, отправляя меня в первый класс? Я представил, а что, если в школе меня будут окружать такие странные люди с желтыми лицами и открытыми порами. Они бы улыбались мне, утирали рукавом рты и с чувством, тягуче, почесывали промежность. Трогали бы меня за то место, откуда я писаю, а еще просили трогать их там же. Им бы понравилось, а мне нет. Всегда после этого я мыл руки и то место в штанах. Сделали бы это люди с желтыми лицами? А потом я сам стану таким. Мать прозвала бы меня «узкоглазым» и кормила мясом собак. Мы купили брюки тёмно-синего цвета, потому что на них меня вырвало. Воспоминание накатило, когда я снова увидел их. Было жарко, спина взмокла, а рубашка подмышками потемнела. У подъезда стоял фургон, ходили туда-сюда, перетаскивая вещи в квартиру. Рядом стояла черноволосая женщина, в руке были ключи с брелоком «двести тринадцать». У меня был такой же, только номер был на единицу меньше. Интересно, если я заведу собаку, она захочет забрать её? Не знаю. Почему-то это лицо белое и красивое. И пахла азиатская женщина вкусно, не как мама и люди с рынка. Улыбалась радостно, прищуривая глаза на солнце. Я понял, что пялюсь, а она на меня. Кажется, стало приятно. Когда я был маленьким, мне было столько лет, что я не помню, мамин брат рассказал мне кое-что. Про то, как сделать это самое «приятно». Он пришел ко мне и спросил, люблю ли я колбасу. Колбасу я любил, она вообще была редким продуктом в те времена. И еще я помню, что в те времена, редкими и непопулярными для детей нашего двора, была родительская привязанность и забота. Может поэтому мы были похожи на ощетинившихся волчат и выброшенных бездомных кутят. Поэтому проявление любви в виде палки колбасы мы ждали и принимали с восторгом в глазах и в коленопреклонной позе. Правда, я ее немного модернизировал, усовершенствовал – я открыл рот, широко, чтобы во всю длину, если вы понимаете. Дядя сказал, что у него она тоже есть. Колбаса, я имею ввиду, а с меня поза и руки за спину, желательно еще лишиться передних зубов, чтобы приятней было. Ему, не мне. И живет это палка кое-где. Под этой размытой геолокацией мне представлялись густые леса с зелеными домиками на деревьях, из чьих окон подмигивал хитрый прищур в ожидании меня. Я бы потерялся в этом лесу, уведённый с протоптанной лесниками дорожки, и леший, зазывая уханьем совы и спелыми ягодами вороньего глаза, привел меня к болоту, где кикиморы расскажут мне сказки о мальчике, который так любил своего дядю (читай – высокопроницаемый целлофан с мясом), что отсосал ему. Так вот, он сказал, что угостит меня настоящей, если я попробую его. Дядя снял свои растянутые серые гамаши. Они, в черных катышках, настоящие долгожители, мне ярко запомнились – пока сползали вниз, открывали невиданные степи шерстяных конечностей русских мужчин среднего возраста. Там, где у меня почти не было, у него было много черных волос. Жестких и вьющихся, с блеском немытости и чувством собственного величия. А та штука была серая и кривая, с фиолетовым цветом дешёвых детских карандашей на вершине, только пахла она невкусно. Всё там пахло как у женщин, похожих на маму или как в советских фильмах. После, я долго плакал и так и не понял это самое «приятно». Я вообще не понимал его до встречи с тобой. Дверь в соседнюю квартиру нараспашку. Там хороший ремонт и куча коробок. Дверь в мою квартиру деревянная, в треснувшей рыжей краске, от нее у меня абонемент на заусенцы круглый год, но я хочу думать, что ты любишь душу, а не тело. Эта моя любимая фраза, почерпнутая из маминых романов, что тысячной галльской армией громоздились на полках. Я до сих пор гадаю, умела ли она читать. Возможно, желание мужчин – да, а несчастье единственного ребенка только навевало близорукость. Замок заедало. Пока я пытался провернуть ключ кто-то дернул меня за рукав. Оборачиваясь, еще даже не рассмотрев ничего, но почувствовав, я вдруг захотел всадить ключ себе в глаза по очереди, чтобы ничего не увидеть. Азиатский ребёнок. Улыбался нечеловечно, выпучивая глаза, отвратительно узкие и косые. Выше меня и сильнее. Такие – на вершине эволюции, в первых рядах революции, вас не скидывали со скал в древней Спарте и предлагались вам, а не вы, как бездомные собаки – за еду и одноразовую ласку. Похож на тех, кто выкручивал мне запястья в школе и метил в глаза мокрым катышком чужого ДНК. Улыбался не так, как надо, будто не меня увидел, и продолжал держать ткань рубашки. Моей потной и провонявшей рубашки, той, что я вытираю член, когда дрочу на вымерших приматов и цирковых карликов тридцатых годов прошлого века. Я понял, что в той женщине ошибся. Нисколько она не чудесная. Вот кому отдала свою кожу белую и глаза раскосые. Аномальному сыну. Ясно. Я, ладонью на ладонь, сжал и толкнул. Резко, чтобы почувствовал, как неприятна его рука на мне. - Уйди. На хуй, - с расстановкой, чтобы понял. Можешь на мой, а хочешь на ту бутылку, у которой по вечерам вторника я отсасываю горлышко, чтобы не растерять навыки – автоматизированные действия – что развил с таким упорством младшего школьника в далекие девяностые ласкового мая, переходящего в жаркий июнь и глубокое эмоциональное потрясение. А он улыбался и понимающе кивал. Ты был бы похож на моего психолога, если бы я наконец пошел к нему, но я выберу категорию «порно с конями» и всё пройдет само. Также быстро, как чувство тошноты при горловом. Его голова качалась в такт пульсации крови во мне и, казалось, создавала гипнотический эффект в дуэте с растянутыми губами. Люди так не улыбаются. Мне люди так не улыбаются. Они, с рынка, добрались до меня и хотят дани. Давно, в той самой книге с чердака, запыленной и пахнущей сырой березовой корой, я читал историю. Или она снилась мне. Или ее пела проститутка на углу улицы где я жил. Там было о богах и людях с полей. Богах красивых, с медной кожей и волосами до плеч, и тот самый спустился со снежных гор и подкарауливал каждый вечер за стогом сена крестьянку с мозолями на руках и пустотой в желудке. Ее холщовая рубаха становилась вдруг мягкой на черной и влажной земле, и не давала ранить кожу спин. Там было продолжение, но я не читал его. Может зря, в конце крестьянка оказалась другим местоимением и стало ясно отчего грудь мала и кадык прикусывать было удобно, гармония вершин и вершин. Такие истории не заканчиваются хорошо. Это как намек не знаю кому. Вечером я бродил по квартире, не зная куда себя деть и зачем я сейчас здесь, а не там, где оказывается должен быть уже давно и с тем, кто сам пришел с опущенной головой и щенячьим взглядом. Я шел от коридора до кухни, расстегивая пуговицы на рубашке одну за другой, пока они не закончились и лоб не замерз от холода оконного стекла. Я шел от окна до ванной комнаты и вынимал ноги из штанин, их всего две, как и нас или, если так нельзя говорить, тебя и меня по отдельности. Ночью я всё-таки решился обсосать руку, которой притронулся к соседу. Засунул глубоко, в самую глотку. Почти вся ладонь поместилась. На вкус почти как рай, о котором давно читал в книге, которую не хочу вспоминать, но она на букву «Б». Кстати, те стихи и молитвы мне в жизни так и не пригодились, в тот момент они не спасли. Никто не спас. Я обсасывал палец, почти кусая, и перед глазами проплывали толстые и рыхлые пальцы матери, и дяди, постепенно сменяющиеся на те, теперь желанные. Такие, что хочется засунуть их в себя и вдиффузировать в органы. Как те, что не хотели отпускать меня сегодня. Пальцы и руки не мальчика, но парня. Я бы и их вхлебал глубоко в себя, задерживая на каждом отделе пищеварительного тракта, чтобы лучше запомнить вкус. Когда мне было восемь, мама привела домой папу. Так она сказала. - Это Толик, но ты зови его папой. Я не хотел делать этого, поэтому часто стоял в углу. Мне нравилось там, потому что в темном закутке было спокойнее, чем во всем мире. А еще здесь жил мой очень хороший друг. Позже мама прибила его тапком. А еще, но это секрет, я много раз видел, как мама с Толиком лизали друг друга. Спросив, что они делают, я получил подзатыльник. Кулак папы Толика был большим, а руки волосатыми. Я не понимал, как мама может делать с ним такие вещи. От него меня тоже тошнило. Сейчас я знаю, что они целовались. Я смотрел и думал, это настолько отвратительно, зачем делать это? Мама, тебе нравится? Ночью, с пальцами во рту, я представлял, как облизываю лицо соседа. Зная, насколько я отвратителен в своей физической форме, ему было бы неприятно, он бы отмахивался, но молчал, как подыхающая собака. Это не назвать наслаждением, но я почувствовал его, когда обкапал слюнями всю подушку. Утром я хотел удавиться, но мне пришлось открыть дверь. Женщина улыбалась и вкусно пахла, сложив ладони в жесте «вай». Пока я решал, нужно мне поглумиться или же быть тактичным, на край двери легли длинные пальцы и потянули на себя. В замедленной съемке я видел показавшиеся сначала черные блестящие волосы, белый широкий лоб и раскосые глаза. Последними выплыли его растянутые в оскале губы. - Бу! - он весь резко выскочил вперед и вытянул голову, приближаясь к моему лицу. Не знаю, хочется мне тебя ебнуть, или же чтобы ты ебнул меня. Я отразил ее жест. -…это в знак нашего… Его подвинули за спину так, что мы стояли друг напротив друга. С твоими зрачками не все в порядке, знаешь ли. -…очень добрый и дружелюбный… А еще с пальцами, которые он сунул в рот, растянув его в стороны. Как бы сказать, да ты в самом деле дебильный. -…и можете заходить… Я протянул руку. - Матвей. Его влажная ладонь медленно и мягко обволокла мою. И услышал неожиданно густой и взрослый голос. - Будешь дружить со мной? - он снова оскалился, по-дурацки вскидывая брови. Бросив кости, расклад «вилкой в глаз» мне не выпал. Я люблю быть дома, но не когда ты здесь. Сидишь в детской песочнице, переворачивая формы и мои внутренности. Пускаешь их через мясорубку, снова и ещё, делая наверняка, и с сердцем повтори, пожалуйста, чтобы перестало выстукивать нелепые романсы. Ты меня не видишь и не подходишь, если, конечно, подобные сложные алгоритмы твой мозг в состоянии просчитать, и это хорошо, будь там, а я здесь, как и положено или может нет. С радостью собаки, я бы лёг там, на затоптанной земле, рядом с низкой деревянной оградкой, охранял бы тебя от назойливых детей, рычал и кидался на них, я верная псина, лишь дай мне позже облизать руки и попробовать объедки с твоего стола. Скамейка на которой я сижу старая и сгнившая, напоминает мою кожу, а твоя похожа на сочный белый фрукт, гладкая и свежая, наверное, невероятно мягкая и вкусная, как и всё, что твоё. Ты выходишь сюда каждый день, и я хочу бросить работу, чтобы просто сидеть и смотреть. Не в выходные, как сейчас, а каждый день в течение примерно тысячи лет. Эта картина кое-что напоминает, но издеваться теперь стану я. Мы жили в двухэтажном социальном бараке, и рядом с подъездом была похожая детская площадка. Я выходил туда поиграть, потому что несколько раз в неделю, когда папа Толик напивался, меня выпинывали из дома. Перед этим он что-то шептал маме на ухо, попадая слюной внутрь, она хихикала и оглаживала места, куда он щипал. Разве тебе нравится это, мама? Или папа Толик делал это как-то особенно, не как дядя? За спиной закрывалась дверь, и мне нельзя было заходить домой, пока не позовут. Обычно это делала мама, в распахнутом халате она выглядывала в окно и кричала. Однажды, когда мама сделала так, я увидел часть тела, которую видеть не следовало, и захотел умереть. Я оказывался один на один с мальчишками со двора, и мне невероятно везло, если в лицо не прилетал камень или плевок. Меня дразнили. Так говорили они, если кто-то вмешивался. Мы дразнимся. Я не считал так. Потому что мне было больно живот, спину и голову. Дразнят словами, а не кулаками. В округе я был самым слабым, и они пищали от восторга, как девчонки. Хотя я знаю, что девчонки не слабые. Они единственные никогда не трогали меня. Поэтому я не хочу их. Хочу только земных воинов со сладкой слюной. Я был слабым, поэтому в игре на вылет был тем, в кого кидали мяч, при этом я никогда не выбывал, они просто кидали и кидали, пока не надоест. Не мне, им. Так вот. Я выходил и садился в песочнице, надеясь, что не заметят, но они всегда знали, я здесь. Я будто пах для них жертвой, добычей. Буквально, вонял и звал, кричал: «Бей!» Они прятались в кустах и начинали с мелких камушков. В меня прилетал первый, второй, третий десяток. Не все попадали, но в этом и был смысл. Живая мишень, такая тихая и покорная, нежно-податливая, лакомая плюшка, но я и не пытался уклоняться. Было только обидно и стыдно, это видят все, но наблюдают не вмешиваясь. Не жди помощи, вот что я понял и принял, сказал «аминь». И тебе не поможет никто. Я поднял серый и острый на гранях камень и посмотрел на того, кого обещали мне всегда, но пришел он слишком поздно. Надеюсь, попаду в твое лицо, пусть сломается нос или лицевая кость. Я подлечу, сделаю перевязку сам. Моя мать была врач – при воспалениях