the utmost limit

***

[ — Тебе хоть понравилось? Ну... со мной.

— Романтизируешь. — жёстко обрывает его Намджун.

— Так ты... Жалеешь?

Намджун молчит.

Но Чимин знает, что это уже ответ.

— Тогда я просто скажу: спасибо.

И красный.

Я больше не хочу это с тобой обсуждать.]

      Намджун дёргается. Грудь к груди, кожа к коже, пальцы впиваются в плоть чиминовой талии, сжимаются всё сильнее, пока не стало больно, пока та не побелела — будто без слов умоляя обнять. Вернуть его к жизни.       Вернуть к нему из этой тьмы, где он томил себя все эти годы.       — Ты ведь понимаешь, — мужчина шептал, но голос его звенел от внутреннего напряжения. Он почти не шевелит губами, но каждое слово ощущается так, будто лезвием ведут по стеклу. — Теперь ты не можешь уйти.       Слова зазвенели в пространстве, будто щёлкнул невидимый замок.       Чимин не знает, было ли это приказом. Или отчаянным криком о помощи.       Чимин не знает, но собирает последние силы, чтобы поднять онемевшие руки и скованными закинуть их на спину мужчине.       Чтобы обнять его хотя бы так.

      Они лежат так недолго, но достаточно, чтобы Чимину стало тяжело. Он начинает ёрзать под телом Намджуна, пытаясь привести мужчину в чувства. Через какое-то время ему это удаётся, но до того, Чимину приходится всеми силами давить в себе панику.       Намджун приходит в себя, сразу же поднимаясь с него, и давая вдохнуть полной грудью. Он становится таким же собранным, что и всегда, будто натягивая привычную маску. Только руки его дрожат, пока он освобождает запястья своего сабмиссива.       Но, видя скрывающиеся под креплениями кровавые потёки и стёртую кожу, он тут же снова ломается, будто натянутая ранее маска трескается, снова показывая его настоящего. Разбитого.       Его бегающий взгляд, будто впервые, скользит по всему Чимину, а не сквозь него, и в его глазах на секунду Чимин видит блеск. А потом, не давая ему рассмотреть больше, Намджун падает на колени прямо перед его креслом.       И Чимин не видит его слёз, но чувствует: влагой на своей коже, дрожью могучих плеч, которые когда-то, кажется, будто целую вечность назад, а не каких-то пару часов, закрывали его от целого мира.       А теперь они дрожат под его руками, которые всё ещё его не слушаются, но так стремятся утешить, поддержать. Зажечь обратно своё солнце, чтобы самому об него погреться.       Иначе рассыпется. Прямо на этом самом месте. Горсткой пепла прямо ему под ноги, потому что видеть слёзы человека, которого, как считал, невозможно сломать, невыносимо.       Ведь ломается он из-за него, Чимина. Потому что по-неосторожности причинил ему боль.       Чимин так распахнулся перед ним. Без тормозов. Вывернулся наизнанку.       И теперь Намджуну необходимо его собрать заново. Но для начала, ему нужно как-то собрать себя.       Намджуну нужно ещё совсем немного, чтобы подняться. Ещё несколько секунд. Несколько поглаживаний ослабевших холодных пальцев на своей голове. Ещё несколько ласковых фраз.       Ещё несколько мгновений позволить себе побыть слабым.       Чтобы после снова быть для Чимина сильным. Пока сам ломается изнутри. Пока собственная душа, в ответ на причинённые страдания, крошится.       Он должен собраться, чтобы дать своему сабмиссиву необходимую ему долю комфорта: эмоционального, физического. Любого, какой будет нужен. Любой ценой.       Незамедлительно.       И он начинает вспоминать давно заученный и отработанный план действий. Обычно, для эмоционального комфорта, как во время, так и после сессии, важны две вещи: анонимность или полное доверие.       В клубе Намджуна все априори получают первое.       Разглашение чего-либо без согласия несёт за собой проблемы с законом и судебный иск. За это Чимину переживать не стоит. Да и навряд ли его сейчас будет беспокоить именно это.       У Чимина, кроме того, было и полное доверие к Намджуну, как к своему доминанту.       Что, если это было зря?       Всё доверие, что Намджун так упорно пытался между ними выстроить, он же в итоге и предал.

Чимин глупый.

И Намджун этим пользуется.

      Намджун хочет, чтобы Чимин принадлежал ему. Не только в контексте сцены. Это не преувеличение. Как человек, как вещь. Как угодно.       Не чтобы сломать. Намджун просто хочет его себе.       Чтобы быть уверенным, что Чимин не уйдёт. Что останется с ним.       Чимин, на самом деле, он о нём ничего не знает. Он очень глупый, раз вообще согласился на всё это.       Сколько было обсуждений, чтобы любой ошибки избежать. Намджун думал, что это Чимин будет тем, кто всё это не выдержит. Оказывается, слабым был здесь только он один.       Они ведь изначально, с самого дня их знакомства, были немного "слишком".       Слишком быстро, слишком близко. Слишком откровенно.       Даже в комнате шибари. Уже было понятно сразу, с этого первого раза, что это страшно — иметь друг к другу так много чувств. Они изначально взяли для себя слишком высокую планку. И когда-то она должна была упасть, и их обоих ударить.       Вопрос лишь в том, кого из них она придавит своим весом.       Пока Намджун о нём заботится, он ещё больше осознаёт, что именно с Чимином сделал. Намджун получил всё, чего так хотел. Чувствует он себя от этого победителем?       Едва ли.       Он чувствует себя насильником. Не только физически.       Он преуспел в том, чтобы распахнуть чужую душу, но залез в неё в грязных ботинках и там потоптался. В алчном порыве наследил по белому полотну, желая оставить хоть что-то после себя. Даже если это "что-то" не будет чем-то хорошим.       По следам на Чимине он начинает восстанавливать всё произошедшее. И понимает, что был в домспейсе.

То, как я ощущаю себя во время сцены...

Невозможно описать это словами,

только почувствовать.

      И сейчас, оглядываясь назад, он очень хотел бы этого не чувствовать тогда. Ведь это разрушает.       Он смотрит на чужие всё ещё скованные ноги. Освобождает их, аккуратно проверяя подвижность. Щиколотки не такие стёртые, как запястья, но тоже нуждаются в обработке. И заботе.       Весь Чимин сейчас нуждается в его заботе, не в слабости.       Бёдра, мягкие, красивые ляжки, которые он так любит сжимать и массировать, сейчас все испещрены следами его пальцев.       Следами его жадности.       Маленький член и яички, не пораненные с виду, но покрасневшие даже в обмякшем состоянии. Он проверяет и их тоже, аккуратно протирая, чтобы после обработать специальным препаратом. Ведь микро-повреждения могут быть не видны глазу, но быть открытыми для инфекции.       Стирает с живота и груди саба своё подсохшее семя, думая, что должен был с этого начать. Но смотреть выше в моменте было выше его сил. Было стыдно. Очень.       Соски даже не красные, а почти синие, и от прикосновения к ним Чимин шипит дикой кошкой и рефлекторно пытается отодвинуться, хотя ему буквально некуда.       Намджуна прибивает к полу осознанием. Он думал, что с момента, как он закрепил на Чимине зажимы, прошло не больше приемлемых десяти минут. А прошло, судя по повреждениям, гораздо больше.       Это всё домспейс.       Даёт неправильное восприятие времени доминантом как один из пагубных эффектов. Поэтому раньше он всегда смотрел на часы. А после того, как погрузился, не заметив этого, перестал проверять.       Он должен был знать. Должен был это предотвратить.       Самый большой страх Намджуна, как доминанта — соскользнуть в домспейс на сессии с нижним. Из-за одного случая.

Он повторил свою ошибку.

Ту, что клялся себе больше никогда не допустить.

И уже не отмоется от этого позора вновь.