слизистой глаза она плевала в него. Я тебя сожру. Наверное, это было глупо. Я снял с плиты чайник и наполнил кружку кипящей водой. Сахара и сливок не было, кофе тоже. Ничего не хотелось, только молодых девственников и их крови. Я бы процедил ее через твои слезы и мои волосы. Хотя почему-то знаю, что ты не плачешь, сопли здесь жую только я. Ты всегда, сколько тебя вижу, выглядишь счастливым. Чувствую, что ты был со мной с самого начала, с тех самых растлений и дворовых издевок, но встретились мы только сейчас. Пока не могу понять, поздно это или нет, знаю только, что тот камень, который прилетел тебе по затылку, можно считать началом наших отношений. Это был правда чудесный день. Я сидел в тени у подъезда, и вокруг, по всему периметру асфальтированной разъебанной дорожки, меня окружали мутные и зеленые плевки уродливых, но сильных. Как глаза тысячи наблюдателей нашей зарождающейся истории любви, они подмигивали мне, подбадривали, торопили к главному действу, я почти слышал аплодисменты и звуки междометий. А ты там, на детской площадке, залитой солнцем и светом твоего нимба, император и кесарь детского слабоумия, повелитель слюнявых рта и пальцев, прародитель моего эякулята, переворачивал звездочки и грибочки, строил замок из обосанного песка и счастья, в котором скоро я пропишусь. Он, серый и пыльный, легко и почти беззвучно отскочил от головы, взметнув в стороны черные на солнце волосы. Ты знал, что это сделал я. Мне почувствовалось это по изменившейся температуре и пролетевшей мимо бабочке. Она вспорхнула передо мной легко и упруго, вызвав ураган и грозы где-то в мозжечке. Ты поднял грязный обломыш в свои чистые, незамаранные чужими руками ладони и сделал то самое. То самое, которое предопределило, дало мне ответ, твое согласие и полное подчинение. Ты его обсосал. Это был не только чудесный день, но и чудесная ночь. Я впервые дрочил с камнем во рту. Хочу рассказать тебе много историй. Мне прилетело однажды, когда забыл отключить газ, прилетело в голову. Волосы тогда были еще длинные, хватать их было удобно и размахиваться для удара о что-то тоже. В такие моменты вся короткая жизнь проносилась перед глазами в миг, и отмывать слипшиеся пакли от засохшей крови было сложно. Они называли это «воспитание». Я тоже хочу воспитывать. Ты должен стать первым и последним подопытным. Наверное, это было глупо, каждый день делать так. Но я взял с полки граненный стакан и вышел в коридор. Опустившись на колени, собрал волосы в хвост и прислонился ухом к стене. Тишина. Я отодвинулся и оперся на руки, вжимая стакан в пятнистые жиром обои. Хочу угадать запах. Оттуда, как из другого мира, веяло морепродуктами, азиатскими пряностями и специями. Запах галангала сначала был еле уловим, но со временем пробрался в мою квартиру и костные поры. Меня обдавало кафрским лаймом и томариндом, отдаленно слышался аромат тайской мяты, и я полз носом по стене, пытаясь поймать его. Там всё было как-то иначе, свежо и чисто от слова «семья» и остальных, родственных ему. Колени скользили по линолеуму дальше, туда, где ты был сейчас. Лежал или сидел, перебирая детские кубики. Я почти видел твою широкую спину в белой футболке и перекаты мышц на руке, когда ты хлопал в ладоши, если картинка собиралась. Ты пах так, как пахнут молодые и сильные. Как пахнут парни, а затем мужчины. Мне так нравилось это слово. Парни. Ты парень. И это мне нравится еще больше. Не мужчина и не мальчик, ты где-то посередине, и я тоже почти в самой твоей середине, всё ползу и ползу, вминаясь в стену, но лучше в тебя. Во все многоградусные изломы. Туда, где начинаются позвонки, когда ты опускаешь голову вперед. Я уверен, там пахнет особенно, когда смешивается отдушка волос и тела и еще чего-то особенного, раскосого и мягко улыбающегося. Туда, откуда, когда ты поправляешь волосы, начинается плечевая мышца, эта впадинка как пастила с карамелью, с кожей невозможно теплой и гадкой, будто зарываешься холодной ночью в пуховое одеяло. Я выйду на конечной, там, где твоё колено, с его обратной стороны, это как сторона Луны, которую никто не видит, но я не только увижу, я хочу попробовать всё там на вкус, обгладывать и не отпускать, как бродячий пёс случайно нашедший старую кость. Только ты не старый. Ты юный, неопытный и желанный. А еще ты больной. Больной на всю твою тупую башку, где не все нейронные связки-сети присоединены к центральному блоку питания, больной настолько, насколько красив и притягателен. Я до конца не разобрался с диагнозом, но между уроками пишу многотомники твоей истории болезни, консультируясь с ДНК, что осталась в уголках моего рта и подушечках пальцев. Я напишу диссертацию и буду защищать её у твоих ступней. Наверное, это было глупо. Но я взял стакан и приложил его к стене, прислонившись ухом к другой стороне. Он проводил ритуал. Ритуал, который не корректировался годами, который я слышу тринадцатый вечер подряд. Я будто на Лысой горе, на шабаше голых зеленоглазых ведьм, я иду совокупляться с дьяволом, прибывшим с далеких и неведомых мне берегов Азии. Он сидит в середине комнаты, далеко от меня, и стучит фалангами пальцев по ламинату. Ровно семьдесят один раз и вчера и бесконечное количество раз завтра и до конца времён. Эти постукивания напоминали мне звук, который боялся услышать каждый ребёнок ночью из родительской спальни. Как бьется спинка кровати о стенку. О стенку, за которой был я. Я слушал. Стук-стук-стук. Долгий перерыв и снова. Стук-стук-стук. Иногда размеренно и нудно, иногда быстро, как кролик бьет задней лапой. Неважно какой темп. Главное, что это было противно. Отвратительно. Мне тошнило, меня рвало на дощатый пол. Я знал, что там происходит. Поэтому у мамы из-под юбки так пахло. Нет, натурально воняло. Дикая вонь моего детства. Трехдневный рыбный суп на душной кухне. Я купался в ней, я ел из нее, я из нее вышел. Она въелась, и я сам распространял ее на окружающих, они чуяли, они выслеживали и ненавидели, мстили каждый раз в школе и на улице. Это ты, мама, ты виновата в ненависти ко мне окружающих, все знали запах грязной женщины, и я тоже ей был. И дядя вдыхал это и шел ко мне. Я весь до сих пор был в ней, поэтому мне не подойти к нему, только слушать его жизнь за стенкой и обонять его голгофские фёны, мускусные бризы и гормональные пассаты. Однажды ночью я вышел из своей комнаты. Я – ребенок, у меня - интерес. Дверь полуоткрыта. Стук-стук-стук. И в такт дергалась отекшая, с полными венозными икрами, свисающая с края кровати мамина нога. Она торопилась, как маятник, вверх-вниз, совпадая с задушенным воем свиньи, которую вели на забой. Шлепанье кожи о кожу, запах пота и секретов, выделяемый тайными железами разлагал меня с самого детства. Они говорили «занятие любовью». Это словосочетание как нечто иностранное и чужеземное до сих пор не поддается переводу. Нет у меня таких словарей. На следующий день ногой дергал я. Я болел, но градусник был не подмышкой. Просто так случилось, что меня снова некому было спасти. Эта сцена, как и многие другие что-то оставила внутри меня. И душные ночи, и мамин вой, как послание, письмо в будущее. Течения изменились, и бутылка затерялась в море, не пристала к моему причалу, оно так и осталось не разгаданным. Но я чувствую всеми рецепторами, что твои дыхания меняют направление Гольфстрима, только бы разгадать это «занятие» и «любовью». Было такое, что меня подводила интуиция. Папа Толик спрятал руки за спину и сказал: - Отгадай, в одной чупа-чупс. Да, я хотел его, карамельный, с жвачкой внутри. Чтобы потом долго-долго высасывать сладкие остатки из отверстия в ножке. Так манило нас, барачных выблядков, это заморское слово. Я показал на его правую руку. Папа Толик громко заржал, показав отсутствие нескольких зубов. - Во! – его потная ладонь с силой ткнулась мне в нос. – Держи! Он еще долго смеялся, колотя себя по коленям, и делая волну складками жирного пуза. Перед этим он чесал мохнатые штуки у себя в штанах. Я знаю, что сколько бы раз я не оттирал себя щеткой, лицо и тело, она навсегда такое. С чужими помойными вздохами и частичками кожи, чужими волосами с гениталий и слизью не родившихся детей - девочек и мальчиков, которых я проглотил. Поэтому, если ты хоть изредка будешь просто смотреть на меня, этого достаточно. Ты проводишь ритуал каждый день, словно дожидаясь, когда я приду и сяду здесь. Как-будто всё это только для меня, как азбука Морзе, знаниями которой, в отличие от знания эстетичности твоих щиколоток, я не владею. В истории твоей болезни я помечу «ритуалы», и я почти знаю твой диагноз. Я вылечу тебя, и мы поднимемся на девятый этаж, а там, по металлической ржавой лестнице – на крышу. Ты можешь раздеться и лечь на свои вещи. Это обязательно – лежать на чем-то, сам снять с себя хоть что-нибудь я не могу, шоковая терапия стоит противопоказанием в твоей карте. В моей же – напротив твоего имени – нагота. Я пристроюсь рядом, но так, чтобы между нами было расстояние, я сделал подсчеты, десяти сантиметров достаточно. Ты будешь смотреть вверх – на звезды, туда, откуда ты спустился, а я на тебя. Сразу на всего, не на обрывки поворотов головы и поволоки плеч, взмаха широкого запястья и многообещающей полоски кожи, когда футболка поднимается от ветра, не из-под козырька подъезда или края шторки, а из-под опущенных ресниц и томных вздохов. Я буду смотреть туда, где чуть выше колена заканчиваются скаутские шорты и начинается экспозиция мягко-рельефных ног. Длинных и таких, что я снова хочу плакать и переплестись с ними. Читая переплестись я хочу исправить - переспать, но стыд мне не чужд, мне чужда ласка, сквозящая в наших отношениях. Ты вылеплен из белой глины под все мои стандарты, и всё, что я хочу, это целовать твои руки. На моих коленях синяки, но всё равно я слишком далеко, чтобы услышать волшебство. Ни один стакан в моей квартире не может этого. Воспроизвести те самые звуки воды из приватной комнаты. Когда ты заходишь, и проворачиваешь ручку двери, закрывая. Задрав руки за голову стягиваешь футболку. Сразу, бескомпромиссно, не дав мне отвернуться. Я не вижу снов, но мне приснятся твои тазовые косточки. Хотя, я готов спорить, тебя до сих пор моет красивая женщина. В большом алюминиевом тазу для купания детей. С шампунем, чтобы не щипало в глазах. Мне он тоже нужен, потому что я часто плачу. Плачу от смеха, потому что тебя до сих пор купает старая мамка, уставшая от бесконечной опеки своего дауненка или что там у тебя. Наверное, это глупо. Каждый вечер стоять на четвереньках у единственной стены, связывающей нас. Через пятьдесят лет я напишу о тебе в своих мемуарах. Это будет первой главой. Она будет называться «Краткий курс проглота крайней плоти мужчин не первой свежести. Пособие для детей младшего школьного возраста». Не знаю, учили ли тебя читать в пансионе благородных отроков, но я в любом случае прочту вслух. И даже покажу. Знаешь, как сцены из старых хроник. Мне просто так нужно, чтобы именно ты видел эту чудную эволюцию, метаморфозу, физическое развитие, раскрытие, как отверстия моего тела превращались в разъебанные дупла. Я – маленькая детка, пришедшая домой, но защиту стен так и не почувствовавшая, потому что даже харча на вещах от одноклассников была лучше харчи твоего, мама, родственника. Эй, ты должен видеть это, потому что понравился мне. Этот секрет, между мной – членососом и мужчиной моего детства, я никому больше не рассказывал. Хранил приданое нам на помолвку, или поминки, выбирай сам. Важно, чтобы ты знал, а я знал, что ты знаешь и не смел даже смотреть в твои манящие восточные стороны. Там всё от слова «любовь», а мое имя от слова «трахать», самая точная семантика, и страшно становится от того, что ты вдруг возник на грязном крыльце этого русского публичного дома, именуемого «у него не хватало силы и смелости дать отпор», который, кстати, по другому назывался «сам напросился». Я бы еще рассмотрел «тебе тоже нравится, не пизди» и «жопу завтра помой». Хотя, ладно. Это только первая глава, а в ней уже слишком много романтики. Во второй будет история, про нас и нашу любовь. Помнишь тот день? Это будет завтра. В этот день мы признались друг другу в любви. Сегодня после обеда я давал открытый урок, но предпочитал бы давать тебе. После я должен рассказывать о направлениях педагогического поиска, но хочу говорить о влажном песке в уголках губ. Чудесная картина, подсмотренная вчера из-за шторки. Проверяя тетради не исправлял ошибки, а писал тебе письма, каллиграфическим подчерком стараясь изо всех сил передать всю палитру восторгов, что живу на одной площадке с тобой. Люди влюбляются осенью чаще, чем весной, но я полюбил тебя еще задолго до этого августа и сентября. Так давно, что уже и забыл, пока ты не появился. Кажется, это о тебе были мои школьные сочинения и стихи ямбом в литературном кружке, подростковые мечты и первые ненастоящие поцелуи с папиным сапогом. Все, что когда-либо меня окружало, было о тебе и по твоей причине, а сам ты, где был всё это время? Ты рос в той стране, о которой у нас не пишут книг, а интернет разъединяет связь, если набрать ее в поиск. Ты, как и я, ходил в школу по глине и дерьму или купался в теплом море и спал по ночам под пальмовым деревом? Хочу рассказать всем о том, как вчера ты стоял напротив моей квартиры и смотрел на меня. Или на мой глаз через отверстие, но это было первым открытым контактом через закрытые двери. Хочу листать слайды не новых методик и приемов, а твоих родинок и розового эпителия губ. Я еду домой в душной маршрутке и уже знаю, что ты на своем месте, ждешь меня с работы. В предвкушении первой встречи. Первой из тысяч следующих и тысячи предыдущих. Солнце клонилось к горизонту. Ты сидел в песочнице, а бабки с лавки называли тебя сыном неба. Не знаю, чьим сыном ты был, но вещи, которые я хочу с тобой делать, отдавали синевой, а мой родственник научил меня не чураться инцеста. Было по-осеннему жарко и я расстегнул три пуговицы на рубашке. Ты заплетаешь мои внутренности в тугой узел, а я заплетаю свои волосы в косу, чтобы не мешали. Иду к тебе по ромашковому полю, сжимая венок из полыни и французских булавок. Венок – на твою голову, а булавки – мне под ногти. Пшш… Я с силой наступил на уродливый песочный сарай. - Твою мамку не боюсь, ваши окна на другой стороне. Моя тень падала на твое лицо. Следующим упавшим на него буду я - Рад мне? Он и правда просиял, кто знает, что у них в голове творится. Скорчившись, он сидел в детской песочнице. Я присел рядом, и ты протянул мне ладонь. - Убери. Он непонимающе, но также ласково улыбнулся: - Будем играть? Ага. - Давай. Пиздануть тебя? Пальцем я поддел ручку маленького голубого ведёрка и зачерпнул в него песка. - Возьми. Рука с красивым поворотом запястья ухватила край. Он наклонил голову, рассматривая песчинки, и черные пряди упали на лицо. Я спустился с бортика и сел напротив. - Хочешь быть моим другом? – шепотом спросил я. Готов поклясться, что почти не заикался. Он вскинул голову и согласно закивал. Мне нравятся движения каждого твоего органа, но еще больше тревожит и потрясает сидеть между этих колен. Твои щиколотки и икры вместе с подколенной впадинкой и светлыми волосками приснятся мне сегодня, а эти шорты я бы постирал во рту, но не хочу шокировать раньше времени. - Тогда жри, - я кивнул на ведро. Последние отблески были прямо за твоей спиной, когда ты свел ноги вместе и поставил это корыто на тот волнующий треугольник, что образовали крепкие бедра. Песчинки медленно намокали внутри. Я задышал чаще и внезапно привстал, опираясь на горячее, самое прекрасное колено в мире. Пальцы сами залезли, коснулись горячего языка и достали пригоршню влажного песка. Сунув его в рот, я втянул щёки, всасывая твою теплую слюну. Раньше сладкими были карамельные петушки, сейчас всё твое буддийское существование. Глаза закрылись сами собой, и голова прислонилась к ногам. - Не ешь его. Просто выплюнь, - я сглотнул. – Выплюнь и я подберу. Наверное, он выглядел растерянным, с полным ртом песка, а мне просто хотелось продолжать гладить лбом волоски на его ноге и чувствовать, как в глотке продолжают застревать песчинки. - Пожалуйста, сплюнь его, открой рот и выплюнь… Я сидел на коленях перед статуей самого прекрасного даосского божества. - … мне очень нужно, пожалуйста, можешь сделать это, ты же понимаешь, открой рот, выплюнь его вот сюда, рядом со мной… Я делал тебе предложение руки и сердца, пока ты не осознавал этого. - …ты же хочешь быть моим другом, давай подружимся…просто открой свой ебучий рот, ты же понимаешь меня, - продолжал шептать в его колени. Его рука мягко легла на мои волосы. Я замер. Ладонь осторожно двигалась к затылку и ниже, выталкивая из меня воздух, пока не нащупала резинку. Он аккуратно потянул и наши взгляды встретились. - Зачем такие длинные? – ласково улыбаясь и щуря глаза спросил он. Этот взгляд снился мне задолго до нашей встречи. - Открой рот!.. - А? – он смущенно застыл, не убирая руки. Я резко скинул ее и поднялся. - Ты че правда сожрал это дерьмо? Он снова попытался ухватиться за меня. - Отошел нахуй, ты реально больной, кто тебе сказал, что можно это жрать? - Ты же... Растерянный он стоял напротив, на голову выше и шире меня, он тем не менее, казался тупым ребенком, каким и был на самом деле. - Уёбок, я сказал выплюнуть, а не глотать его. Я блять не говорил жрать, может и говорил, но это хотел сделать я, я должен был засунуть его, я думал ты понимаешь, ты же… ты же должен понимать, ограниченный кретин. Он весь сжался и начал пальцами перебирать края футболки, шепча что-то на своем чмошном наречии. Я словно получил удар под дых увидев его живот и темные волоски, дорожкой уходящие вниз. - Можешь валить в свой инвалидный притон, - отлетев в сторону, я помчался в сторону подъезда. Запястье неожиданно схватили и меня круто развернули. Я врезался носом в его грудь, он держал так крепко и отчаянно, подступая всё ближе. - Сказал есть, чтобы стать другом, - вполголоса сказал азиат. – Обманул меня? На секунду мне стало жутко. Но он снова мягко расплылся в улыбке и потянулся еще ближе. - Красиво, - его пальцы схватили выбившуюся из косы прядь. – И ты красивый. Кажется, это было в средней школе. Для одноклассников быть красивым значило одеваться в новую одежду, которая считалась «модной», иметь «прикольную» стрижку, приятно пахнуть дорогими духами и туалетной водой, читай спиртом на разлив. У нас не было денег, поэтому я одевался в то, что жертвовала нам церковь при воскресной школе, а как-то раз папа Толик принес домой вшей, себе мама покрасила волосы, а меня побрили. Потом это вошло в привычку или необходимость, и я всегда ходил без волос на голове. Нашу одежду мама стирала на руках хозяйственным мылом, от нее ничем не пахло, но пахло от меня. Я был подростком, но мне никогда не покупали дезодорант, я тогда даже не знал, что это такое. Однажды, на уроке физкультуры я сидел на лавочке, так как снова был не готов из-за рваных кроссовок. Ко мне подсел один из одноклассников и сделал очень смешную вещь. Он бегал кросс, был мокрым от пота, он поднял руку и сунул мне ее под нос. Всё это значило что я красивый? Наверное из-за этого на перемене в веселой игре я всегда носил гордое звание «параши». Наверное, из-за этого на мой портфель сначала все харкали, а потом пинком отправляли в туалет для девочек. - Отпусти! Свободной рукой я вытер мокрые дорожки на лице. Кричала та красивая женщина. Она быстро подошла и коснулась его плеча. Он еще сильнее сжал мое запястье и так же не отрываясь смотрел, кажется, он вообще не заметил вмешательства. Если сломаешь мне руку я даже подрочить на тебя не смогу. Как раз давно хотел попробовать прием самоотсоса. - ... ! – она безуспешно пыталась оттащить парня. – Пожалуйста, отпусти этого мальчика. Я шмыгнул носом. Он разжал ладонь. Азиат вдруг заметил, что я плакал и замер, раскрасневшийся и потерянный. Крутанувшись, я зашагал к подъезду, не обращая внимания на пытавшуюся извиниться узкоглазую мамашу. Хочу вгрызться в твое горло и повеситься. В конце пятого класса мы писали сочинение о том, кем хотим стать в будущем. Я грыз ручку и думал, стоит ли мне описывать свои мечты или быть реалистом и прислушаться к мнению окружающих. Папа Толик говорил, что я стану наркоманом. Он повторял это часто и уверенно, не забывая отвешивать мне подзатыльник. Из другой комнаты вяло доносилось мамино «хватит», иначе я стану инвалидом. Мнения одноклассников расходились, поэтому не имело смысла опираться на неоднозначную точку зрения. Интересны были рассуждения дяди. Хотя они и варьировались от того, были мы в комнате одни или кто-то еще, но всегда приходили к более-менее похожему заключению. Когда мы были с мамой он говорил, что с моим лицом я стану первым, кого когда-нибудь отдерут в тёмном подъезде. Вряд ли он имел в виду что-то плохое, это же мой дядя. Когда мы были вдвоем его ладони постоянно сжимали мои худые ноги, от колен и выше. Он хитро посмеивался, наклоняясь так, что я чувствовал его запах. Рыхлый живот терся о мою руку. Так вот, в такие моменты он нашептывал: - Будь послушным, и дядя даст тебе кое-что потеребить. Он говорил: - Таким как ты это нравится, меня не обманешь. Я никогда никого не обманывал. - Будь хорошей девочкой и возьми его. Я хотел быть хорошим. - Вот так. В такие моменты мне не хотелось плакать. Я просто хотел, чтобы слюни с его рта не долетали до меня. В его словах почему-то всегда проскальзывало убеждение в том, что я должен нравится таким как он в смысле «отсоси». Я смотрел вверх, на перегоревшую лампочку и думал, что дядя был прав. Мне бы очень хотелось встать на колени и быть послушным, чтобы взять в руки и не только это «кое-что». Нравиться в смысле «отсоси» не таким как он, а другому. Поэтому я вышел на лестничную площадку и зажал звонок. Красивая женщина открыла дверь. - Ох! – она сложила ладони и опустила голову. – Еще раз прошу простить, он никогда до этого… - Всё нормально, - я примирительно поднял руки. – Я тоже пришел извиниться. В комнате напротив коридора было темно, поэтому я не сразу тебя заметил. Ты стоял, опираясь на проем, все так же перебирал пальцами край футболки и бросал сложные взгляды из-под ресниц. - Наверное перестарался, - я повернулся к азиатке, - хотел познакомится поближе, но, видимо, не совсем правильно себя повел. Если бы всё было правильно, я бы до сих пор валялся на детской площадке, проталкивая в глотку горсти песка и слизывая слюни с белой гладкой кожи. - … , - она поманила сына, - извинись. Его бедро плавно оттолкнулось, он одним движением вплыл в коридор и встал рядом. Глаза забегали, не фокусируясь на чем-то отдельном. - Прошу прощения, - наконец сказал он, склонив голову. Я бы зажег тысячи благовоний в ваших храмах, если бы ты наклонился чуть ниже. - Он немного не такой как все, - вновь заговорила женщина, - но никогда так себя не вел. И он может быть социальным. - Тогда, в знак примирения, - я попытался улыбнуться, - может поможешь мне? Он выпрямился и упёрся в меня взглядом. Уголки его губ поползли вверх. - Лампочка перегорела, никак не достать, все не привыкну к нашим потолкам - начал объяснять я, - а ты такой высокий, вот и подумал, что… Он рассмеялся и принялся быстро кивать, красиво раскидывая волосы из стороны в сторону. Мягко и тепло обхватил мое запястье ладонью и босиком вышел на лестничную площадку, поворачивая к потрепанной двери. - Можно? – я обернулся. - Спасибо, - лицо азиатской женщины наконец расслабилось. Знала ли узкоглазая, как будет жалеть благодаря меня за дружбу с ее инвалидом? Я повернул латунную ручку и вскинул руку вперед, приглашая его войти первым. - Лампочка, лампочка, - радостно напевал он, заходя внутрь. Даже оглядываться не стал, сразу довольно уставился, в ожидании. Но ожидания у нас с тобой разные. Щелкнул замок. - Убери. Он растерялся от резкого перемена тона и тут же разжал хватку, спрятав руки в карманы шорт. Заискивающе вглядываясь в мое лицо, он предпринял попытку подойти, но получил лишь сильный толчок в плечо. - Догоняй, - в груди бухало от предвкушения. За окном уже потемнело, но свет от уличных фонарей слабо освещал маленькую кухню. Я взял табурет и поставил его в центр комнаты. Кожей и всеми своими рецепторами я уже знал, что ты стоишь за спиной. Я чувствовал тепло твоего бедра и то, как ты осторожно начал перебирать прядки моих волос. - Сниму? – выдох достиг ушей и воздух сзади колыхнулся, сбивая пылинки. - Нет! – я вцепился в резинку на затылке и резко обернулся, делая два шага назад. – Охуел? Если сейчас я упаду и начну снимать с тебя штаны это будет не моя вина, чтоб ты знал. - Давай, - я указал пальцем на табурет, - вставай! - А? – ты беспомощно посмотрел сначала на предмет мебели, а потом на меня. - Не понимаешь, что делать? Он поник плечами. - Вставай, ты должен повеситься. - Повеситься? – повторил азиат. - Ага, - я зло усмехнулся. – Умеешь? - Да, - он согласно закивал. – Умею всё, как ты хочешь. Если бы всё было, как я захочу, ты бы как следует въебал мне, сломав челюсть. - Иди сюда, - я любезно похлопал по сидению. Его правая нога поднялась вверх, натягивая ткань на ягодице, ступня коснулась поверхности, опираясь. Икроножные мышцы напряглись и очертились, когда ты заносил вторую ногу. Я стоял так близко, что еще чуть-чуть и мой нос коснулся бы тазобедренной косточки. Откидываясь назад и медленно проезжаясь лицом по краю резинки шорт, я глубоко вдохнул. - Итак, - я сел на стул напротив. – Готов? Азиат радостно тряхнул головой. - Тогда счастливого пути. Я толкнул ножку. Падая, ты нелепо взмахнул руками в попытке зацепиться за что-то или удержать равновесие. Табурет отлетел в сторону, азиат плашмя упал, издав громкий стонущий звук. - Чудесно! – я громко расхохотался и зааплодировал прекрасной картине. – Охуенно! А теперь вставай и отпизди меня. Бей по лицу, ломай ноги, ебашь в живот и по почкам, а потом раздевайся и вставь мне в рот. Я продолжал