      Но и отказаться от сессий после этого не мог на всю оставшуюся жизнь.       Намджун — эгоист. Ему это нужно. Он был уверен, что впредь у него получится быть осторожным.       Следы от собственных зубов на плечах Чимина приходится обработать и заклеить непромокаемым пластырем, чтобы Чимин не пугался их хотя бы первые пару дней, пока они будут оставаться слишком яркими.       На тонкой шее саба от удушения следов почти не осталось, а лёгкое покраснение сойдёт уже к утру, что не может не радовать. Если не считать только менее яркого, чем все остальные следы, засоса, который Намджун оставил ему ещё в своем кабинете, после стычки с Тэхёном.       В общем зале Намджун разозлился на Тэхёна не за поцелуй в руку его саба, что тоже считается грубым нарушением правил и вполне весомым основанием, чтобы указать другому доминанту на выход. Он разозлился, потому что тот мог рассказать Чимину что-то лишнее.       Намджун испугался.       Ведь Тэхён о нём знает больше, будучи его учеником, чем остальные, приходящие в его клуб, исключая лишь пару редких гостей.       Но то, чего не знают другие — Намджуну пришлось Тэхёна взять в свои ученики. Не добровольно. Тэхён его шантажировал, достав откуда-то информацию о том, что никто, кроме несколько вовлечённых в инцидент людей, не должен был знать.       Прошлым вечером Тэхён игрался вовсе не с Чимином, а со своим учителем, пощипывая его за болевые точки. Намджун уже сто раз пожалел, что предпочёл оставить Чимина именно с ним, но, как назло, единственный человек, которому он готов был Чимина доверить, ждал главу клуба в его собственном кабинете.       Тэхён знает его секрет.       То, что он хотел бы, чтобы Чимин пока не знал. Плевать ему на всех остальных. Его волновало только то, что мог подумать о нём его саб. А репутацию можно и второй раз разрушить, а затем отстроить заново. Лишь бы не делать это снова одному. С остальным он справится.       Не то, чтобы Намджун собирался обманывать его всю жизнь, но боялся, что Тэхён разрушит всё до того, как Намджун хотя бы попробует Чимина.       И, вот, он попробовал его, но отчего-то совсем не чувствует обещанной радости.       Он уже опозорил себя как доминанта однажды. Что, если все теперь узнают про то, что было с Чимином? Его репутация во второй раз будет разрушена. Но, гораздо больше он боится не за неё. Чёрт с ней.       За Чимина он готов сам всем признаться и всю свою империю своими руками разрушить, лишь бы с Чимином всё было хорошо. И никакие Тэхёны ему для этого не будут нужны.       Руки обрабатывать страшнее всего.       Но стерев с них бережно кровь и запёкшуюся сукровицу, Намджун понимает, что всё не так уж и страшно. Чимин всего лишь немного стёр верхний слой кожи из-за того, что оставался в оковах слишком долго.       Ещё одна ошибка.       Из-за его небрежности.       Приходится аккуратно промывать и накладывать повязки на оба запястья, чтобы после можно было обмыть саба в душе.       Только после этого Намджун находит в себе силы поднять взгляд и посмотреть глаза в глаза. Как когда-то его учили. Но, позволив себе оступиться лишь раз, он начинает делать ошибку за ошибкой, даже этого не замечая, или замечая слишком поздно.       Не терять контакт. Ни голосом, ни словами, ни присутствием, ни прикосновением, ни глазами.       Особенно после.       Иначе это будет воспринято сабмиссивом как наказание. Не как сожаление Дома, печаль, душевная боль. Как недовольство в нём самом как в сабмиссиве.       Ведь сабы после сессии, пытаясь отделиться от сознания Дома, в которое невольно уплывают во время сцены, после неё слишком сильно уходят в себя от перегрузки, зацикливаясь на собственных переживаниях.       Это и называют откатом.       У них просто больше нет моральных сил, после того, как Доминант их опустошил, думать о чём-то, что находится за пределами их собственного тела.       Но в глазах Чимина он видит не страх, не сожаление, не боль. Он видит в них ответное беспокойство. За себя. И своё собственное сгорбленное отражение.       И вспоминает, что сейчас должен быть сильным. Не для себя. Не потому что стыдно быть слабым — для Чимина — чтобы он мог на него опереться. Чтобы мог с его помощью найти выход наружу, к свету.       Что делать, если Намджун и сам потерян?       Он всё ещё его доминант. Да, наделавший кучу ошибок. Но он не имеет сейчас права жалеть себя и лажать ещё больше. До тех пор, пока от него не отказались, он обязан заботиться о Чимине.       Себя он пожалеет после. И поругает, посыпет голову пеплом, проанализирует, отрефлексирует, извлечёт уроки и тысячу раз себя отругает. И вспомнит обязательно все ошибки, чтобы больше никогда их не повторить.       Сейчас он всё ещё нужен Чимину. И он будет рядом. Столько, сколько необходимо.       Сделает всё, что должен, чтобы не навредить ещё больше. И только потом будет разбираться с последствиями.       Он опускает взгляд на губы, разрывая слишком мучительный зрительный контакт. Нижняя разбита и опухла, и хоть большую часть кровавых дорожек, идущих от них, Намджун уже стёр, смотреть на них одновременно и больно, и вызывает неуместные крупицы возбуждения.       В груди что-то тяжело ворочается, пытаясь поднять голову, но уже слишком лениво, потому что сытое.       Это он с ним сделал.       Именно это и спровоцировало у него падение в домспейс.       Смех Чимина в ответ на пощёчину. Дерзость. Отсутствие страха перед лицом своего доминанта. Почти как бессловесный бунт. Даже сейчас, от одних воспоминаний, его это иррационально злит, вызывая прилив жара.       Намджун до сих пор помнит поцелуи со вкусом крови.       Помнит, как ему это нравилось.       И до сих пор хочет ещё.

Это всегда было во мне.