смеяться, закинув голову, когда вокруг моей лодыжки крепко сомкнулись пальцы. Он дернул так сильно, что я проехался задницей по полу, ударившись затылком о край стула. Всё внутри сжалось, когда он навис сверху, мазнув по щекам кончиками волос и опираясь руками по обе стороны от меня. Больше мне не было весело. Ты тяжело дышал и смотрел дико, губы тряслись и кривились от злости. Я вскрикнул и перевернулся, пытаясь отползти как можно дальше, но сзади навалилось тяжестью и горячечным жаром сильное тело. Одна рука подлезла между мной и полом, жестко схватывая и прижимая к крепкой груди. Вторая зажала рот и всё, что мне оставалось, это жалобно мычать и отчаянно пытаться выскользнуть из-под него пока я не кончил в штаны. Чем сильнее я сопротивлялся, тем сильнее терся об него. Я чувствовал его член и дыхание над головой, низкие нотки в его всхлипах и пальцы у меня во рту, Всё это приторно и горячо отдавало в поясницу и ниже. Он вытащил мокрые пальцы и снял резинку, зарылся носом в мои волосы и, согнув ногу в колене, сам начал тереться об меня. Плавно и осторожно, вперед и назад, случайно задевая второй рукой сосок и вырывая из меня щенячий скулеж. Почти нежно он обхватил мое бедро и притянул ближе к себе, так, что сквозь ткань я ощущал твердую головку, скользившую по ложбинке. Перед глазами горели красные всполохи и все, что я хотел, это стереть детские воспоминания волосатых рук, жирных губ и тухлой вони его членом, томными вздохами и ласковыми прикосновениями. Я не тот, кем меня называли, ты правда единственный, кто по-настоящему первый и желанный. Никто еще так волшебно не целовал мои волосы и не дышал жарко и влажно в изгиб шеи. Я кончил первым, издавая самые мерзкие звуки в мире, откидывая назад голову, подставляя место специально для твоих зубов созданное. Он дергано толкался в меня, быстрее и быстрее, пока наконец не разжал зубы, расслабляясь. Хочу, чтобы ты так и остался лежать на мне, восстанавливая дыхание и поглаживая меня по голове. Продолжал шептать хуйню на своем языке, переплетая наши пальцы, никогда не останавливался целовать мое плечо. - Эй? – шепотом позвал я. Он что-то неразборчиво промурлыкал в ответ. - Поздравляю. Ты только что повесился. В этот день мы признались друг другу в любви. Но я устал, окончен бой. Беру портвейн, иду домой. Тем летом это слышалось из каждого покосившегося окна, некий гимн моего детства, взросления. Вайбы пыльных атмосфер, без доступа к кислороду – стиль нашей небольшой барачной общины. Кто-то кричит за углом Блевотного двора, но всех как отрезало смотреть в ту сторону. Точнее нет. Мы всё равно узнаем, кто у кого какие письки сосал, но постскриптум, с пятых уст, из заметок на стенах подъезда. Здесь, в общем доме, где стены такие тонкие, что в некоторых местах их попросту нет, служили видео и радио передатчиками. Я не слушал сказки, я слышал и впитывал каждый скандал и акты соединения, звуки музыки любого вида испражнений, домашнего насилия и физического воспитания. Тех, кто бил меня вчера, долбили ножками стульев сегодня, а того, кто пытался увернуться от древних, как моя профессия, приемов урегулирования семейных неурядиц, гнали ссаными тряпками так далеко, что их имена всплывали в памяти только от случайно увиденного потом «Ольга. 300 метров от вас». В доме росло несколько десятков детей. Не думаю, что я был первым и единственным, кто столкнулся с комплексами и нереализованными с женщинами желаниями стареющих мужчин. Их потребности, этих сильных мира, мы пробовали и смаковали по некой прогрессии, присущей только таким глубинкам и отдаленным районам. Особые дистрикты, куда вход по пропускам – разработанным вагинам и выпавшим маткам – передается по наследству. Мы – шли ровно по сценарию родителей. Те психологи, что писали о таком, могут сыто почесывать животы, они оказались правы как никогда. Но разве мы знали о таком тогда, в далеких «тысяча девятьсот…»? Нет. Поэтому каждый, я надеюсь, что каждый, не только я, как может выясниться, испытали, а может реализуют сейчас с другими, определенную последовательность действий. Сначала ты обязан случайно проснуться ночью и застать Первосцену. Мама и папа, мама и сосед, мама и парочка друзей, папа и парочка друзей, неважно. Главное, своими глазами увидеть все виды гениталий и их взаимодействий. Это уже не забудется никогда, дверь в иной мир, притягательный зрительный инцест. Каждый говорит, что ненавидит то, что видел, но далеко, в нижних слоях подкорки, это нравится нам, как нравится, когда объектом унижения становишься уже не ты, а кто-то еще слабее. Первый уровень пройден. Дальше любимый родственник, обычно мужчина, любимый дядя - лучший папин собутыльник, начинает шутить про твою писю. Твой стручок. Твой членик. Тебе неприятно, стыдно, и хочется кричать, чтобы он прекратил, но всё что ты можешь, это тихо выть потом в комнате, пока спинка кровати бьется о стену и дергается венозная мамина нога. Не хочу спойлерить и про следующий уровень расскажу позже. Ночью я развивал мысль. Тряпка в моей руке или зеркале. На кухонном полу отражались капли. Раз-два-три-четыре… Вот эти, мутные, мои. Загаженные и накопленные организмом годами латентной реабилитации. Подползу ближе и помолюсь словами «аминь» с сорока поклонами в надежде твоей слепоты по поводу их существования. Пять-шесть-семь-восемь… А эти Священная вода Иерусалима, слезы народов Дваровати в храме твоего Будды. Сохраню их здесь, создав русреальный дацан из крайней плоти моих воспоминаний и склоняя голову на гильотину. Нужно проверить совместимость наших гороскопов. Я должен узнать делали ли тебе обрезание. Это крайне важно. Следующая наша встреча начнется со слов «сними штаны». Это – биологически активное доказательство. Не субстанция, а предложение руки и одного странного органа, о существовании которого в своем организме я вспомнил у двести тринадцатой квартиры и подвздошной мышцы твоих существований. Я сделал предложение, сняв штаны и сцедив остатки. Это - моё, а виноват в этом – ты. Они, результат твоего физического и морального падения. Это – внутренняя среда. Не соединительная ткань, а твое согласие на ухаживания. Ты сказал мне «да» оставив кровь на Плащанице, не Туринской, бито-ламинатной. Неровный пол - твой жертвенный алтарь и место нашего венчания. Поднимаясь с меня, ты цапнул рукой острый край стола. Это – твоё, а виноват в этом – я. Нужно скрепить наши узы и причаститься. Моя сперма и твоя кровь - под язык. Была ночь и было утро. День странный. Я не стану мыть этот пол и себя. Где-то в морщинках шеи, тех, что при наклоне, все еще можно было почувствовать стянутые дорожки. Когда ты уходил, обмякший и полусонный, то мягко тыкался и ластился или ловил и прижимал к себе. Это был долгий путь, в три шага до коридора. Пальцы под футболкой, между ребер, у сосков и на шее, дыхание у лопаток и твои инстинкты, врожденные рефлексы брали верх. Надеюсь, перед сном ты прополоскал рот. Я не стану мыть себя и дверную ручку. Ты все щелкал ею, без возможности повернуть в нужную сторону. Мне не желалось твоего ухода, но мечталось голого тела. Такого, чтобы рассмотреть каждую синюю венку и мягкий пушок где-нибудь в тех местах, что мне недоступны по сословию. Губы были особенно, по-интимному горячими, именно на запястьях, не знаю, что ты нашел в них, а еще по мягкой коже вверх, на изгибе, когда я пытался обнять и прижаться ближе, а ты варил меня заживо собачьей лаской. Надеюсь, перед сном ты сжег свою одежду. Я не стану мыть эту ржавую ручку и стены парадной. Пока я трусливо заглядывал в глазок, в надежде твоего скорого съеба, ты смотрел в ответ. Опираясь рукой, страшно тяжело дышал и смотрел, расширившимися черными зрачками пока обессиленно не сполз вниз. Пока ты дрочил с той стороны, я любил тебя с этой. Надеюсь, перед сном ты похоронил меня. День странный, но подходящий для чистосердечных признаний. Я так и лежал на полу, рассматривая мелкие трещинки на потолке. Хотелось орать до равных связок и драть волосы, потому что не нужно было так поступать. Неуважительно, стыдно и погано по отношению к кому-то чудесному. И срать, что Бог не простит этого, я сам удушу себя в очередном приступе. Я не имел права трогать и пользоваться твоей слепотой в мою сторону. Подстраиваться под темп и поворачиваться так разно, создавая гармонию слияния двух чужих тел. Тебе было больно биться о мои кости, трогать эти волосы, от которых не было возможности увернуться. Более чем уверен, от меня, ко всему прочему, несло тошнотворно, и я ни на что не имел права, я - тварь дрожащая. Прости. Колени находились напротив лица. Красные и исцарапанные. Вот здесь даже кровоподтек. Как у долго сосавшей девочке. Тебе нравятся девочки? Однажды, через несколько дней, я приду к тебе и спрошу: - Тебе когда-нибудь нравились девочки? Ты ответишь: - Да, мне нравится Светка из соседнего подъезда. Тогда я уйду. Я помою волосы вкусным шампунем и заплету их. Побрею ноги и надену красивое платье. Оно будет на тонких бретелях, с пышной юбкой чуть выше щиколоток. Оно будет белое, как твоя сперма и моя коса. Накрашу ногти розовым лаком, обязательно заходя на кутикулу. Обведу губы красной помадой, причмокнув напоследок. На плечо маленькую сумку, внутри – базовый набор - веревка и мыло. Я приду к тебе и спрошу: - Тебе нравятся девочки? Ты ничего не ответишь, потому что умрешь от ужаса. Тогда я уйду. Я выйду из парадной и ветер будет весело играть моими волосами и тонким подолом. Лепестки сакуры, ствол у корня в побелке – русский антураж, пронесутся туда-сюда, пока не упадут в столетнюю лужу. Бомж дядь Вова будет долго провожать меня влюбленным взглядом, аплодируя в такт моей цокающей походке. Ты умрешь, так и не узнав, что Светка из соседнего подъезда, это я. Я буду уходить всё дальше и дальше, мимо серых хрущевок и подмигивающих рыночных продавцов, пока не найду цветущую поляну. Вокруг фиалки и анютины глазки, сладкая медуница и ромашки, бабочки и пчелки, веревка и мыло. Я сниму босоножки, потирая ноги, причитая об усталости и отныне полюблю ходить только босиком. Посмотрю на небо и помолюсь за тебя, расстраиваясь, что ты так и не успел ни разу взять меня на руки, поэтому я сам возьму их и наложу на себя. Ленточка в моей косе будет развиваться, я встану и начну кружиться, покачивая бедрами, задевая подолом сочные бутоны, срезая их нахрен. Я стану танцевать вальс с изъеденной корягой, петь на старославянском языке «Amore, amore», и влюбляться в тебя все сильнее. Когда устану, то упаду, в самый центр цветочного безумия, повиснув на ветке, закрою глаза и буду спать. Долго-долго, пока мы не воскреснем вместе в другой странной реальности, где я слишком люблю, и ты слишком влюблен в ответ. Буду ждать тебя и готовить ужин, твои уже славянские специи или что-то там. Ты будешь здоров. Твои глаза будут смотреть только на меня, и мы будем целоваться губами целую вечность. Мы будем вместе и счастливы, без желания приковать тебя к батарее, чтобы спрятать от всего мира. Без желания убиться в этой грязной однокомнатной квартире. Колени – красные и исцарапанные. С несколькими кровоподтеками. В прошлом – я сосущая девочка. Результат инцеста. Последствие неудавшегося аборта. Подъездная проститутка. Я постучусь к тебе и спрошу: - Тебе нравятся жертвы инцеста? Ты ответишь: - Я аутист, мне нравится раскладывать кубики в определенном порядке. Тогда я уйду. Босиком, по разбитому асфальту, я дойду до магазина женского белья. Стану долго выбирать комплект, допрашивая зевающего консультанта. Я выберу кружевное бюстье, так, чтобы просвечивали розовые соски и ажурную грацию. Буду долго вертеться перед зеркалом, причитая об острых костях и плотно севших подвязках. Соберу высокий хвост и красиво выгну спину. Я постучусь к тебе и снова спрошу: - Тебе нравятся жертвы инцеста? Ты ничего не ответишь, потому что дверь откроет твоя мать. Я выйду из подъезда и встану под козырьком. Дети в песочнице станут приветливо махать и улыбаться мне, приглашая присоединиться к игре. Я покажу им средний палец и отправлю себя по почте в первую городскую психбольницу. Твоя мать открыла мне дверь, а ты так и не разложил меня в определенном порядке. Я буду ехать в почтовом фургоне и улыбаться всем прохожим. Огни ночного города будут выделять мои скулы и полные губы. Я стану подмигивать каждому пузатому мужчине. Все они – мой дядя. Его так много, он, наверное, все еще ждет меня и сильно любит. Может, я вернусь к нему в этом красивом белье, и он подарит мне блестящее колечко, а потом чмокнет в щеку, оставляя вонючую слюну на том месте, куда вечером ты целовал. Я возьму его за руку, и мы выйдем замуж. Мы станцуем танец молодых, а первом ряду будет сидеть и смеяться моя мама в расстегнутом халате и оголившимися грудями. Когда я устану танцевать, то упаду в самый центр бального зала. Дядя сломал мне не только вход в анальное отверстие, но и позвоночник, поэтому я упаду, красиво выгнув спину. Был день и был вечер. Тело