      Стирая кровь, он нежно дует на ранку, стараясь не причинить лишнюю боль. От антисептика Чимин шипит, но терпит. То, чего мужчина не ожидает — это то, что Чимин сам, воспользовавшись его сосредоточенностью, ткнётся своими губами в его губы.       — Не анализируй. — шепчет он, отрываясь. — Ты сам мне говорил, что это вредно.       Чимин не называет его на "вы", значит пришёл в себя и больше не воспринимает их только по принятым на игру ролям.       Сейчас в комнате главы клуба уже не доминант и его сабмиссив, а просто Намджун и Чимин.       Намджун кривится, будто его поймали на горячем.       — Мне можно. Как ты себя чувствуешь?       Чимин, услышав это, становится до очаровательного несерьёзно-серьёзным:       — Нельзя. — говорит он грозно, дуя разбитые губы. — Я тебе запрещаю.       И сердце Намджуна отчего-то так ноет, что заглушить эту боль становится очень трудно.       А после Чимин ему улыбается.       И всё сразу становится — нет, — не легко и просто, но проще. Будто половину груза с него сняли и разделили поровну на двоих.       — Я чувствую себя... неплохо, — отвечает он на заданный ранее вопрос. — Устал. И немного мутит.       Намджун всё ещё нужен.       Всё ещё важен.       — Полежи ещё немного. — отвечает ему мужчина, поднимаясь. — Я напою тебя и укрою. Не пытайся встать без меня, иначе закружится голова и может затошнить.       Он отлучается на несколько мгновений, чтобы принести воду, и, прежде чем саба напоить, сначала накрывает его тело мягким пледом, хотя Чимин тут же ноет, что ему жарко.       Но Намджун не даёт ему сбросить с себя ткань, накрывая обратно.       — Сейчас тебе жарко, потому что эйфория не до конца схлынула. Но очень скоро ты можешь начать чувствовать дрожь и озноб, поэтому не пугайся. — Он объясняет это, пока держит Чимину воду, придерживая его голову, пока даёт ему напиться маленькими глотками из соломинки.       — Намджун. — говорит саб, избавляясь от трубочки и опускаясь обратно.       — М-м? — в том же тоне отвечает ему мужчина.       — Ты обещал мне всякие милости. — он так прелестно дуется, требуя, что уставшее за сегодня от потрясений сердце мужчины делает кульбит. — Где мои милости? Ты даже перестал называть меня ласково.       Намджун тут же спешит исправить оплошность, очень серьёзно обещая:       — Ох, прости, крошка, я исправлюсь.       Но Чимин не удовлетворяется только лишь этим, продолжая надувать щёки, как рыба-фуга:       — А ещё ты обещал мне поцелуйчики, а сам даже не смотришь на меня.       — Мой птенчик соскучился по поцелуям? — воркует он, опускаясь перед кушеткой на корточки, чтобы прикоснуться губами ко влажному лбу и почувствовать ими температуру. — Так сойдёт? — спрашивает он, снова присаживаясь сбоку от Чимина на краешек кушетки, и помогая ему медленно сесть.       — Жадина! — слышит он в ответ и не может не начать смеяться.       — Это я-то жадина?       Чимин на поддразнивание снова надувается и показательно отворачивается. Намджун бы обязательно очаровался в который раз этой милой мордашкой, если бы следом Чимин не спросил:       — Тебе хоть понравилось? Ну... со мной.       Намджун хмурится и поправляет на плечах саба съехавший от смены положения плед, пытаясь подобрать слова уже с расчётом на то, что любое неосторожное высказывание в его сторону Чимина может сейчас задеть и обидеть.       — Почему ты думаешь, что мне не могло понравиться, крошка? — говорит он и берёт чужие холодные руки в свои, пытаясь их отогреть своими губами, как делал уже не раз до этого.       — Ну... у тебя ведь было много сабов. А я совсем ничего не умею. — пытается объяснить он свою мысль, будто бы это имеет для Намджуна хоть какое-то значение. — И ты теперь совсем на меня не смотришь... Я что... — осекается на мгновение он, шумно сглатывая. — Не справился?       Он почти начинает хныкать под конец своей глупой бессмысленной речи, и Намджуну приходится его тут же прижать к себе, чтобы успокоить.       — Ну что ты, птенчик. — мурлыкает он. — Неужели может быть кто-то лучше тебя, моего храброго сабмиссива? — жар бывшего возбуждения сейчас как раз окончательно схлынывает, и саба в его руках начинает потрясывать, хотя сам он этого даже не замечает.       Добившись своего, он в его руках возится, пока не находит возможность пристать к нему со слюнявыми поцелуями, зная, что Намджун его не оттолкнёт, и пользуется этим, чтобы восполнить желаемую инициативу, которой был лишён, пока был ограничен рамками экшена.       Сначала словами доминанта, после и физическим ограничением.       Он бесцеремонно лезет языком мужчине в рот, и Намджун совсем не протестует, только продолжает сладко ворковать, иногда отрываясь от губ саба, чтобы шептать ему всякие глупости, вроде:       — Разве может быть кто-то лучше моего идеального сабмиссива? Никто. Только ты. Только мой Чимини.       Чимин в ответ тихонько хихикает, принимая мягкие поцелуи-чмоки, расползающиеся по всему своему лицу, растягивая губы в улыбке, пока ранка на его губе снова не лопается и не начинает кровить, из-за чего Намджуну приходится наложить запрет на поцелуи хотя бы на остаток ночи.       Только на поцелуи в губы.       Намджун помогает ему встать, а когда Чимин пошатывается, то легко и бережно, словно тот совсем ничего не весит, подхватывает его на руки, чтобы унести в прилегающую к комнате ванную, в которой Чимин уже был сегодня без него.       Пока Намджун сажает его на стульчик и настраивает воду, Чимина и правда начинает знобить. Контраст тёплой воды с остывшей кожей почти болезненный, и когда Намджун заводит его в кабинку, в первые секунды ощущается так, будто он долго лежал на солнце и обгорел, но потом кожа привыкает.       Мужчина сам его купает и после одевает, ни на секунду не оставляя без своего внимания. И это Чимину гораздо привычней, чем молчание и отсутствие взгляда глаза в глаза. Может, это и звучит потребительски, но Чимину сейчас это было нужно.       Его отпускает, когда Намджун становится более похожим на себя обычного.       И только когда это происходит, Чимин позволяет себе в его заботе расслабиться. И снова довериться.       Вышло так, как говорят обычно: "бойся своих желаний".       Чимина мутит.       Не то, чтобы сильно, но неясная тошнота присутствует, мешая полностью забыть о тревоге. Будто его просто немного укачало и вот-вот попустит. Он никогда не испытывал оргазм столько раз за короткое время, и Намджун объясняет это тем, что его организм ещё просто не привык к таким нагрузкам, но совсем скоро восстановится.       Когда он встаёт с помощью мужчины, то понимает, как ошибался. Теперь это ощущается... Интенсивно.       Ему приходится зажмуриться, схватившись за твёрдый локоть, и несколько секунд бороться с головокружением.       Он еле стоит на ногах, и из-за этого Намджуну приходится его и дальше везде носить на руках. Не то, чтобы на это кто-то из них протестует.       Чимин чувствует себя маленькой принцессой, а Намджун получает возможность заботиться о нём так, чтобы удовлетворить свои потребности доминанта, чтобы и самому прийти в себя тоже.       Намджун вызывает им такси, после того, как они оба немного перекусывают после душа, кормя друг друга с рук.       Такси везёт их прямо от дверей клуба в квартиру Чимина, ведь именно таким было одно из его требований на афтеркер. Это было основным требованием Чимина к заботе после сессии — проводить её обязательно вместе, в домашней обстановке, как обычная пара.       Так, чтобы им обоим было комфортно, и они оба могли позаботиться друг о друге.       Сегодня они выбрали квартиру Чимина, потому что она и ближе к клубу, и привычней сабу, которого не следует в таком состоянии нагружать ещё одной сменой обстановки.       Прибыв на место, квартиру они не рассматривают, потому что Чимин сразу тянет его его в свою спальню. В комнате из-за плотных штор очень темно, но Чимин прекрасно ориентируется в тёмном пространстве до тех пор, пока Намджун на ощупь не находит, где включается свет.       Они переодеваются в одежду для сна: Намджун — в ту, что привёз с собой в заранее заготовленной сумке со всем необходимым для ночёвки у своего парня, Чимин — в свою домашнюю пижаму.       Но пока они пытаются умыться и почистить зубы, стоя вместе в крохотной ванной, Чимин канючит, что ему футболка мужчины больше нравится, чем лишает Намджуна возможности прикрыть обнажённую верхнюю часть тела, ведь даже свободные футболки Чимина ему слишком малы, чтобы попробовать в одну из них одеться, не говоря уже о том, чтобы в них спать.       Он соглашается поменяться только тогда, когда они ложатся в постель и гасят свет, а Чимин всё не прекращает по этому поводу ныть.       В итоге, Чимин получает футболку своего мужчины на себе, и самого своего бойфренда, почти голого, у себя под боком.       Намджун не может понять, кто из них больше выигрывает от этого положения, но ему почему-то кажется, что явно не он, до тех пор, пока Чимин не опутывает всеми руками и ногами, и категорически отказывается его отпускать.       Он снова дуется на слишком строгий запрет на поцелуи, чтобы не тревожить ранку, и успокаивается только тогда, когда Намджун целует его от лица до груди везде, кроме пострадавших губ.       И только после этого он, удовлетворённый этим днём полностью, засыпает.       И когда Чимин, наконец, начинает спокойно расслабленно сопеть, окончательно вымотавшись (и сколько в нём этой энергии, неужели Намджун не всё из него выжал?), мужчина ещё долго лежит, прижимая его к себе и перебирая мягкие волосы, пока не слышит из кухни шорох.       Он повторяется не один раз, из-за чего Намджуну приходится встать, чтобы проверить, в чём дело.       И так он обнаруживает себя, в четыре часа утра, судорожно соображающим, чем покормить глухого, судя по специальному ошейнику, кота своего парня, пока он того не разбудил. У Намджуна уже не было сил, чтобы разбираться ещё и с ними обоими одновременно.       Кот, когда его настойчиво направили ногой к миске, полной нетронутого корма, есть отказывается, и Намджуну приходится держать слишком уж вертлявого для своего состояния здоровья кота подмышкой, и менять ему воду и корм на свежие, после чего мохнатое создание, наконец, тоже успокаивается, начав громко с аппетитом хрустеть сухими кругляшками, а после ещё и настойчиво проситься в комнату к своему спящему хозяину.       Намджуну приходится открыть скребущемуся коту дверь и терпеть то, как долго Чимин возится, возвращаясь в его тёплые объятья во сне, а кот из-за этого ещё дольше возится, пытаясь найти, где приткнуть свою тушу, ведь между двумя людьми для него нет ни сантиметра свободного пространства, а кот, судя по всему, привык спать у своего хозяина в руках.       Намджун делиться не был намерен, но кот, даже несмотря на то, что его покормили, спать рядом с ним почему-то отказывается, поэтому устраивается у своего хозяина в ногах, только после того, как убедился, что местечком между чужим мужчиной и его хозяином с ним не поделятся.       Намджун, удостоверившись, что никто из них за короткий остаток ночи, не пнёт и так обделённого здоровьем кота, тоже позволяет себе заснуть, хотя в голове, кажется, одновременно курсируют тысячи не самых приятных мыслей.       Просыпается он, по ощущениям, через какую-то несчастную пару часов, хотя часы показывают уже начало вечера следующего дня. Чимин, заспанный, ходит по квартире, как приведение, едва продрав глаза, и ищет, судя по всему, своё несчастное животное, постукивая по всем попадающимся поверхностям для того, чтобы он отозвался. Этот звук мужчину и разбудил.       Обнаруживает кота Намджун почему-то, на своём животе, хоть ночью тот и не выказывал в его сторону особого тепла. Намджун решает, что это его благодарность за еду, почёсывает кота за ухом, пока идёт, прижимая его к своему торсу, успокаивать паникующего Чимина.       Пока они преодолевают короткое расстояние от спальни до кухни, Чимин успевает найти пульт от ошейника, и когда Намджун входит на кухню, кот начинает механически пищать прямо в его руках, пугая этим и Чимина, и самого Намджуна.       После они оба пьют кофе на кухне и Чимин старается не выглядеть слегка расстроенным фактом, что Намджун надел ночью, пока кормил кота, свой свитшот, потому что в квартире Чимина не очень тепло. Но Намджун всё равно замечает. Хотя и ничего не говорит.       Пока они умываются и по очереди принимают душ, уже приходит время ужина, который для них будет только завтрако-обедом.       Никто из них не хочет тратить лишнее время на готовку, когда его можно потратить друг на друга, и они единогласно выбирают доставку, хотя Намджун душнит, и заставляет его выбрать из меню что-то "правильное", чтобы восполнить затраченные прошлой ночью силы.       Побеждает в споре он потому, что вспоминая это, Чимин заливается краской, и Намджун пользуется этим, перехватывая доступ к телефону с набранным номером выбранного Чимином ресторана.       Дождавшись доставку и встретив курьера, они наедаются до отвала, пока болтают обо всём, что не затрагивает прошедшую сессию: об их знакомстве, первых впечатлениях друг о друге, убеждаясь, что даже в обычной обстановке, лёгкий ненавязчивый флёр флирта между ними не уходит, просто становится более мягким, домашним. И, в конечном итоге, вспоминают о дипломной работе Чимина, из-за чего последний воодушевляется, и скидывает домывание посуды на мужчину, уходя за своим ноутбуком.       Он быстро предает их изначальную идею остаток вечера лежать и ничего не делать, максимум, смотря при этом какой-нибудь фильм. Приходится остаток вечера посвятить обсуждению его заметок, и Намджуну ничего не остаётся, кроме как согласиться с его идеей прочитать текст работы вместе и внести свои правки.       Так Намджун обнаруживает себя снова лежащим на подушках у изголовья кровати, пока его чересчур активный парень пробирается между его широких бёдер, ложась на его грудь своей спиной и устраивая на своих согнутых в коленях ногах распахнутый ноутбук.       — Удобно? — Намджун не упускает шанса подколоть его за обычно несвойственное парню открытое проявление тактильности по отношению к своему мужчине.       — Вполне, — ничуть не обижаясь, хихикает Чимин, возясь на нём, пока не находит удобное положение, в котором будет одинаково хорошо видно экран ноутбука и ему, и Намджуну.       Будто пытается насытится его присутствием, вниманием, прикосновениями, впрок.       Намджун тоже не жалуется, ведь держать своего парня в объятьях ощущается совсем не так, как соблазнять и ласкать собственного сабмиссива.       Это ново. И приятно.       Чтобы видеть экран, ему приходится обвить Чимина руками, устроив их на его животе, и подбородком упереться ему в макушку, пригладив на ней торчащие волоски, не в первый раз удивляясь тому, каким маленьким он ощущается в его руках.       Как идеально помещается в них.       Чимин листает документ, нервно тыкая пальчиками по тачпаду.       Зная его, Намджун может сказать, что он воодушевлён, просто немного стесняется. Боится, что более опытный в теме человек посмеётся с его умозаключений или скажет, что он всё понял неправильно, зря потратив чужое время, и теперь всё придётся переделывать.       Намджун молча читает, поправляя сползающие с носа очки. Его дыхание ровное, одна рука мягко прижимает Чимина к себе, грея его живот, а вторая иногда поднимается то к всё время убегающим к кончику носа очкам, то опускается вниз, чтобы остановить чужие пальцы, если они начинают листать текст слишком быстро.       — Ты серьёзно написал это сам? — пробормотал он наконец, поднимая брови. — Про интерсубъективность идентичности через перформативность языка?       Чимин чуть оглянулся на него и кивнул.       — У нас была тема "Тело как текст". И я решил, что... в первой нашей сессии это тоже звучало. — он спешит объяснить. — Ты читал моё тело, видя то, что тогда я не решался произнести вслух. — он замолкает на пару секунд, начиная сравнивать первый опыт с новым. — А вчера всё было уже по-другому. То, как ты заставлял меня называть то, что я чувствовал. Так язык меняет тело.        Намджун согласно усмехнулся, но его глаза оставались серьёзными, хоть Чимин этого и не видел. Он открыл вкладку снова, наугад перечитывая попавшийся абзац.       — Ты провёл параллель между дисциплиной и самопознанием в Теме. Это сильно. И честно.       — Я хотел, чтобы ты это увидел, — признался Чимин. — Потому что, переслушав запись с первой встречи, я понял: всё, что происходило в той комнате, в комнате шибари... Это было не просто о твоей власти надо мной как доминанта. Это было о... Обо мне.       Он смутился, не видя реакции мужчины, и не решаясь повернуться, чтобы её увидеть.       — Вот здесь я попытался объяснить, как сознание формирует идентичность... — голос Чимина теперь звучал неуверенно. Он поджимает губы, чувствуя, как ладонь Намджуна опускается на его плечо, согревая. — Как после всего, что я узнал, во мне начала формироваться новая идентичность. И... могла ли она существовать раньше, неосознанно, учитывая, что нужных знаний, чтобы её обнаружить, просто не было в моём инфополе.       — Ты взял за основу трансцендентальный подход? — Намджун указывает на схему с пересекающимися кругами.       — Да, но... кажется, запутался в терминах.       Чимин замолкает и прислушивается к молчанию мужчины, прежде чем осторожно попытаться сменить тему. Потому что Намджун в который раз уже за сегодня подвисает, слишком очевидно думая над чем-то другим.       — Ты отвлекаешься. Не только сейчас, а весь день. О чём ты думаешь? — и тут же перебивает. — Не говори "ни о чём", иначе я тоже не буду с тобой разговаривать. И Бобо у тебя заберу!       Кот даже ухом не ведёт на их разборки, продолжая лежать сбоку от них обоих, привалившись к тёплой ноге мужчины.       Намджун теряется. Он не знает, что ответить.       Он всегда проговаривает все проблемы и сомнения, возникающие у сабмиссивов, но никогда не раскрывает честно своих. Мужчина привык считать, что сабам просто не нужно это знать. Он не должен грузить Чимина ещё больше, когда тот со своими впечатлениями от вчерашнего ещё не до конца разобрался.       Но, на самом деле, в глубине души, он боится, что его идеальный образ, кропотливо созданный им в глазах Чимина, неожиданно сломается и разрушится, как карточный домик.       И снова "бойся своих желаний".       Намджун налажал с тем, какие практики он выбрал. Он выбрал то, что понравилось Чимину, и что тот, несомненно, мог выдержать, но не подумал о том, что это может вытянуть из него самого.       Хотя, по отдельности, каждая из практик была им доведена до мастерства, исследована вдоль и поперёк. Каждая из них ему нравилась, доставляла удовольствие. И, уж точно, не могла стать источником проблем.       Получается, что Чимин — катализатор.       И эту мысль принимать не хотелось, сколько бы она не крутилась в голове. Иногда чувства слишком сильно затмевают разум. И тогда страсть перестаёт быть безопасной.       Намджун в Чимина слишком сильно.       И это проблема.       Чимин ждёт от него ответа, ждёт, что он снова будет из них самым зрелым, объяснит ему всё, разложит по полочкам. Но как объяснишь то, что до конца не понимаешь сам?       Как объяснить то, чего, по ощущениям, уже пол жизни панически боишься и всеми силами стараешься избежать?       — Consciousness is the means, consciousness is the key, and consciousness is the goal. — цитирует он, перелистывая обратно на титульный лист. — Ты использовал девиз моего клуба как эпиграф. Почему?       Чимин замирает. Он не ожидал, что Намджун заметит это так сразу.       — Потому что... Ты говорил, что это твоя философия. Я хотел её понять...       Намджун захлопывает крышку, отставляя ноутбук на столик. Резкость движения заставляет Чимина в его руках вздрогнуть.       — Сознание — не философия. Это ловушка, — его голос становится жёстче, словно он снова стоит перед своими подчинёнными в клубе, а не здесь, в постели, со своим парнем.       Лежать и дальше вот так Чимину становится внезапно неловко.       — Средство — чтобы контролировать. Не сабмиссива, а себя. Ключ — чтобы открыть дверь для бессознательного. Предел, чтобы из-за этого не сойти с ума.       Дверь открывать можно. Выкидывать от неё ключ не обязательно. Но нужно знать в точности до миллиметра, на сколько сантиметров можно приоткрыть дверь, чтобы не потерять над собой контроль.       А Намджун свою дверь распахнул нараспашку. Повезло, что то, что скрывается за ней, выйти на свет до конца не успело. Чимину просто повезло.       Чимин поворачивается, встречая его взгляд. В глазах Намджуна — зияющая трещина в привычной маске спокойствия.       Он слишком долго в себе всё это душил, и из-за этого в самом конце сессии на Чимина вылилось всё то, что он так отчаянно стремился в себе подавить.       — Ты должен кое-что понять, малыш. — начинает он осторожно, хотя именно эта нота в его голосе Чимина только больше напрягает. — Я совершил ошибку.       — Какую? — парень хмурится.       Что именно из всего произошедшего между ними мужчина назовёт ошибкой?       — Вчера я вошёл в особое состояние, в которое не должен был позволять себе входить. — Намджун с трудом подбирал слова, не зная, как облечь в словесную форму всё то, что между ними случилось прошлой ночью. — Это сложная зона. Там нарушается обычный контракт доверия. Потому что в нём ты не получаешь полной защиты. Это не то, что я тебе обещал, Чимин.       — Ты о домспейсе? — шепчет Чимин, вспоминая то, что раньше читал, и только теперь начинает в полной мере осознавать то, что увидел в Намджуне вчера.       То, что его тогда напугало.       Получается, не зря?       — Домспейс — это как раз та часть метафоры, когда сознание становится ключом. — Намджун аккуратно касается пальцами его виска, — Чтобы выпустить то, что обычно должно оставаться за дверью. Это слишком опасно. Я не должен был... — он замолкает, пальцами сжимая покрывало, будто уговаривает себя Чимина не касаться.       Будто считает, что больше не имеет на это права.       