болело. Глаза опухли и покраснели. Я плакал или спал, сожалел или смаковал в памяти моменты. Но завтра на работу и нужно вынести мусор. Это я про себя. Когда вставал, то колени хрустели и ломило поясницу. Я переспал сегодня с тобой тысячу раз, эта мечта в особом ящике в голове. Вколол несколько доз в мозг, все, что между нами было и не будет. Майка была потная, штаны еще хуже. Сниму и сохраню до счастливой одинокой старости. Квартира пропахла мной и чем-то прокисшим. Тоже мной. С пакетом протухшего йогурта нужно выйти до баков, чтобы надышаться загазованным свежим воздухом. Я аккуратно открыл замок и повернул ручку, чтобы не стереть лишнего. На пол упал небольшой букет. Две ромашки. Когда-нибудь ты женишься. Две – на покойника. В левой руке крепко зажат пакет с мусором - олицетворение моего положения. Метафора чего-то трагичного, конец жизни в выгребной яме. Я хочу осознать несколько вещей, но не могу, так как слишком ограничен умом, когда это касается его. Ты правда для меня это сделал? Пока я лежал в крови и сперме ты вышел на улицу. В этом сраном дворе не растет ничего, кроме закрученных в пыль бычков. Ты шел, тратя свою энергию, шел один, бедный больной ребенок. Ради двух стеблей помойного сорняка, которые нахрен мне не нужны. Не нужны настолько, что я почти выкинул их, но по случайности воткнул за ухо. Ты правда подарил мне цветы? Наверное, он высматривал меня сегодня в ебаной песочнице, пока стоил кривые замки. Или ждал за дверью, с улыбкой тупоголового кретина подсовывая увядших покойников за ручку. Может, вспомнил меня, когда дрочнул утром, ты ведь теперь научился делать это. На тебе была белоснежная футболка и отглаженные шорты, я точно знаю, твоя мать педантично одевала тебе сначала правый, затем левый кроссовок. Эй, я правда нравлюсь тебе? Я стоял с самой загаженной стороны дома. С той, куда ходят опорожняться псы и их нетрезвые хозяева. С той стороны, куда обычно с окна пуляют использованные презервативы с завязанным кончиком. С той, куда выходят твои окна с тусклым светом. Мой статус: влюблен. Я, с цветами в волосах и мусором в руке, стоя босиком в луже чьей-то мочи, ждал твоего взгляда как самая верная Джульетта. Если я помню правильно, ей было 12. Когда мне было столько, я по вечерам мял в ладошке вялый хер, а наутро рассказывал Пушкина у доски, подбирая подходящую интонацию и главным было её не перепутать. Основное здесь – отвлечься. Это из книг по психотерапии из публичной библиотеки. Член в руках – мысли в облаках. Порвали очко – живется легко. Не любишь сосать – не уважаешь мать. Этот Катехизис для меня писался, в меня вдалбливался, мною вызубривался и мною апробировался. Раньше, где-то в древних царствах и империях, на коже рабов писали зашифрованные послания государственной важности. На мою кожу писали (ударение – по силе твоей любви ко мне) и спермой выводили «i love u pretty boy» и, сорри май инглиш, это было почти романтично. Сегодня днем я рассказывал про реализацию федерального государственного образовательного стандарта. Сегодня вечером я сниму с тебя штаны. А автобусе было душно, пахло потом и грязными выдохами. Я был зажат в самом углу, между женщинами и мужчинами, стариками и детьми, пакетами и сумками, членами и вагинами. И снова я – олицетворение свинарника на этой планете. Один цветок – в моей детской книжке, она была единственной собственностью в далекой жизни. Второй – в морозилке, не знаю, поможет ли это ему выжить, но я поставил эксперимент. Придя к тебе, с чего мне начать? Выхожу на остановку раньше. Вдруг за это выигранное время я стану немного в твоем вкусе. Может, мне начать со сказки? Давным-давно, на лесной опушке жила старая горбатая ведьма. Ее глаза были слепы, а волосы белее снега у металлургического завода. Она питалась корой деревьев и была столь худа, что даже голодные волки не пытались сделать ее жертвой желудочных секретов. Ведьма была злой и обиженной на весь тридевятый мир. Когда-то она должна была выйти замуж за принца. Но злой стражник, покрытый следами черной оспы, снасильничал ее за день до совершеннолетия. Король изгнал распутницу из дворца и запретил выходить из леса. Шли годы. Ведьма становилась все уродливее, ее жизненные соки иссыхали, дни на пролет она варила зелья и наводила порчи. Однажды вечером, когда за окном бушевала метель, в дверь ее ветхой лачуги постучали. Она не могла знать, кто явился к ней, но могла слышать. Это были твердые шаги молодого воина. Это были его ласковые, но сильные руки. Это был нежный, но глубокий голос. - Как ты прекрасна, - шептал он ей на ухо ночь на пролет. Наутро ведьма открыла глаза. Перед ней был покосившейся сгнивший потолок, маленькое окно, почти не пропускавшее света. Она повернула голову и увидела того, с кем разделила постель. Это было само счастье. Давным-давно, на лесной опушке жила самая красивая дева королевства. Надеюсь, ты любишь сказки, потому что я – нет. Это мой подарок на наше свидание. Надеюсь, тебе понравится. На детской площадке тебя не было. Значит, точно дома. У меня чувство, что ждешь и слушаешь эхо шагов в парадной, подбегаешь и заглядываешь в глазок. Нужно спросить тебя, умеешь ли ты так же быстро бегать, как двигать рукой и тазом. Нужно подняться тихо и открыть дверь бесшумно, устроить тебе сюрприз. Ты – цепная собака, жди столько, сколько мне нравится. В коридоре стоит старая обувная полка. Я сел на пол и опустил на нее голову. Это - хорошо. Казни меня. Я – уставшая Джульетта, автор данной истории в истории боготворит второго главного героя, поэтому все мучения выдались мне. Немного посижу здесь и, после короткой медитации, надену на себя всё самое старое и пахнущее, чтобы ты, наконец, как следует врезал мне. Порцию хорошего пинка, как дозу, хочу получить сегодня ногой молодого монаха. Мне хорошо. Я – падшая царица Савская из царства Саба. На запястьях звенят золотые браслеты, тело – тонкая ткань лучших мастеров долины. Овидий машет опахалом над моей головой, читая наизусть «Науку любви». Щелк – и самые красивые наложницы аравийского царства подносят мне свежие фрукты, кладут в рот тонкими пальчиками сочные оливки. Через стену мой личный Иерусалим с дивным царем Соломоном. Сегодня наша с ним встреча. Мне хорошо. Я – отражение в зеркале. В заношенной майке и потертых штанах. Худым лицом, обтянутым сухой кожей и трясущимися пальцами. У меня нет никаких шансов. А Ромео выйдет гулять? Поворот ручки и звук замка, выход в свет. Личная порция пиздюлей. Неожиданно, резко и как-то отчаянно громко тут же распахнулась дверь соседней квартиры. Ты – весь взволнованный сначала смотрел, а потом быстро сложил ладони и согнулся в корпусе. Поняв, что сделал что-то неправильное, разжал руки и вытянул их по бокам. Ты – бос. Ты – бог. За спиной твоя мама сделала «вай». Я кивнул и опустил взгляд. - Привет. - Здравствуй, - он так и стоял согнувшись. - … весь день ждал тебя, - женщина погладила сына и по спине и бело улыбнулась. - У него обычно не ладится со сверстниками. Сверстниками. Мне не пять по умственному развитию. - Пойдем ко мне? – я опустился с ним на один уровень. Твоя мама пропала в поворотах комнат. - Снимешь для меня штаны? – прошептал я ему на ухо. Эти тихие звуки, преобразованные в слоги, преобразованные в слова и вопросительное предложение, как экзамен после мониторинга лучших порнушных сайтов, пока доступных в нашей стране. Когда-нибудь, через несколько дней и бесстыдных взглядов, я выучу слова откровенности и на твоем языке. Но это уже следующий уровень. Перед тобой – блудница. Я поднялся и потянул его за рукав. Честно, кожи я не касался. - Пойдем. Попьем чаю. Мы – это занятие словоблудием. Когда мне было одиннадцать или около того, папа Толик принес домой компьютер. Серого цвета, с огромной коробкой сзади и тяжелым системным блоком. Мне выделили двадцать минут в день, тридцать из которых он загружался. Но это не так важно. Интереснее были фильмы, которые мама с папой смотрели иногда по вечерам. Интереснее были фильмы, которые мы с дядей смотрели иногда по вечерам. Мама с папой Толиком задергивали плешивые шторы. Дядя захлопывал усталую дверь. Мама приспускала халат. Дядя расстегивал на мне рубашку. Папа Толик потирал у себя между ног. Дядя потирал у меня между ног. Мама в предвкушении улыбалась. Я в предвкушении пытался плакать внутрь. Фильмы были интересными по оценкам пользователей. Я в их числе не был. Поэтому мы с тобой станем пить чай. Ты выпрямился и осторожно уставился на меня. - Любишь чай? Азиат кивнул. Ты вошел первым. В коридоре приглушенный свет. Я – экономная куртизанка. Ты повернул в сторону кухни. - Нет! Сегодня не пойдем туда, - мои пальцы обхватили край чужой футболки. – Сегодня всё в спальне. Я втащил его внутрь комнаты и показал на кровать. - Садись. Когда мы находимся вот так, напротив, я вижу только половину тебя, ты видишь только половину меня. Волосы, лицо, шея, плечи, торс. Когда ты отходишь и опускаешься на скрипучую пружину я вижу всего тебя. Бедра, голые икры, лодыжки, ступни. Ты смотришь очень пристально. Глазами такими же черными, как мои мысли. Возле кровати стояла тумбочка, доставшаяся мне в наследство. На ней лежало старое издание «Домостроя», заменившее мне детские сказки. Я открыл ее на двадцать третей главе «Похвала мужьям». Между страниц, после строчек «добрая жена радует мужа своего и наполнит миром лета его» – увядшая ромашка. Пока я заносил руку и вплетал ее в волосы, ты приоткрыл рот, показывая розовую мякоть нижней губы. «А что муж накажет, с любовью и страхом внимать и исполнять по его наставлению» Я – праведная жена, подошла и опустилась на пол рядом, скрестив ноги. - Нравится? Твои пальцы крепко сжали колени. Ты смотрел на меня и цветок в волосах. - Это ведь ты мне подарил? Твое лицо надо мной, я – чуть ниже. Наши взгляды – друг на друге. - Да. Черные волосы взлетели туда-сюда. - Сам сорвал их? - Да! – ты вздрогнул, когда мои ладони мягко легли на поясницу и я подвинулся чуть ближе. - Хочешь знать, понравилось мне или нет? – я сдвинулся и оперся на пальцы ног. - Да. Твои руки скользили по поверхности кровати. Ты - сплошное волнение и отражение чувства брезгливости. - Это был самый уебищный подарок в моей жизни, - я крепко сцепил ладони за его спиной и уткнулся в место рядом с сердцем. - Да, - он прижал меня еще крепче, зарываясь в волосы. - Существует древняя китайская легенда. Я приподнялся, и скрипучая кровать прогнулась под весом. Мои руки обвили крепкий торс, а ноги скользнули вдоль твоих. Перед глазами – мягкая кожа шеи и начало роста волос. Если я за спиной, значит, тебе нечего бояться, эта позиция не для нападения. Я уткнулся лбом в это нежную ямку между лопаток и продолжил. - Настолько древняя, что половину я сочиню по ходу рассказа. Ты только будь смирным. Твоя спина – как напряженное состояние моих сосков. - Портовый город Кантон на юге Китая был пристанищем продажных девок и изгнанных евнухов. По вечерам в одном из местных кабаков танцевала джигу молодая девушка. На ее теле был грубый хлопок, но она двигалась так, что он взлетал как самый дорогой шелк в домах крупных феодалов. У нее были красные губы и маленькая грудь. Она курила гашиш и ругалась под стать собравшимся посмотреть на нее морякам. Сегодня ее покупал один приезжий господин в заморском фраке, а завтра другой. Иногда она носила в волосах подаренные бу-яо, а иногда вшей. Она была портовой шлюхой. - Матвей? – спросил он собираясь повернуть голову. Я только крепче сжал руки, сминая ткань и втираясь сосками в его спину. - Не оборачивайся. - Ты там был? - Да. Узнал, кто я? - Портовая шлюха? – ты прошептал это с нескрываемой лаской в голосе. - Именно. - А кто такая шлюха? - Мать твоя. - Ясно, - выдохнул он и придвинулся ближе. - Однажды, в сезон дождей, мимо города проходили монахи, совершавшие паломничество. Среди них был один совсем юный и неопытный. На нем была черная цзяша, он перебирал четки и улыбался каплям росы на поеденной паразитами листве. Он увидел самолюбивую танцовщицу, когда та торговалась на рынке за кусок истертого мыла. Она громко вопила и браслеты на руках отбивали такт ее нецензурной брани. Ее губы были красные, как маки, а грудь тяжело вздымалась под изношенной тканью одежд. Как твоя сейчас. Девушка спорила с нетрезвой беззубой торговкой. Сегодня у нее была назначена приватная встреча, но ее тело было нечистым. От него пахло мужчинами прошлых ночей. Молодой культиватор смотрел на нее, и уже не мог отвести взгляд. - Матвей? – спросил он собираясь повернуться. Я только сильнее втерся промежностью в область копчика. - Сиди смирно. - Я монах? - Именно. - Кто такой монах? - Это не «кто», это диагноз. - Ясно, - он кивнул и внезапно обернулся, опрокидывая меня назад. Его лицо и тело нависло в такой опасной близости, что мой условный срок переставал быть таковым. Кровать несчастно скрипнула. Я в темнице, и я в раю. - Продолжай, - мягко мурлыкнул ты и я вдохнул твой выдох. - Она назначила ему встречу