У Намджуна ведь есть опыт. За плечами многочисленные семинары, тренинги, тонны прочитанной литературы, подтверждения квалификации Мастера и многое другое. Но с домспейсом...       Это не то, чему можно научиться, просто взяв пару занятий у более опытного Мастера.       Он просто не заметил, что слишком глубоко погрузился в сцену, потому что такое с ним было прежде всего один раз.       И когда погрузился, то весь свой опыт направил на то, чтобы доверившегося ему сабмиссива продавить под свои желания.       Чимин напрягается, ощущая его неуверенность и вину, сквозящую в словах. Замечая его состояние, он встаёт с него, поворачиваясь, чтобы сесть напротив. Сейчас он не должен быть маленьким и милым мальчиком, ищущим спасения и комфорта в руках своего мужчины.       Они должны говорить на равных. Как партнёры. Потому что если один спотыкается, второй обязан его поддержать. Не дать упасть.       — Но я ведь сам просил Вас. — он говорит строго, обращаясь уже не к своему парню. К доминанту, который почему-то чувствует себя так, будто в чём-то его подвёл. — Мне понравилось. Всё. Даже если я чуть-чуть испугался в конце, это не значит, что я этого не хотел.       Он не преувеличивает, не скрывает своих настоящих эмоций, не врёт. Просто перечисляет факты так, как их видит со своей стороны.       Ведь Намджун легко почует фальшь.       А значит, Чимин должен убедить его прислушаться к правде. К такой, какая она есть, а не к такой, которую он себе надумал, начав копаться в малейших взаимодействиях, зацикливаясь только на собственных ошибках.       Чимин кладёт руку ему на грудь, чувствуя учащённый стук чужого страдающего напрасно сердца.       Из-за него. За него.       Это и напрягает. И заставляет испытывать внезапную неуместную радость за то, что это является прямым подтверждением, что мужчине не всё равно.       — Я знал, что если испугаюсь слишком сильно, — он говорит с нажимом, глядя прямо в глаза напротив. Без тени сомнения в своих словах. Потому что это то, во что он искренне верит. — Я могу всё остановить — вот что я подумал тогда, когда ты рассказал мне о стоп-словах. Я знал, что ты остановишься, если я тебя об этом попрошу. Прекрати съедать себя за то, что всё произошло не так, как ты изначально планировал.       Чимин поднимается, выпрямляясь на коленях на постели и укладывая обе руки мужчине на плечи. Он смотрит на него сверху вниз, мягко разминая чужие мышцы, и на секунду опускаясь ниже, чтобы оставить тёплый поцелуй на лбу.       То, чего он не знает, это то, что в этот момент Намджун видит не своего парня, пытающегося его всеми силами убедить в том, что он ни в чём не виноват. Он видит только своего сабмиссива. Видит разбитые губы, следы на шее. Знает, что под одеждой скрывается ещё больше следов.       Его следов.       Тех, что он оставил собственными руками, сжимая слишком сильно. Сжимая так, чтобы причинить боль. Чтобы подчинить.       И выглядят они там гораздо хуже.       Снятая с его плеча футболка скрывает под собой багровые соски, которые у Чимина болели, даже если их просто слегка задевала ткань, из-за чего Намджуну пришлось залепить их поверх специальными бактерицидными накладками пластерного типа, чтобы Чимин мог хотя бы не морщиться от каждого неосторожного движения.       Под штанами вообще целая роспись, которую не опишешь в двух словах. Но эта картина продолжает стоять перед глазами.       И впервые после сессии этот вид не вызывает в нём глубинного чувства удовлетворения.       Его от этого вида тошнит.       Его тошнит от себя.       — Такое случается, Намджун. — продолжает убеждать его Чимин, потому что верит. Всё ещё верит. — Никто не пострадал. Мы оба остались довольны, потому что получили то, что хотели.       Намджун дал полную свободу Чимину его остановить, в любой момент назвав стоп-слово. Чимин знал об этом. Поэтому, уйдя в домспейс, Намджун перестал спрашивать.       Ни одного вопроса о самочувствии.       О согласии на повышение интенсивности.       Ни одного.       Это вполне нормально, если оговорено заранее. Если Чимин знает, что ответственность за собственные границы лежит именно на нём. И до тех пор, пока не названо слово, доминант не остановит сцену.       Их способ коммуникации поменялся без предупреждения. И именно в этом его ошибка.       Он должен был напомнить об этом своему сабу. Сказать, что сейчас ответственность за то, чтобы сообщить своему доминанту о том, что что-то идёт не так, лежит на нём. Добиться его понимания. И согласия на это условие.       Но Чимин помнит, что они договаривались о том, что в худшем случае такое может произойти. Они оба знали все риски. И взяли за них ответственность, начиная экшен.       Поэтому слова мужчины сбивают его с толку, начиная подогревать градус раздражения.       — Ты не понимаешь. — говорит он, тоже слишком очевидно стараясь не выходить из себя. — Когда я вхожу в домспейс, я перестаю выбирать. Я не мыслю здраво. Сознание становится... — он ищет слово, — Инструментом, а не частью меня. Прошлой ночью я...       Он не договаривает, но Чимин видит — Намджун боится не его боли. А своей внезапной потери власти над собой.       Он не договаривает, потому что знает, что Чимин это понял.       Мужчина отстраняется, встаёт, и тень его фигуры на секунду накрывает Чимина, пока Намджун не отходит к окну, не давая больше парню читать ответы в его глазах.       Потому что хочет соврать? Что-то от него утаить?       Чимин не может его отпустить просто так. Почему-то ему кажется, что ещё секунда промедления — и он просто мужчину потеряет. Намджун уйдёт, съедая себя сожалениями, а Чимин останется один. Снова.       Почему он не спрашивает Чимина, хочет ли он, чтобы Намджун о сделанном сожалел? Ведь Чимин не хочет, чтобы он сожалел. Ведь это будет значить, что ему не понравилось.       Он предпринимает ещё одну попытку оправдать мужчину. В его собственных глазах. В своих.       Ведь в глазах Чимина он всё ещё ни в чём не виноват. Но что, если Чимин ошибается?       — Но Вы же были рядом. Всё контролировали, — как назло, ничего более убедительного в голову не приходит.       Намджун не оборачивается.       — Формально — да. Это зона риска, как я и говорил. — Чимину остаётся только смотреть на его напряжённую спину. — Я не имел права включать тебя туда без подробного инструктажа и предварительной подготовки.       — Но я согласился. — стоит на своём Чимин.       Мужчина устало вздыхает, закатывая глаза, будто весь этот бессмысленный спор с попытками ничего толком не знающего о Теме саба его действия оправдать, ему уже порядком надоел.       Но Чимин видит только то, как он раздражённо поводит плечами.       — Ты не знал, на что именно даёшь своё согласие. Я переоценил свои силы, соглашаясь на проведение такой сессии. А ты переоценил свои, соглашаясь на отношения со мной.       Глаза Чимина от последних слов почему-то начинает жечь, но он не даёт пролиться ни слезинке.       Намджун от него что... Отказывается?       Вот так, даже не глядя ему в лицо, пока говорит это?       — Так ты... Жалеешь? — спрашивает он, сглатывая ком в горле, чтобы ни в коем случае не дать голосу выдать закипающие в уголках глаз обидные слёзы.       Намджун молчит. Но Чимин знает, что это уже ответ.       Он пробует снова.       — А что, если мне понравилось? — спрашивает он тихо. — Если я чувствовал, что был в безопасности? Что всё было правильно?       Намджун долго молчал, прежде чем ответить, и за каждую секунду промедления, Чимину хотелось сделать ему в два раза больнее, чем было ему. Но он тоже молчал. Он ждал.       Смотреть на горькие слёзы в глазах, что прежде на него смотрели только с обожанием, было невыносимо. Намджун знал, что он плачет. Беззвучно, пытаясь от него это скрыть. Больнее всего было от того, что причиной слёз был он сам. И от того, что он узнал Чимина достаточно, чтобы знать, что он будет сколько угодно открыто плакать перед ним от удовольствия, но никогда не покажет свою слабость.       Он чувствовал себя в этот момент таким трусом. Но он даже не подошёл, чтобы его успокоить.       Просто не нашёл в себе сил.       Голос его стал тише, когда он нашёл в себе силы заговорить. Не потому, что боялся Чимина спугнуть.       Будто пытался скрыть появившуюся в нём дрожь.       — Именно это и делает всё сложнее. В рамках экшена, пока ты слишком увлечён, всё может казаться правильным. Но только потому, что ты доверяешь неформальной связи, а не установленным до начала сессии границам.       Намджун едва ли сам перед собой что-то видит. Оттого и смотрит в одну точку, боясь перевести взгляд на что-то другое.       — Такое редко практикуют даже устоявшиеся пары, в которых связь выстраивают годами. И если бы что-то пошло не так... — он сглатывает, сжимая ладонь в кулак и разворачиваясь. — Ты бы даже не понял, когда должен был сказать "стоп", пока не стало бы слишком поздно, потому что непоправимое уже случилось. Эту ответственность я должен был взять на себя, но не взял полностью.       Теперь он смотрел прямо на Чимина так, как смотрел прежде, но казалось, что теперь в этом нет правды. Нет той откровенности, что когда-то была.       Чимину горько.       Почему вдруг Намджун перестал его понимать? Всегда ведь понимал. Всегда знал, о чём Чимин думает, что он чувствует.       Почему сейчас не хочет посмотреть на него и всё понять?       Но мужчина продолжает его своими нелепыми словами добивать, будто прибивая ими к земле, хотя до этого Чимин не чувствовал ничего, кроме приятной эйфории послевкусия, заставлявшей его парить.       — Поэтому я должен извиниться. — продолжает мужчина. — Потому что, даже если тебе было хорошо, моя задача как доминанта — не только быть рядом, но и обеспечивать структуру. Я нарушил установленные нами рамки, а ты этого не заметил, потому что доверял мне. И я использовал подаренное тобой доверие в системе, которая не рассчитана на начинающих.       Чимин неверяще покачал головой, не глядя на него. Что толку, если Намджун его не понимает?       Он и правда не понимает, за что мужчина перед ним извиняется. За чувства? За подаренное ему удовольствие?       Ведь... Что Намджун сделал не так?       После того самого телефонного разговора уже было понятно, что оттянутый оргазм с Намджуном не будет простой забавой.       Что в целом легко с Намджуном не будет. Он ведь глава БДСМ клуба.       С самого начала Чимин знал, что с ним в сессии не будет легко.       Да, его милое и галантное отношение вне сессий и внимательное отношение во время демонстрации в комнате шибари, давали возможность ненадолго обмануться, но Чимин никогда об этом не забывал. Даже слушая в свою сторону все эти "котёночек" и "птенчик", он прекрасно знал, что Намджун не милашка на самом деле.       Он ведь не плюшевый медведь, а человек, имеющий вполне определённые наклонности, о которых никогда в общении с ним не скрывал.       Чимин и не ожидал, что его первая полноценная БДСМ-сессия будет похожа на праздную прогулку, где ему сразу дадут всё, что бы он не захотел, погладив при этом по головке и сказав, какой он молодец.       Намджун ведь реально просто сделал всё то, что ему тогда обещал.       Да, они оба немного увлеклись в процессе, но никто ведь не пострадал.       Чимину нравилось почти всё время. Даже то, что он неопытный в Теме, не значит, что он не может адекватно оценить, чего ему хочется, и выдержит ли он это. Это так же не значит, что он не может выдержать многого. Он не такая и ромашка, чтобы оберегать его от малейших неосторожных касаний и сдувать пылинки.       Признаться честно, гораздо больше Намджун замучал его своей "постепенностью".       Может, ему нужно было что-то даже более интенсивное, чем Намджуну, судя по такой реакции доминанта. Но это не значит, что их первая совместная сессия не удалась.       Чимин долго молчал, прокручивая всё это в своей голове, пока Намджун снова безучастно смотрел на опустевшую тёмную улицу через окно.       — Я думаю, — наконец произнёс Чимин. — Что вы не понимаете одного. Мне не нужен был контракт.       Называть мужчину снова на "ты" было выше его сил. Перед ним будто стоял сейчас совершенно незнакомый Чимину человек.       — Мне нужны были Вы. С самого начала. — продолжает он говорить, чувствуя, что вся влага в глазах высохла от бессильной злости, так и не пролившись. — Я чувствовал в тот момент, что всё, что Вы делаете — обо мне. Даже если Вы зашли слишком далеко, Вы смотрели на меня.       Да, Чимин заметил, что доминант перестал его спрашивать. Перестал убеждаться, что всё хорошо. Да, вполне возможно, он видел это и так по ответной реакции на свои действия. Видел по Чимину, что он наслаждается, и поэтому не разрушал впечатление от сцены лишними вопросами, которые могли разрушить атмосферу.       Но возможность того, что он мог этого не знать, и всё равно не интересоваться, теперь Чимина настораживала.       Хотя, Чимин не особо и сопротивлялся. Ему практически всё искренне нравилось. Мурашками по коже вспоминается даже сейчас.       — Вы смотрели так, как почему-то боитесь посмотреть сейчас. Тогда я не был инструментом. Я был... поводом. Всё, чего Вы хотели, будто начиналось с меня. Я был этому причиной. Поэтому тогда я не чувствовал себя использованным. А сейчас, почему-то, начинаю чувствовать.       Он не хочет думать о том, что это может как-то повлиять на его психику, не хочет думать о последствиях. Он не собирается даже задумываться над этим.       Да, физических повреждений оказалось не много, но больше, чем он ожидал.       Они заживут.       Лишь бы Намджун его из-за этого не бросил.       Ведь эта рана заживать будет гораздо дольше, потому что это уже его самый главный страх. Не боль, не унижения, не физические повреждения. Это. Его изнутри сжирает страх снова остаться одному.       А Намджун, Чимин это чувствует всем своим трясущимся нутром, реально его пытается бросить. Это не скрыть, сколько бы мужчина не пытался смягчить его падение объяснениями. И вот это по-настоящему больно.       Чувства не поддаются логике, он должен был это знать. Не маленький ведь.       — Ты снова говоришь изнутри опыта, — мягко укорил его мужчина. Чимин обиженно хмыкнул и отвернулся. Он смотреть не может на него такого. Домашнего. Стоящего в его комнате, в его личной крепости, почти прямо метафорически в его сердце, в своём дурацком свитшоте и пижамных штанах, со сползающими с носа очками, что он всё время, не замечая этого, поправляет. — А я — снаружи. И вот здесь вступает в игру consciousness.       Он возвращается на кровать, поворачивая Чимина к себе, как глупую куклу, как ничего не понимающего ребёнка, отказывающегося слушаться ответственного взрослого, и беря его руки в свои.       — "Consciousness is the means, consciousness is the key, and consciousness is the goal" — это не просто девиз моего клуба. Это моя личная философия, не раз проверенная опытом.       Чимин уже не хотел ничего слушать, но кивнул, ожидая объяснения, потому что знал, что по-другому от него не отстанут. Сегодня всё то, что раньше объединяло их: взгляды глаза в глаза, долгие разговоры, возможность понимать друг друга с полуслова — играло против них, никак не облегчая тяжёлый разговор.       — Сознание — это средство, потому что без него мы не осознаём свои роли. Это ключ, потому что оно же открывает нам выбор: осознанное согласие или отказ. Это же и предел, потому что когда ты доходишь до определённого момента душевного возбуждения — это всё уже перестаёт быть игрой, понимаешь? — мужчина гладит его руки с нежностью, но всё, что Чимину хочется сделать — это вырвать их и отодвинуться.       Но он не движется с места, почему-то думая, что это может быть его последнее воспоминание о прикосновениях Намджуна на его коже.       — Когда пересекаешь эту черту, — Намджун разворачивает его руку ладонью вверх, рисуя на ладони длинную чёрточку, — Ты узнаёшь ответ на вопрос: кто ты, когда с тебя сняли все роли. Не только роль доминанта или сабмиссива. Ты увидел вчера меня настоящего.       Чимин смотрит на свою маленькую ладошку в его больших и тёплых руках, и чувствует, как вся злость против воли улетучивается. Почему-то только снова хочется глупо заплакать.       Намджун, продолжая говорить, этому совсем не помогает.       — И я видел, как ты испугался. — он задержал взгляд на лице Чимина, на его опущенных глазах и дрожащих ресницах. — Я видел твой страх и от него только больше возбуждался.       Его взгляд скользнул ниже, к ранке на губе, к следам на шее, к груди, скрытой его футболкой, зная, что где-то за ней от его слов сейчас болезненно щемит.       Чимин действительно испугался, когда Намджун начал повторять раз за разом одно и тоже. Когда почувствовал силу желания доминанта его подчинить любой ценой. Но Чимин не чувствовал в себе внутреннего протеста в ответ на это.       Именно для этого Намджун и использовал боль.       Боль — это средство достижения цели, так же как и удовольствие.       Даже уйдя в домспейс, его поведение не стало неадекватным. Он выбирал минимальную силу и смотрел на реакцию, регулируя воздействие.       Он знал, как именно Чимину будет достаточно.       Так почему Намджун перед ним извиняется?       — Ты тоже был настоящим. — продолжал он, видя, что Чимин всё равно не понимает. Отказывается понимать. — Но я не был достаточно осознанным, чтобы распознать вовремя то, насколько далеко мы с тобой уже зашли. Я смотрел на тебя, как на свою собственность. Не в рамках игры. — вот оно, прямое подтверждение чиминовым мыслям. — А ты в этот момент... Уже не мог мне ни в чём отказать.       Он молчит. Тогда Намджун забивает в крышку его гроба последний гвоздь:       — И сейчас не можешь. Потому что я заставил и тебя перейти черту вместе со мной. Вот только обратно ты не вернулся.       — Но мне было хорошо, — вновь, как заведённая игрушка, повторил Чимин. — Разве не это — цель?       — Не всегда. — осторожно, стараясь подбирать нужные слова, ответил мужчина. Он выводил большими пальцами круги на ладошках Чимина, надеясь так его заземлить, но тот уже не реагировал на него. — Хорошо может быть и в токсичной связи. Осознанность — это когда ты знаешь, почему тебе хорошо. Откуда это пришло. Что ты получил. И что ты из-за этого потерял.       Он сжал ладони Чимина в своих, соединяя их руки в один большой замочек.       Чимин мог бы ещё миллион раз утверждать, что знает, спорить, доказывать свою точку зрения.       Но Намджун считает, что знает лучше.       Правда ли он мог знать чувства Чимина лучше его самого?       — Ты пока не понимаешь, за что я прошу прощения... — продолжил гнуть свою линию мужчина. Чимину невыносимо было его уже даже слушать. Невыносимо это слушать. Но ничего другого ему не оставалось. — Но когда-нибудь поймёшь. И тогда, может быть... простишь меня. Или нет. В любом случае, мне остаётся лишь ждать этого момента.       Чимин, наконец, посмотрел на него — долго, пристально, тихо.       Пытаясь понять.       — Вы думаете, что стали монстром после этого? — он пытается приблизиться к мужчине, сделать хоть что-то, но Намджун не даётся, только мягко ему улыбаясь.       Чимин от этого чувствует себя внезапно таким жалким. Ему жалко себя.       Он вырывает свои руки из рук мужчины, потому что они больше не обладали волшебной силой, чтобы его согреть. На душе стало гадко.       — Но это были Вы. Настоящий. — у него начинает дрожать нижняя губа. Та губа, что мужчина разбил, а потом жадно целовал. С ранкой, за которой после ухаживал и дул на неё, чтобы не болела. — Тот, кто знает, как дать мне то, чего я боялся захотеть. Тот, кто не боялся этого, зная, что меня не сломает.       Не тот трус, что сидит сейчас перед ним.       — Романтизируешь. — жёстко обрывает его Намджун. — Домспейс — не магия. Это зависимость. Ты становишься рабом животных инстинктов, а не хозяином собственным желаниям.       — А если я хочу быть твоим рабом? — Чимин не моргает, глядя на него прямо, ожидая любой реакции. Испытывая его.       Ему было уже практически всё равно. Потому что он знал ответ. Он знал, что Намджун скажет.       И всё равно хотел услышать.       Даже если под рёбрами от этого станет мучительно больно, а через время снова звеняще пусто.       Тишина.       Где-то за окном проезжает машина, луч фар на секунду ползёт по стене, освещая их лица, которые почему-то стали такими чужими друг другу.       Или были таковыми всегда?       Просто это Чимин... Романтизировал.       — Потому что ты не знаешь, что за этим стоит, — Намджун поворачивается лицом к окну, его силуэт сливается с неотступно наступающей темнотой, потому что никто из них не стал отвлекаться на то, чтобы включить свет. — Я подвёл тебя. Дал то, что не смог обезвредить.       Чимин встаёт, закрывая рольштору и отрезая этим их обоих от внешнего мира, полностью погружая комнату во тьму.       Он осторожно подступает к Намджуну сзади, надеясь, что хоть сейчас, хоть так, его не оттолкнут. Он приседает на постель и обнимает его, прижимаясь щекой к тёплой широкой спине, что когда-то закрывала его от всего мира, а теперь отказывается хотя бы просто его понять.       — Тогда я просто скажу: спасибо. — сглатывая ком в горле. — И красный. Я больше не хочу это с тобой обсуждать.       Спина под ним закаменела, но Чимин лишь сжал её крепче, чувствуя, как самые надёжные объятия теперь делают ему лишь больнее. И всё равно не решаясь отпускать.       Не было больше ни доминанта, ни сабмиссива.       Остались только два уставших человека. Оба при своём мнении, оба с надеждой в сердце, что граница, пролёгшая между ними сегодня — это не глухая стена, а дверь.       — Останешься на ещё одну ночь? — последний раз попытался достучаться до него Чимин.       — Не могу. — прозвучало безэмоционально в ответ. — Обработаю ещё раз твои раны, сделаем тебе массаж, потом подожду, пока ты уснёшь.       Чимину уже ничего из этого уже не хотелось.       Все их планы, все его желания, все эти разговоры. Всё это теперь казалось ему такой глупостью.       — Хорошо. — просто и безжизненно согласился он, понимая, что большего не добьётся сегодня, иначе они просто разругаются.       Проблема только в том, что они, вроде как, уже.