в саду рододендронов, но не пришла на нее. Юный монах долго ждал распутницу, наслаждаясь ароматом цветущих бутонов, так не похожих на ее лицо, хранившее следы проказы. Он стоял там до полуночи, а после отправился в кабак. Ее комната находилась прямо под крышей, в ней было единственное маленькое окно, не пропускавшее света, и на столе горела тусклая свеча. Девушка из Кантона была не одна. Ее нагое тело было худым и бледным, колени исцарапанными, а волосы стянуты в чужой кулак. Только ее губы были красными, как маки. Алыми, как головка члена, которую держали. С мокрым хлюпом девушка выпустила ее изо рта и поднялась с пола. Она подошла к культиватору и что-то прошептала ему на ухо. С уголков его глаз упало по одной слезинке, и он вернул ей шепот. Наутро голую танцовщицу выловили из воды местные рыбаки, а монах больше никогда не возвращался в эти места. Лоб мягко мазнула прядь твоих волос. Ты тихо подул на нее, щекоча кожу и приблизился еще немного. - Что она сказала? - Сними свои штаны, - прошептал я. - Знаешь, что сказал монах? - Я люблю тебя. Это произошло в один из далеких понедельников. Я неторопясь брел в школу, обходя каждого вылезшего из мокрой после дождя земли червя. Некоторые были толстыми и короткими, некоторые тонкими и длинными. У меня в кармане лежал дряхленький эм пэ три плеер и работал только один из наушников. Они были большими, с ободком через голову и микрофоном у рта. Я всё пытался надломить его, чтобы выкинуть и не так сильно выглядеть нищим позорищем, но микрофон не сдавался. Школьный костюм был на несколько размеров больше, поэтому осенний ветер холодом задувал за шиворот, от чего я смертельно горбился. Из нашего барака в двадцать седьмую школу ходил только я, поэтому насмешки до пункта назначения терпел только до развилки. Мне крикнули: «Пососи!», кидая бомбочку как можно ближе к лицу. Если бы эти разрывающиеся штуки и правда имели чудодейственный эффект, угадай, чем бы я занимался перед приходом к тебе? За спиной я слышал: «Матвей хочет пиздюлей!», не успевая увернуться от комка грязи. Мне прилетело прямо в недавно выбритый череп. Больно не было. Не было у меня салфеток, чтобы стереть глину. И сил обижаться или плакать от обиды тоже. Так вот. Я шел в школу, наслаждаясь крупицами внимания, и увидел их. У края выбоины, у кромки темной густой воды. Они крепко сплелись липкими серебряными телами. Их слизистый покров блестел в лучах восходящего солнца и ничего красивее я в жизни не видел. - Ну и хуйню ты понес, - громко рассмеялся я, подавляя желания вцепиться в уродливые узкие глаза напротив. Ты продолжал смотреть. Не улыбался и не пытался подняться, отодвинуться как можно дальше. - Съебывай с кровати и вали домой. Я попытался выбраться боком, но там были твои руки и с другой стороны тоже, с очерченными мышцами, названий которых я не знаю. - Я знаю, потому что я монах, - серьезно сказал ты. - Ты аутист, придурок. Я начал перебирать ногами, чтобы выползти из-под тебя, но теплые ладони крепко сомкнулись вокруг запястий. - Да ты охуел! Сказал же не трогай! Сердце билось так быстро, что я почти умер. У меня грязное лицо, грязные руки и грязное тело. Я старался как мог, пытаясь выкрутиться, но силы были не равны. Мне больно сердцем, когда твоя кожа на моей. Он даже не дрогнул. - Шлюха попросила монаха снять штаны? – спокойно спросил ты. - Нет! - я забился еще яростнее. – Нет! Я пошутил. Ступай нахуй и дрочи за дверью! - Но я слышал, - ты приподнялся с меня, зажав бедрами мои бедра. – Давай повесимся? Стало по-настоящему страшно. Его пальцы потянулись к поясу. - Блять! Эту херню я придумал. Правда придумал, не снимай. Он замер и немного склонил голову вправо. - Матвей попросил меня снять штаны. - Нет! - В подъезде, - продолжал напирать он. Я закрыл глаза и глубоко вздохнул. Одним их развлечений дворовых мальчишек было сыпать на них соль. Слизистое тело шипело и вздувалось, становясь меньше. Я смотрел на их переплетение у края огромной лужи и солнечные лучи над ними играли радугу. Брюхоногие моллюски выглядели лучше, чем мама с папой Толиком, хотя занимались одним и тем же делом. Ты переплел наши пальцы и плавно скользнул вниз, потираясь носом о мою шею, соски, живот, пока не оказался напротив. - Матвей такой обманщик. В его глазах теплые смешинки, а внутри меня бабочки. - Мама говорит врать нельзя. Твой таз осторожно толкнулся вперед. Когда-то раз я видел, как спариваются слизни. Сейчас мы делаем что-то похожее. Мой рот может пиздеть всё что угодно, но от ласки крепости пали. - Не делай так…пожалуйста… - Вот так? – он снова толкнулся, проезжаясь по всей длине. - Да-а-а… Он приподнялся и крепко ухватил запястья, закидывая мои руки за голову, вызывая прилив сладкого томления. Он тяжело задышал и произнес: - Я хочу попробовать то, что она делала. Когда-нибудь ты женишься. С твоим диагнозом многие заводят семьи. Даже не так. С таким лицом и всем остальным ты обязательно заведешь себе девушку. Поэтому я хотел быть первым кто сделает тебе это. Но так, будто не умею, как если бы я делал это в первый раз. Словно я не брал в рот никогда до этого, отплевывая потом жесткие черные волосы, застрявшие глубоко в глотке и, как мне кажется, не раз попавшие в желудок. Прости, что не дождался тебя таким, каким пришел ко мне ты. Что уже был с кем-то до этого момента, но клянусь всеми восточными богами, я никогда не хотел этого по собственной воле. В тот день, в самый первый раз, после которого я уже не делал это только руками, мама была на сутках. Она работала в столовой посудомойкой и я с предвкушением ждал утра, потому что она всегда приносила мясные или рыбные котлеты, иногда сдобу, подсохшую, но тоже невероятно вкусную. У меня была армия игрушечных солдатиков, такие зеленые и ужасно ломкие, если обращаться с ними неаккуратно. Я игрался ими, представляя великое и суперважное для человечества сражение и даже не подозревал, что скоро в неравный бой вступлю сам. Папа Толик пьяно спал на диване в соседней комнате. Окно в моей было открыто и весенний ветер колыхал тюль, донося веселый детский гам со двора. Щелкнул дверной замок. Шаги тучного человека прозвучали от коридора до кухни и обратно. Затем дядя отправился к моей комнате. Он остановился напротив и замер. Разведкорпус скрылся за ножкой письменного стола, и я тоже внезапно притих. Маленькое сердечко в узкой грудной клетке забилось как у пойманной птички. Командир отряда доложил о приближающемся титане, мне было приказано забраться под кровать и сидеть тихо. Дверь медленно открылась. Сначала одна, а затем вторая полная нога шагнули внутрь. Я навсегда помню забрызганные края серых треников и мозолистые шпоры. Часы громко сказали: «Тик-так». Два шага и пружина надо мной прогнулась. Грязные пятки. - Я, значит, тут…ик, достал для… конфет…ик..., а он сидит, бля, там. Он опустил руку, показывая трех сахарных петушков. Главный сержант пытался остановить меня, но я на животе выполз вперед, собирая подкроватную пыль, и потянул руку за сладостью. - У, бля, - дядя задрал петушков повыше. – Поднимайся. Я встал и сложил ладошки лодочкой, искренне улыбаясь и показывая, что я рад его видеть. Я любил своего дядю. Его потная ладонь с нажимом прошлась по пушистым волосам, притирая их к голове и делая мне больно. Он развязывал шнурки на поясе, задрав алкоголичку и вываливая пивной живот. - Ща… во, будут тебе твои эти, - пыхтел он, опустив подбородок и тряся мокрыми губами. Дядя встал и штаны съехали вниз вместе с полосатыми трусами. Он открыл фольгу и медового цвета карамель ярко-ярко блеснула в лучах заходящего солнца. Головкой петушка он начал тереть свою, кривую и фиолетовую. Я словно там не был, но до сих пор чувствую вкус и запах. Он крепко ухватил мой затылок и придвинул лицо к волосатой груди, тыкая меня носом в пористые соски. Эй, область твоего сердца пахнет таким сладким сиропом, что я готов весь расплавиться в нем. - Пососи кончу. Жесткие паховые волосы царапали мне нос и щеки. Узкое горло распирало от боли, я чувствовал, что меня вот-вот стошнит. Но я хотел конфету и слушался дядю. Он взрослый, а значит так надо. Навсегда помню его горький прокисший вкус. Моя армия оказалась разгромлена. Никто из спецотряда не вернулся живым. Тик-так. - Я хочу попробовать то, что она делала, - снова прошептал ты, соприкасаясь носами. – Я думал об этом, только маме не говори. Он всем телом лежал на мне, аккуратно опираясь на локти и медленно потирался, не принуждая, но давая возможность почувствовать желание. - Мне отсосать тебе? – я сморгнул набежавшие в уголки слезинки. - Нет, - он мягко коснулся губами ресниц. – Можно, это сделаю я? Это – не окей. В свой двадцать третий день рождения я выпил парацетамол, подрочил и лег спать. А ты плачешь, когда дрочишь? Это - боязнь скончаться от комбинации его рук на моем поясе. Когда складываю пальцами кольцо, то всегда прогадываю с диаметром – у того был шире. Я спрошу: «А ты знал, это был бы первый настоящий оргазм в моей жизни?» Это, между прочим, не окей уже давно. Несколько месяцев назад я пожалел двадцать третий раз, что мама не подмылась. Если подумать, ты родился таким или стал? Это – не окей. Это боязнь умереть от фаталити чьих-то губ на том самом. - Давай просто полежим? Будто время – лето. А на часах четыре утра. Наш дом – необъятное глазом пространство луговых цветов. На твоей голове – желтый венок в знак расставания, я сплел его и все пальцы в горьком молочке. Ты сам лизнул их и рассказал мне об этом, смешливо щурясь. А на твоих коленях моя голова, непокрытая, такая, как в сказках, что мне не читали, простоволосая. Ты – редкая диковинка в наших краях – раскосая и вся пахнущая соленым тайским морем. Ваши народы в нашей деревне и заключение брака как начало перемирия и лишения девственности. Пришедшие легионеры с обтекаемым телом и иссиним блеском волос не разоряли, но шли во главе воительницы, что выносила и родила не ребенка, инвалида. Они – воины, а ты сзади, на хромом осле. Им – первые красавицы селения, а тебе, обглодышу, я – юродивый, который веселил потных мужиков на краю деревни в красной избе. И так хорошо нам вместе, что я, даже не зная твоего языка уже понял - он - всё, что я хочу внутри себя и снаружи. - Я кое-что рассказал маме, - ты лег на бок и притянул меня, позволяя слышать течение твоей жизни в груди. – Только это секрет. - Поделишься? Я перекинул ногу через его бедро и прижался, обнимая рукой в ответ. - Конечно, - его сердце застучало чаще. – Я рассказал, что вдруг наступило счастье. Вот ты смотришь на меня, и я очень рад. Я хлопаю постоянно в ладоши и даже не сержусь. Потому что обычно злюсь, когда вокруг люди. Из-за этого мама никуда не отпускает, но к тебе хочу приходить и вешаться. И еще я кое-что чувствую. И трогаю. И Матвея хочется трогать. Вот твои волосы, как у моего котеночка, но приятнее. Когда трогаю котеночка, то чуть-чуть рад, а когда тебя, то вот здесь приятно. Это хороший конец. Как в сказках, которых мне никогда не читали. Но однажды лук выстрелил, и ты отправился на болото. Бредя сквозь густую чащу, где ветви переплетались как наши ноги сейчас, ты набрел на избушку. Вокруг высокие деревья с пожжённой огнем корой и в окне, в ожидании путников, иссохший силуэт. Это – героиня второго плана, сифилитичный и потерявший надежду суррогат. Я жду, что ты заскочишь на минутку, как это обычно бывает, для действия «всунуть/высунуть» и, плюнув с испугу напоследок, выйдешь с другой стороны. Но эта история просрочена на двадцать три, а у тебя плановая бесплатная путевка в санаторий. Поэтому мы идем к алтарю, но нас осыпают проклятиями, а не рисом. Через год я понесу и из утробы появится он. Наш ублюдок. Год за годом их количество будет расти, и ты перестанешь находить утешение на моих обвисших грудях. Но я не против. Это хороший конец. - Ты знаешь о своем диагнозе? Ты чуть сдвинулся, соприкасаясь там. - Монах, да? - Нет, о настоящем. - Мама говорит, что я солнышко. Это настоящий? Иногда я задумываюсь. Например, кто выдал мне диплом и разрешение работать. Чем занимался психиатр на плановом осмотре и почему дети, каждый так же побитый жизнью с самого рождения, так меня любят. Почему я вернулся в место, где испытал годы издевательств? И как так вышло, что именно ты, просто посмотрев не как на отхожее место, заставил сжечь веревку и утопить мыло. Почему хватило встречи твоих таких чистых глаз с моими, годами несшие знамя кончи и параши? Я думал, что любовь – это волосатый живот и грязь под грибковыми ногтями. Или слюна, свисающая над моим приоткрытым ртом. Часто, я пытался молиться, вспоминая как рассказывали об этом таинстве в воскресной школе, но все не сравнимо с тем, насколько ты теперь бог. Мне не хочется начинать мыслить здраво, как там, за дверью квартиры в реальности, я хочу не замечать твоих отличий от всех людей и будущих последствий. Но если бы ты сдержал слово и отсосал мне, я бы никогда не простил себя. Потому что отсосать мне – это