Не хотелось добавлять ему забот.

Чимин не хотел быть причиной для стресса.

Больше всего он хотел быть

для Намджуна безопасным местом.

Таким, каким мужчина был для него.

      Вот только они оба наговорили друг другу сегодня столько, что сейчас тишина между ними перестала казаться безопасной.       Впервые, она напрягала. И пугала.       Они оба сейчас чувствуют себя откровенно не очень. Им обоим приходится отчаянно давить в себе столько эмоций и воспоминаний, чтобы не тянуть друг друга вниз, из-за чего, в конце-концов, оказываются в ситуации, когда проще друг другу соврать, замолчать правду, чем друг друга потерять и обоим пойти ко дну.       — Прости, малыш. Я не должен был на тебя так давить. — Намджун делает попытку встать и Чимину приходится отступить и занять себя тем, чтобы включить подсветку и приглушить её на минимум, чтобы не рушить атмосферу.       Чтобы, если что, Намджун не увидел его слёз. Ведь плакать всё ещё хотелось нещадно.       Затем он повинуется рукам мужчины, что снимают с него пижаму, укладывая на спину и осматривая заживающие повреждения.       — Просто... помнишь, ты так часто и восхищённо говорил мне о том, какой я идеальный доминант? — он сменяет бинт на одном из запястьев, пока говорит, и приступает ко второму. — Мне очень тяжело принять тот факт, что я подвёл тебя, понимаешь, крошка?       Чимин только устало качает головой, с преувеличенным интересом разглядывая свои ранки.       Намджун всё ещё для него идеальный.       Это мнение о нём сложилось ещё в первую встречу и с тех пор не упало ни на один пункт.       Чимин называет его идеальным — вот и ответ, почему ему так тяжело. Намджун не идеален. Чимин знает только то, что Намджун позволил ему о себе узнать. Это Намджуна и тяготит — рассказать стыдно, но стыдно и не рассказывать.       Поэтому приходится врать.       Иначе он Чимина потеряет.       Намджуну стыдно.       И больно.       Его потеря контроля и уход в домспейс почти в точности повторяет самое травмирующее событие в его жизни.       Он на секунду прикладывает ладонь к груди, там, где сильнее всего болит, пользуясь тем, что Чимин этого не видит.       Там, под ладонью, что-то болезненно резко стучит, в том месте, где пальцы привычно нащупывают уже давно зажившие бугры.       Что толку, если внутри у него ничего до сих пор так и не зажило?       Он со всей тщательностью мажет мазью там, где болит, и переходит к массажу мест, где на коже нет болезненных следов, но чувствуется остаточное перенапряжение мышц.       Но, отчего-то, Чимин под его руками всё равно не может расслабиться.       — Мне кажется, ты соврал тогда о том, зачем пришёл в Тему. — говорит ему Чимин безучастно, будто его всё происходящее уже больше совсем не трогает. — И, раз соврал, соврёшь снова, поэтому не буду ещё раз спрашивать.       Он даёт поднимать себе руки и ноги, никак мужчине не помогая, будто лежит на приёме у врача. Принимая заботу, но не больше.       — Но раз ты так упорно доказываешь мне, что ты не идеальный, скажи мне тогда, для чего создал клуб? Абсолют появился до Предела, так что тебя в нём не устраивало? — он бормотал вопросы, будто его совсем не интересует ответ, переворачиваясь вслед за его руками на живот, даже на него не глядя.       Он и правда не хотел узнавать ответы. Его интересовала реакция.       Снова соврёт?       Или найдёт в себе силы ответить честно?       Ему бы идти в журналисты, а не в психиатры.       Для чего Намджун пришёл в Тему?       Чимин уже спрашивал его об этом прежде. Но эмоции тогда и сейчас отличались.       Больше не было в его руках игривого котёнка. Намджун сам, своими руками его разрушил своей неуверенностью. Чимин точно знал, зачем спрашивал.       Пока Намджун был для него сильным, Чимин соглашался быть перед ним слабым, показывать свои нежные, уязвимые стороны, но как только глава потерял опору под ногами, он тут же перестал ему верить.       И не зря.       Намджун забывает, что перед ним вовсе не мальчик, а молодой мужчина, который так же как и он может мыслить, чувствовать, принимать самостоятельно решения, а не только мило стрелять в него глазками, сидя на коленках.       — Я на самом деле не идеальный доминант, Чимин. Ты так думаешь только потому что увидел во мне то, что тебе было необходимо.       Но разве это было так плохо? Чимин не понимал. До сих пор.       Ведь если Намджун — идеальный именно для него, не значит ли это, что они нашли в друг друге то, чего им обоим не хватало?       Почему это не было достаточно основательной причиной для того, чтобы и дальше быть вместе?       Но Намджун не врал. Его слова не были преувеличением.       Просто Чимин — новенький в Теме. Он не знает всех сплетней их общества, что ходят о нём в широких кругах. Не знает и того, что и как было на самом деле. По-хорошему, он не знает вообще ничего из прошлого Намджуна, чтобы судить об этом непредвзято.       — Допустим. — побудил его продолжить Чимин.       — Не все думают так же. — отвечает ему Намджун, разминая мышцы его спины. — Многие хотят получить быструю сексуальную или психологическую разрядку.       Он пытается объясниться, пока его руки нежно оглаживают мягкую кожу, будто в последний раз.       Как будто прощаясь.       — Кто-то не хочет привязываться к определённому доминанту, а хочет успеть попробовать как можно больше. Кого-то не устраивают мои методы. С кем-то не сходятся кинки. Все люди разные.       Но Чимин слышал уже всё это раньше, поэтому только лениво зевает, даже не задумываясь, каким образом может расценить его жест мужчина.       Он ничего не отвечает, ведь тогда мужчине придётся продолжить.       Он даже не заметил, в какой именно момент голос Намджуна стало так невыносимо слышать.       Чимин ничего не отвечает и поэтому Намджун продолжает говорить.       Намджун тоже не уловил, как успел оказаться в позиции, в которой ему нужно перед Чимином оправдываться, но иначе уже не мог.       Хоть оправдания его почему-то и звучали, как обвинения.       — Хочешь знать, почему я долгое время был один, Чимин? — он почти кричит — так внутри него всё болит, но Чимин под ним даже не дёргается.       Потому что Намджун сделал ему больно гораздо раньше. Сейчас он просто проворачивал огромный ржавый штырь прямо в сердце Чимина. Вроде и больно — но уже как-то привычно.       Со временем ведь боль притупляется, и сабмиссив против собственной воли желает поднять ставки. Рядом с Намджуном Чимин становится мазохистом.       — Хочешь знать, для чего я создал собственный клуб вместо того, чтобы довольствоваться уже существующим в городе?       Его едва не трясёт, пока Чимин под ним даже не шевелится, будто ему уже всё равно, что с ним будет, всё равно, что Намджун скажет — ведь это уже в сущности ничего между ними не изменит.       Будто Намджун уже опоздал с объяснениями.       И Намджуна это только сильнее злит.       — Не все приходят сюда за контрактами, и не все хотят тащить тематические отношения в обычную жизнь. Далеко не все. — он внезапно чувствует себя таким усталым, будто развалится прямо сейчас, если подует ветер.       Хорошо, что они дома у Чимина. Хорошо, что хотя бы один из них чувствует себя сейчас в безопасности.       — Спустя годы я понял, что создать постоянную пару в нашем сообществе — не привилегия, как кажется. Ты можешь, конечно, поспорить с этим, сказав, что и обычные отношения нелегко построить, и будешь прав. — он не хочет переставать касаться Чимина даже тогда, когда чувствует себя на взводе.       Он не хочет отпускать Чимина, потому что иначе не сможет выразить то, что кипит внутри нарывом.       Даже если говорить и приходится ему в спину.       Только этот контакт и держит сейчас между ними их хрупкую связь, что его руками вчера была надорвана.              Он боится, что если отпустит, Чимин не станет дальше его слушать.       — Но тематики относятся ко всему во много раз серьёзней, потому что знают цену любой ошибки. Это очень кропотливая и сложная задача. Поэтому долгосрочных контрактов и, тем более, тематических браков, на самом деле не так много. А я по другому не могу. И не хочу.       Высказавшись, он наконец выпускает из охрипшей глотки весь яд, что его травил, и успокаивается.       Выдыхает.       Сползает с бёдер Чимина, на которых сидел, делая ему массаж, и усталым голосом договаривает:       — Поэтому я долгое время и был один. Я искал своего человека. Мне казалось, что будучи главой собственного клуба и имея на руках собственноручно созданную базу свободных сабов, быстрее найду то, что мне нужно. Но и это оказалось не так просто.       Хотелось бы Чимину пошутить, что это потому, что в списках не было его, но ему сейчас не до шуток. Ему уже вообще не до чего.       Оставьте Чимина в покое.       Потому что даже это — ложь. Намджун так устал от этой лжи, но она всё тянется и тянется, наслаивается одна на другую и он в ней уже путается, как в липкой паутине, хватаясь каждый раз за неправильные ниточки.       Но по-другому он уже не может.       Он так устал кормить этой ложью Чимина. Устал верить в неё сам.       Он не хочет рассказывать правду. Ведь тогда он Чимина потеряет. А он не готов от него отказаться. Только не сейчас, когда впервые кто-то подходит ему настолько, и при этом готов с ним остаться.       Намджуну и хочется, и колется.       Он знает, что поступает неправильно. Поэтому пытается заставить себя уйти. Оторвать чуть ли не с мясом одну душу от другой, что уже слишком сильно переплелись между собой. Но губы почему-то пытаются убедить Чимина в обратном, намекнуть ему, что ещё не всё потеряно, обмануть, лишь бы остаться хоть на минуту рядом.       И Чимин вовсе не такой глупый, как он думал. Потому что Намджун знает, видит — Чимин уже чувствует ложь.       Намджун им пользуется.       Пользуется его незнанием, неопытностью. Но разве это плохо, если он делает это не из корыстных побуждений?       Да, он цепляется за него изо всех сил, заманивает, показывая себя до вчерашней ночи только с лучших сторон. Но разве можно его за это винить, когда Чимин буквально становиться для мужчины спасением, как ангел, пришедший именно тогда, когда Намджун уже отчаялся найти хоть кого-то.

      О чём Чимин так усиленно думал?

             Они стали ближе в статусах, но перестали понимать друг друга с полуслова, по выражению лица и положению тела. Или это Намджун потерял хватку?       Чего не знал, и о чём не подозревал Намджун, так это то, что Чимин уже прекрасно знает, что всё сказанное им — ложь, только слегка приправленная правдой.       Дьявол всегда скрывается в деталях. Нужно только знать, куда смотреть.       И Намджун своими словами лишь подтвердил всё то, Чимин знал из источника гораздо более надёжного и осведомлённого, чем глава клуба the utmost limit.       Ведь the utmost limit был лучшим клубом в столице.       Но он не был первым.       Своими вопросами Чимин лишь хотел убедиться в правильности информации. Жаль, что полученные ответы порождают лишь новые вопросы, на которые уже ни одного из них не найдётся ответа.       Был ли выбор Чимина осознанным или же он просто оказался под рукой в нужный момент? Не был ли он просто удачным совпадением, что подстроил невольно собственными руками? Заполнением пустоты?       Вдруг всё то внимание, что он получал от Намджуна — уверенное, направляющее, обволакивающее — было продиктовано не осознанным выбором, а Голодом?       Мысль об этом вызвала внутри неприятный холодок.       Он никогда не боялся быть использованным, потому что считал, что в жизни все кем-то пользуются, даже невольно, даже он сам.       Но отчего-то именно сейчас, именно с этим человеком, ему не хотелось стать просто очередным эпизодом из жизни, который пройдёт, каким бы болезненным он ни был, после чего и рассказывать кому-то о нём будет слишком стыдно.       Даже, вроде как, любимому человеку.       Будет ли Намджун врать так после него?       Чимин садится на постели, разглядывая его побитый вид и сравнивая его со своим, что едва ли выглядит лучше, говоря:       — Раньше я и сам не понимал, что хочу такого. Но мне этого не хватало всегда, теперь я это знаю. — это, в отличие от слов Намджуна, не было ложью.       Его кожа быстро разогрелась и так же быстро остыла после массажа, поэтому он потянул к себе футболку, чтобы накинуть хотя бы её. Сидеть в одних боксёрах было странно, хотя вчера он не испытывал смущения, даже будучи перед ним полностью раздетым.       Ещё одно доказательство того, какими чужими они друг другу внезапно стали.       Даже дальше друг от друга, чем в самую первую их встречу, при знакомстве.       Ведь чем больше сжимаешь однополюсные магниты, тем сильнее они друг от друга отталкиваются и тем дальше оказываются. Вот так просто — один магнит поворачивается в другую сторону, и второй больше тоже не может приблизиться, сколько не пытайся.       Они так сильно друг другу подходят, поэтому у них просто не получается быть вместе.       Как иронично.       — Спасибо, что смогли разглядеть это во мне. — в конце-концов, напялив снова на себя чужую футболку, говорит Чимин. — Возможно, Вы спасли меня от скучной сексуальной жизни, заложником которой я был бы, как бы глупо это ни звучало, всю жизнь.       Он невесело посмеялся, глядя на Намджуна впервые за долгое время, только теперь уже потухшими глазами, и Намджуну от этого стало ещё более неуютно.       — Может, я тоже смогу излечиться в Теме от того, что преследует меня, не зря же так статья сама нашла меня, хотя я не особо в это и верю, хоть и пишу об этом диплом. — он зевает, прикрывая рот ладошкой, а потом заканчивает: — Это забавно, что говорят, будто люди приходят в психологию, чтобы найти ответ на то, что беспокоит их самих. С той же целью я пришёл к тебе. Это забавно, — намеренно повторяется он, склоняя голову набок, будто анализируя пациента на приёме. — Потому что ты, очевидно, хотел от меня того же.       Намджун хотел дотронуться до его руки, но Чимин убрал свою, чтобы поправить растрепавшиеся волосы прежде, чем мужчина успел до неё дотронуться.       Внутри было так тяжело, что хотелось раскрыть грудную клетку и выпустить ноющее без конца на одной ноте сердце наружу. Обоим.       И пусть уже там сами между собой разбираются.       Чимин слишком устал.       Намджун попытался его обнадёжить, хотя никого их них слова, будь они хоть сколько правильными, сейчас не убедили:       — Ты всё ещё можешь найти ответ, если хочешь, — прошептал он, сжимая в кулак ту руку, что так и не дотронулась. — Поскольку в этом соединяется физическое, эмоциональное, психологическое и духовное начала, то в результате создаётся потенциал, помогающий исцелить старые раны и встать на путь душевного возрождения.       Даже если до сих пор больно?       — Раны на твоей груди... — осторожно пробормотал Чимин, глядя ниже, на то место на свитшоте, где, как он теперь знает, скрываются зарубцевавшиеся годы назад шрамы.       Он помнит, что Намджун запретил спрашивать, но Чимин собирался спросить, чтобы просто ещё раз проверить. Найти ответы не в словах — в реакции.       — Их ты пришёл в Тему исцелить?       — Нет. — грубо ответил ему мужчина, отсекая. — Больше не спрашивай.       Вот оно.       — Я не имею права знать? — Чимин чувствовал не обиду, нет. Горечь от того, что даже будучи с мужчиной в отношениях, не может претендовать на правду.       — Нет. — сказал он, как отрезал. — Я не отвечу.       И последняя нить между ними с треском оборвалась.       Зачем он вообще поддался на уговоры саба раздеться во время сессии?       Никогда ведь не позволял никому видеть.       Но с Чимином, почему-то, хотелось быть честным. Хоть в чём-то.       Хотя никак, чёрт возьми, не получалось.       Намджун просто переоценил свои силы. Думал, что уже всё равно. Но увидев взгляд Чимина, понял, что ещё как бы нет.       До сих пор тяжело.       Всё ещё болит.       И объяснить такое трудно.       — Тогда уходи. — прошипел Чимин и приподнялся, чтобы толкнуть его ладонью в грудь.       Намджун пошатнулся, но не сдвинулся с места.       Ему бы ещё хоть пару минут.       — Уйду, только когда ты уснёшь. — твёрдо произнёс он, опрокидывая Чимина обратно на кровать и продолжая массаж, переходя руками на обнажённые бёдра с жёлтыми следами от своих пальцев, лишь бы дать им обоим хотя бы одну причину для того, чтобы оправдать последние минуты вместе.       Чимину, впервые, захотелось выставить его за дверь. Отказаться от его присутствия, ведь видеть его рядом было больнее, чем находиться от него на расстоянии.       К счастью или несчастью, между ними будет ещё много самых разных "впервые".       Но он слишком устал, чтобы против этого протестовать. Оставалось лишь сделать вид, что очень хочется спать.       В конце-концов, Чимин уснул.       И Намджун ушёл, прикрыв тихо дверь, чтобы не разбудить.       Зря, ведь Чимин притворялся.       Он просто больше не хотел Намджуна видеть.       И за то, что на нём осталась футболка, снятая с широких плеч не его мужчины, — ему совсем не стыдно.       Только, почему-то, так горько. Ведь она хорошо впитала не только запах Намджуна, но и чиминовы, теперь уже не сдерживаемые ничем, слёзы.       Потому что Чимин понял, что если бы сам не задал первым вопрос, Намджун бы ему ничего из этого не сказал. Он бы просто ушёл, сделав вид, что всё нормально.       Формально, они остались бы "вместе", но какой от этого толк, если бы Чимин так и не узнал правду?