инцест, потому что я – это выродок хрущевок и легальных растлений. Но не афишируемых, происходящих сквозь призму российского пьянства и деградации. Растлений физических и моральных, когда тебя ебут в рот и когда ты видишь, как ебут твою мать. - Да, это самый настоящий. И правда солнышко. Но мыслить здраво я не хочу. Не с тобой. Пока есть время обнимай меня так крепко, как только можешь. Делай вид, что это не физическое влечение на фоне твоей инфантильности, а реальное чувство. И я правда поверю. Я уже уверовал и причастился твоим тайным запахом и телом. Без пивного жира и грубых пальцев, подталкивающих брать глубже, так, что ты блюешь, но толстый и короткий член с фиолетовой головкой не дает рвоте выхода. Тем вечером, когда ты дышал в шею и пытался целовать в разные места, не зная, что такое поцелуй, толкался тазом в бедра, не зная, что такое секс и куда в меня входить, но принимая правила самых первых древних инстинктов, я почувствовал, что такое мужчина. Настоящий. Молодой и манящий своей свежестью, запахом пота от чистой кожи, сексуальным желанием, а не извращенным. Желанием не к телу испуганного ребенка, а к живому парню с ответным возбуждением. Но я не хочу мыслить здраво. Я научил тебя дрочить и хочу развратить тебя до конца. Чтобы, когда всё закончится, ты помнил обо мне до конца своих дней в каком-нибудь государственном пансионе. Не знаю, кто уснул раньше, но это был самый спокойный сон за всю мою короткую жизнь. Чувство слабого и приятного возбуждения, твоих потираний, не настаивающих, спокойных, сонных. Когда зарываются пальцами в волосы и поглаживают голову, касаются губами глаз, шепчут что-то на нежном, не русском. Я навсегда запомнил какого это – обнимать человека и когда тебя с искренним желанием обнимают в ответ. Это – не передать словами. Потому что это – не окей. Это – любовь. Когда проснулся в комнате было совсем темно. Но твой силуэт хорошо очерчен. Я поднял глаза и прямо над ними твои разомкнутые губы и теплое спокойное дыхание. Все это время – вечность – я спал, зарывшись в яремную ямку, горячую и бьющую настоящими потоками крови. Мне не верится, что это на самом деле. Я чувствую изгибы твоего тело на впадинах моего, жар от кожи и совокупление хуже этого в разы. Хочется подышать вот так, прижавшись, подольше. Я готов расплакаться, ведь скоро все прекратиться, ты уйдешь туда, за стенку и снова начнешь стучать, потому что ритуалы это часть твоей жизни. Женщина будет раздевать тебя и мыть, хотя я могу справиться с этим лучше. И жить со мной в одной комнате тебе тоже будет лучше, я сам буду стирать и готовить, гулять с тобой и никогда не заставлю больше глотать песок. Хочу жить вместе, как нормальная пара, а не выдумывать изнасилованными извилинами тысячи реальностей с одинаковым исходом. Ты нужен мне не в голове, а в реальности. В дверь позвонили. На четвертом курсе я изучал коррекционную педагогику. Я помню десятки методик и приемов, поэтапность любого вида урока, биографию Макаренко и Каменского, особенности федерального стандарта, но ни одного факта из темы «Аутистическое расстройство личности» я не мог воспроизвести в памяти. Поэтому мои глаза завязаны белой траурной лентой, и я иду в темноте по наитию, но не по знаниям. Понятия не имею, как правильно смотреть на тебя и говорить, касаться, чтобы ты не впал в шок, но точно понимаю для себя, что в период этого отпуска я не уйду в запой, а буду разрабатывать план. Когда в тот вечер ты ушел, сонный и мягкий, перешедший из моих объятий в мамины, мне прояснилось. Поэтому сегодня я не пишу отчеты по классным часам, а заполняю содержание десяти пунктов, как советуют психологи в рилсах инстаграма. Первый: убить мать. Зачеркнул и вырвал страницу. Первый пункт: узнать сколько ему лет. Ты выглядишь, как уебки из моего класса. Те, что в десятом классе рассказывали, как телки сосали им на вписке. Я не завидовал. Мне не нравилось слово телки. Ты одновременно юный и взрослый. Как будто старше меня, но я точно знаю, восемнадцать тебе исполнилось не так давно. Второй: Начал писать, но перечеркнул черным маркером короткое, но емкое предложение в три слова. Второй пункт: познакомиться и понравиться его маме. Я записал это, но выкуренная сигарета принесла озарение. Она больше не та красивая женщина с улыбкой, от которой приятно, она – препятствие и балласт. Первым таким в моей жизни был дядя, вторым и последним будет она. Третий пункт: убить мать. Я мог не слизывать сперму с пола, а жить нормальной жизнью, но предпочту первое. Четвертый пункт: помочь тебе развеять прах над городским прудом и пойти в церковь на наше венчание. Пятый пункт: я всё-таки не умеют думать, как нормальный человек, поэтому отстань от парня и не калечь ему жизнь. Покалечу себя. Сначала выколю глаза гнутой вилкой, чтобы снова не попасться на удочку твоих азиатских красот. Не той, что была на рынке, где, по словам мамы ели собак. А совершенной и эстетичной, или может я просто устал работать и хочу жить на твою пенсию. Достал и закурил еще одну. Когда-нибудь я сплюну свои легкие к твоим ногам, считай, это вместо колец. Мне не нравиться каллиграфический почерк, выработанный после многочасовых проверок тетрадей, но слово «пункт» ненавижу еще больше. И кажется дело именно в нем. Чтобы что-то изменить, я записал цифру один и завершил мысль короткой закрытой скобкой. Так выглядит лучше, будто есть логика повествования. 1) Узнать возраст. И правда, как-то нормально, что ли. 2) Познакомится с мамой. Она та, что поведет его к алтарю, пока я буду ждать, переговариваясь со священников. Женщина, родившую мою индульгенцию. 3) Вскрыться и не лезть к ним. Мы – это числовое выражение, не имеющее смысла. Как теорема, которую невозможно доказать. Я хочу орать и бить всю посуду, потому что все мои желания – утопия. Ты отбиваешь за стенкой аутистичный бит, а я планирую наш первый раз и счастливую жизнь до самой старости, пока меня не хватит анальный свищ. Очень часто в последнее время мне кажется, что с тобой всё хорошо, на больного здесь больше похожу я. И это – не окей. Это – конец истории. Сегодня я кое-что дам тебе. Свои нюдсы. Хорошее настроение – это когда ты снова удаляешь свои странички в социальных сетях. Пустые, с одним другом, тем, кого не знаешь, кто живет в тысячах километрах от тебя, кому никогда не писал и не желал отвечать на тупое «привет». Я – в будуаре. На перевернутом кошачьем лотке и перед пошарпанным зеркалом без рамки. Я скачиваю мессенджер и ввожу твой номер телефона. Дала твоя мама, даже не подозревая, что этим только быстрее потеряет кое-кого. У меня тут убийственный арсенал. Я – продукт ночной трассы и позы по-собачьи. Поэтому вот старый тюбик блеска, он для губ, но для сосков тоже неплох – мои остались довольны, на твоих попробуем чуть позже, когда я достану где-нибудь щелочь и хорошенько отмочу в ней руки. Им провожу немного и легко по самой кромке, кстати, если мои губы вырезать с лица, то они ничего так, может быть тебе бы понравились. Знаешь, такие вагинные, без впадинки от пальца ангела, стирающего память, как у моей мамы, и у ее мамы и так далее. На мне цепочка порвалась. Как порвалась время назад моя мать, рожавшая меня тринадцать с половиной часов и из-за этого на работу больше не вышедшая. Работодатель сказал: «Нет трения». А мама ответила: «Ладно». Я молчал и уже видел перед собой сменявших друг друга пап до момента появления того самого. Который каждые несколько месяцев брил мою голову, оставляя красные царапины. Я почему-то думал, что рассказывал это тебе. Почему они сейчас такие длинные - читай детская травма, а оказалось нет. Я тебе ничего не говорю. Я сохранил твой номер телефона и отправил сообщение-рожицу. Улыбающуюся, целомудренную, такую, чтобы ты понял – это я и я здесь – в своем будуаре, готовлюсь дать тебе нюдс. Интересно, насколько грамотно ты пишешь? Впрочем, я до сих пор удивлен, что ты умеешь читать. Пальцы поднялись над полом, выбирая следующее оружие. Они тоже кстати красивые, если существуют отдельно от меня и моего тела, как поддержанного и низкокачественного продукта. Поэтому вот чей-то футляр помады, я нашел его давно и ее цвет настолько вульгарный, насколько этим вечером я хочу понравиться тебе и запомниться. На губы – уже увлажненные и немного липкие, красный цвет лег ровно, и я немного вышел за грань, растушевывая указательным пальцем. Так, будто я уже отсосал тебе. Так, будто я не понимаю своей здоровой частью, что этого никогда не случится. Как никогда не случалась чужих рук и дыханий и это просто мое юношеское воображение и играющие гормоны, которые испытывали непреодолимую тягу к взрослым мужчинам. Он сказал: «Я не трогал». А мама ответила: «Ладно». Мне снова немного грустно, потому что эту историю я тебе тоже не рассказывал. А мне очень хочется, чтобы ты знал и пожалел, и чтобы не предлагался мне больше. Ты растеряешь весь свой шарм, если не обзаведешься чувством брезгливости. Телефон провибрировал и замигал красный индикатор. *сердечко* *сердечко* *пульсирующее сердечко* -это все тебе- -мать дома?- -мама спит. ты спишь?- -лучше поспи- -приятных снов- -я не могу спать- *грустный смайл* -можно к тебе?- -твои волосы вкусно пахнут- Мои волосы пахнут мочой и спермой, поэтому я снимаю футболку и распускаю их. Мне стыдно сидеть перед зеркалом и видеть себя. Но что-то мне подсказывает и толкает сделать фото и отправить тебе, какие-то неясные инстинкты или как это называется. Одно мое фото по пояс висит в вестибюле школы на доске почета, второе – с розовыми сосками и красными губами я делаю тебе. Пытаясь полностью расслабить лицо, показать длинную шею и, наклонив голову, ровный спад волос по плечам и ниже, не прикрывая грудь и плоский живот. На секунду мне вдруг показалось нечто невыразимо красивое во всем этом. Я нажал «отправить» и все прекратилось. Не знаю, как это на твоем языке, но на моем есть одно замечательное слово. Я вспомнил случай с песком из твоего рта и понял, что тогда я был ничтожеством. И когда слизывал свою сперму с твоей кровью я тоже был ничтожеством. И сейчас, на фото, я тоже ничтожество. Интеллектуально, социально и духовно я ничто, незначительный и бессодержательный. Зачем-то клеюсь к тебе, достаю, пытаюсь заговорить, тащу в свою убогую драную квартиру. Я вообще кем себя возомнил? Человеком? Думаю, что понравлюсь тебе? Да я больной что ли? Рядом с отправленной фотографией стояли две синие галочки – прочитано. Я тупо смотрел на экран, где уже некоторое время бегала строка «печатает». Надеюсь, ты не умер от увиденного. Еще немного и я получу длинное сообщение и спокойно подохну на этом полу, не выдержав от тебя правды. Экран наконец погас, и я остался лежать в полной темноте. По полу шел прохладный сквозняк и несколько слезинок, собравшись в небольшое озерцо, колыхались низкими волнами. Начиналась буря и все корабли потонут, а моряки с капитаном уйдут под воду вслед за сиренами. Кажется, прошло много времени прежде чем раздался звонок. Ты мне звонил. Я ответил. Ты шептал мое имя в трубку. Где-то там, за стенкой, ты шептал мое имя и твое дыхание было таким правильным в этой ситуации, что я полюбил тебя еще больше. - Ты дрочишь, да? - Матвей такой красивый. - На мое фото дрочишь? - Да. - Понравилось? Он замолчал и затем, совсем тихо, растянуто ответил: - Очень. - Фото или то, что делает твоя рука? Я затаил дыхание и ждал. Сердце билось так громко, что я боялся не расслышать слов. - То, что делал это смотря на тебя. Твой голос улыбался. Я сквозь слезы улыбался тоже. - Хочешь сделать это еще раз? - Мне можно прийти к тебе? - Нет, придурок. Так. По телефону. - Хочу потрогать тебя. - Трогай словами. - Руками. - Я не мылся несколько дней. - Хорошо. - Ты… - Можем помыться вместе? Он притих и даже его выдохов не было слышно. Только не клади трубку. - Ты лучший из всех, кого я встречал и встречу. Ты так нравишься мне, что я готов всегда, до конца вешаться с тобой на своей кухне. - Вешаться? - Да. - Со мной? - Только с тобой. - На твоей кухне? - В любом месте. - Я уже. - Что? - Начал вешаться. - В штанах? - Я снял. - Хочешь, я тоже сниму? - Очень. Я положил телефон напротив головы и включил громкую связь. - Сниму, если ты покажешь себя. Твое дыхание заполнило весь узкий коридор моей квартиры. - Как? - Сфотографируй себя сейчас. Всего. От мышечного напряжения отдавало болью в поясницу, и я ждал, как ничего до этого, твоего ответа. - Не волнуйся, мне понравится. Помнишь, я оттирал слюну с твоего рта, когда мы встретились? Я тогда не помыл палец, а всю ночь сосал его, представляя тебя без одежды. - Со… сосал его? - Да-а-а. Представляя не палец, а то, что ты сейчас трогаешь. Дай мне увидеть. - Увидеть это? - Пожалуйста. Просто фото. Телефон звякнул, и я быстро нажал на экран, открывая сообщение. Напротив меня – твое раскрасневшееся лицо с черными зрачками и влажными прядками. Я принял видеозвонок. И отключился. Перед моими глазами, кажется навсегда, резкие движения твоего плеча и полуоткрытый рот от нехватки воздуха. Давным-давно, несколько столетий назад, когда моряки поголовно болели цингой во время своих походов по морям, произошло кораблекрушение пиратской шхуны. Молодой юнга, захваченный капитаном в плен, выжил и попал на остров, такой же необитаемый, как моя страница в соц. сети. Наутро после шторма он очнулся на песчаном пляже, солнце палило и выжигало глаза и белую, еще негрубую кожу. Одежда на нем висела клочьями, их мягко колыхал почти незаметный ветер. Настало время штиля. Спасшийся юнга покинул пляж и отправился в самые непроходимые дебри девственных джунглей, навстречу неизвестности и первобытных образов жизни. Он сплел себе набедренную повязку из огромных зеленых листьев, изрезав и ранив пальцы тонких рук, сплел неважный гамак и повесил его меж двух битых молнией пальм. Со временем его тело покрыл бронзовый загар, волосы добела выгорели на солнце, мышцы окрепли и дух закалился. Он забыл время, которое провел с капитаном в его каюте и задорные смешинки в черных глазах, жесткую щетину и его мягкую, ненавязчивую заботу. Однажды, молодой юнга вновь захотел увидеть море и вернулся на пляж. Он вошел в воду по щиколотки и, глядя за горизонт, глубоко вдохнул свободу и счастье. Вдруг о его ногу что-то ударилось. Это была прозрачная бутылка с посланием внутри. Зубами он открыл пробку и развернул смятый кусок пергамента. Он прочел: «Я два раза дрочил на твое фото». Вдали показался знакомый черный флаг. Ты веришь в чудеса? Если бы ты был моей собакой, я бы закопал тебя под забором. Но сегодня луна не в той фазе, и я хочу позвать тебя на свидание. Я не знаю, о чем говорить с тобой, поэтому мы можем просто идти по тротуару и держаться за руки, пока нас не отпиздят за поворотом. Заранее в моем рюкзаке пластырь и хлоргексидин и я обслужу тебя как лучшая полевая медсестра. Ты прислонишься к зеленому мусорному баку и шорты немного вздернутся вверх по ноге, я на секунду тоже вздернусь и опущусь рядом и подую на разбитое колено, шепча успокоительное и болеутоляющее. Открою замок и достану бутылочку, но крышку открутить не смогу, как в шедеврах болливудских драм. И обязательно раскраснеюсь и весь остальной путь буду смущаться, когда ты мягко перехватишь руку и из ладони в ладонь возьмешь и крышка легко поддастся. Если тебя ударят по лицу и останется кровоточащая ссадина, то я очень-очень нежно поцелую и все пройдет, но ты получишь заражение, извини. Мы снова возьмемся за руки и выйдем из подворотни, и мой рюкзак будет уже на твоих плечах. Хотя мои ноги больше пойдут им. Я, если честно, стесняюсь просить тебя идти. Потому что это выглядит как любовь и боязнь отказа. То, что ты дрочишь на меня, считается проявлением симпатии или я что-то напутал? Если все свое свободное время я сижу на кухне и размышляю о наших отношениях, то что ты делаешь все дни там, за этой стенкой? Любишь ли ты переодеваться в женскую одежду и красить помадой губы и соски? Я – да, когда-нибудь позову тебя на показ. Или после курсов реабилитации ты отправляешься в квартал Красных фонарей и отдыхаешь там? Я – нет, и никогда тебя туда не отпущу. Скоро я уйду в отпуск и начну писать мемуары. Назову их «Любовь к инвалиду» или «Пубертатный этап жизни аутиста», тебе какое больше нравится? Мне больше нравятся мысли о твоей мастурбации и именно ей начнется первая глава. Я опишу все вплоть до каждой взбухшей венке и буду читать тебе на ночь, когда ты возьмешь меня в жены. Я знаю, точно возьмешь. Выходя из машины после лечения, ты стоишь у подъезда и смотришь в окна моей квартиры и это лучшее признание, что мне делали. Если тыканье хуем в рот считалось когда-нибудь признанием. Но мне хочется верить, что это на самом деле в прошлом и скоро я совсем перестану вспоминать период своего взросления. Хотя может я должен сказать родственникам спасибо, потому что тогда бы мы с тобой точно не встретились – я был бы счастлив и не жил в подобной залупе. А пока я должен позвать тебя на свидание. Оно у нас первое. Я никогда не был на них, и ты тоже. От тебя приглашения я не жду, ты не знаешь что это такое и слова то, наверное, даже не слышал. А вот мне повезло больше, я умею думать по-взрослому. Только небольшая ремарка – я не даю сразу, ты должен поухаживать. Ты – мой последний и до конца, поэтому надо соблюсти все ритуалы и правила. Исключения не будет, правда, если ты немного попристаешь, правки могут быть внесены и официально заверены в моей пидарской канцелярии. В такие моменты, пока тебя нет дома и мне не за кем подслушивать, мысли словно приходят в норму. Я начинаю собирать вещи для переезда подальше и записываюсь на приемы к лучшим психиатрам города. А потом выглядываю на улицу, и ты там как бельмо, стоишь и ждешь, зазывая выходить играть во двор, потому что мама купила новый мяч или формочку и нужно обязательно попробовать их вместе. Как будто это «вместе» не приведет однажды к чему-то трагичному и уже непоправимому пластырем и зеленкой. Я бы очень хотел попасть в твою голову и узнать, о чем ты вообще думаешь. Сможешь ли ты понять когда-нибудь весь пиздец происходящего и того, что ты гей и это, вроде как, не очень хорошо в нашем мире. Осознаешь ли весь ужас насилия, которое испытал твой партнер и примешь это или для тебя такое неприемлемо. Мне иногда хочется твоей взрослой здоровой оценки, иначе я так и буду считать себя половой тряпкой, которой помыли весь мир. В это время, когда я нормальный, мне хочется сесть и поговорить с тобой, рассказать о том, что думаю и чего хочу на самом деле, о серьезных намерениях и понимания всей ответственности за тебя, посадить рядом твою прекрасную маму и уткнуться в ее подол, обнимая ноги и вымаливая прощение, чтобы и она успокоила и поддержала. Кажется, у нее такие мягкие теплые руки, тебе очень повезло и разве я не могу тоже стать частью чего-то подобного? Домашнего и связанного семейными узами привязанности, а не тем, что кое-кто не подмылся однажды и ты оказываешься к круговой поруке, где никто никому ничего не должен, но вы должны жить вместе. Я обещаю, что это невероятное чувство к тебе, которое никакими словами не смогу описать, которое возникло сразу и навсегда, я пронесу до самого конца и ни разу не усомнюсь и не пожалею о выборе, даже если твоя ремиссия закончится. И пока я не могу это ничем подтвердить, но буду стараться сделать все, чтобы доказать это тебе, и ты ни разу не пожалеешь, что меня выбрал. Я правда наберусь смелости, не стану больше толкать стул, чтобы ты упал, приду и возьму тебя за руку, позову с собой по-настоящему, по-взрослому. Я буду вести, но во главе стоишь ты, и направляешь тоже ты, потому что порывы твоих ветров самые правильные. Я правда наберусь смелости и приду к тебе с цветком в волосах и шлюхами, попрошу наклониться низко и шепну, так, чтобы поймало и разнесло повсюду эхо подъезда. Я скажу: - А не пошел бы ты нахуй. А ты скажешь: - Пойдем вместе. Я обещаю, что мы уйдем, считая пролеты и трещины в бетонных ступенях, паутинки у края стекла и подохших в собственном дерьме мух. И пока я не могу заставить мечту сбыться ты обязательно лечись и продолжай бить такт. Я правда наберусь смелости и съебу подальше. Не знаю, рассказывал ли я тебе эту историю, но она в моей памяти генетически. Этот отшельник жил в бескрайней степи, голой и сухой. Он питался съедобными корешками мелких кустарников и остатками ночной росы. Тучи сюда шли от далекого промышленного города, где громкие поезда оставляют за собой клубы черного дыма, редкие дожди выпадали кислотами, оставляя белый осадок. Почва была отравлена, но отшельник этого не знал. Когда его кожа покрывалась пылью, он раздевался и вставал на колени и набирал ее, сложив ладони вместе и натирал свое тело, пока грязь не отслаивалась. Днями, переходящими в года, он путешествовал от одного края до другого, пас тощих овец, а вечерами огрубевшими пальцами рыл себе укрытие в земле. Он спал с открытыми глазами и ему виделись сны о горбатой ведьме на опушке леса, девушке, курящей гашиш и белых волосах юнги. Он спал с открытыми глазами и помнил о шёпотах молодого воина, слезинках молодого монаха и смешинках в глазах капитана пиратской шхуны. Этот отшельник никогда не читал книг и не знал никакой письменности, но вечерами, глядя вверх, он пел древние песни неизвестных предков и отчего-то ему казалось в эти моменты, что где-то там, на этих блестящих каплях небесной росы есть некто, кто предназначен ему этими или теми богами. Когда низкие тучи закрывали небо он нащупывал в темноте безымянный палец левой руки и чувствовал неясную связь между ним и сердцем, как будто не хватало чего-то важного, какой-то материальной вещи принадлежности. Он пел и иногда плакал, сам не зная отчего и из-за кого, ведь за всю свою жизнь он был знаком только с тремя тощими овцами, тогда как полотно над головой показывало сказки шумного портового города и пиратских набегов. Он пел и иногда с неба падали звезды, совсем как голая танцовщица в шумные воды моря и сердце капитана, нашедшего пропажу. Потом этот отшельник тяжело заболел. Он не мог есть и спал с закрытыми глазами и горячей кожей, влажной и соленой. Ему больше ничего не снилось и звезды не рассказывали истории прошедших дней. Сутками его обветренные губы шептали неизвестные звуки, складывая их в имена прошлых встреч со счастливыми и не очень развязками. Он звал и просил сам не зная кого разделить с ним всё, что давно было, есть и точно будет. Под вой ветров его стадо разбрелось, и этот отшельник остался один. Как тот сын патриция, увидевший казнь. Он умер спустя много дней. Через несколько лун, перезваниваясь серебряными колокольчиками, степь пересекал караван. В конце путешествия один из верблюдов остался без всадника. Торговец восточными специями сошел с пути и высадил над головой этого отшельника целое море цветов. Он молча кричал и разбивал пальцы о твердую сухую землю. Трогал касаниями лба и искал в груди остатки жизни. Он похоронил себя рядом, прижимая к груди кожу холодных рук, размытую дождями. А все потому, что в прошлый раз ты слишком поздно пришел, как бы я не звал. Поэтому следующая, последняя история должна иметь счастливый конец. Я обещаю, что приду к тебе через несколько долгих лет или жизней, в этой реальности или мире далеких звезд, человеком или дыханием на холоде, и при встрече поймаю разрез уже славянских глаз и теплую белокожую ладонь в свою, со всеми впадинами и вершинами мягких подушечек, почувствую отсутствие нескольких пальцев на твоей руке. И, я пока не могу заставить тебя поверить в это и прорепетировать прощание, но верь в мои мифы про чудеса и любовь двух непохожих в пыли городских скамей. Там, где нет логики и сюжета, с пометкой "крэк" в работе, мы будем счастливы, потому что нельзя здесь, в этом настоящем мире быть такими как мы. Оглянись, всем нужен трагизм, изломанное детство и скелеты в шкафу, сказки не читают. Нельзя писать о мужчинах, если это вселенная, отрицающая само понятие, платоновскую идею любви. Таких чувств, что в горле собирается ком, понимаешь? Они сразу скажут грязно и нет такого между людьми, а там, где нет логики и не придется ничего обосновывать и кричать, что это же любовь, она не требует аргументации. И когда ты снова позовешь меня, громко, так, что весь двор слышит и видит, что тебе только я нужен, запрокидывая голову вверх, улыбаясь и прикрывая глаза от солнца, я обязательно выйду. Выйду в окно, со всей ширины своего шага, так, чтобы весь двор орал, плакал и видел, что мне только ты нужен, потому что я у твоих ног пусть и с пробитым черепом. Потому что мы все равно встретимся в лучшие времена. Поэтому я верю в любовь и мифы о чудесах. Недавно я прочитал, что если человек выглядит младше своего возраста, то он проживает свою последнюю жизнь. Ты понимаешь, что это наш последний шанс? И осознание этого заставило Матвея оттолкнуть припизднутого аспида от себя. - Не трогай меня своими руками, шакал. Делая шаг за шагом, увеличивая темп и скорость, переходя на бег, Матвей сорвал полог и ворвался внутрь. Губы Стаса разъехались в стороны, улыбка почти появилась на лице и тут же исчезла. Суккуб не успел среагировать, как Матвей налетел на него сбивая с ног и вцепился в волосы, наваливаясь сверху. Он заорал, застучал ногами по полу, бряцая браслетами, но хватка была настолько сильной, что дыхание перехватывало. Голова, стиснутая цепкими пальцами, раз за разом с глухим стуком опускалась на твердую, спрессованною землю. Матвей методично вколачивал его череп так, что образовалась ямка и шумно дышал, смаргивая слезы. Не став добивать гада, просто выпустив пыл, Матвей встал и поправил подол рясы, ладонью пригладил взлохмаченные волосы и повернулся к Стасу. Тот распахнутыми глазами смотрел на него, зрачки потемнели и расширились. Не дав открыть оленю рот, Матвей размахнулся и вложив в удар все что у него было, всю накопившуюся злость и осознание несправедливости, смачно двинул Цваю в челюсть.