***
[ — Я не буду заключать с тобой контракт.
— Я понял, ты не хочешь продолжать.
И раз я не имею права настаивать,
тогда я жду объяснений.
Хотя бы об этом я могу попросить?
— Ты слишком высоко себя оцениваешь,
если думаешь, что я стал бы так долго
возиться с тобой только ради "интрижки".
— Ты дал мне всё, чего мне не хватало
и теперь хочешь это забрать?
Ты и правда эгоист, Ким Намджун.
— Но знаешь, в чём тут дело?
Это всё добровольно.
А я больше с тобой не хочу. ]
В конце-концов, Чимин уснул.
И Намджун ушёл, прикрыв тихо дверь, чтобы не разбудить.
Зря, ведь Чимин притворялся.
Он просто больше не хотел Намджуна видеть.
И за то, что на нём осталась футболка, снятая с широких плеч не его мужчины, — ему совсем не стыдно.
Только, почему-то, так горько. Ведь она хорошо впитала не только запах Намджуна, но и чиминовы, теперь уже не сдерживаемые ничем, слёзы.
Потому что Чимин понял, что если бы сам не задал первым вопрос, Намджун бы ему ничего из этого не сказал. Он бы просто ушёл, сделав вид, что всё нормально.
Формально, они остались бы "вместе", но какой от этого толк, если бы Чимин так и не узнал правду?
Намджун расслабленно сидит на обращённом к сцене стуле, когда массивные двери, ведущие в практически пустующий в это время дня главный зал неожиданно распахиваются, чтобы впустить незванного гостя.
Гость действительно был незванным. Вот только, был ли он на самом деле нежданным?
Намджун настолько привык себе врать, что не мог сходу найти ответы на заданные самому себе вопросы.
Он понимает, что это Чимин, ещё до того, как поворачивает голову: по звуку шагов, напряжению, тут же наполнившему воздух в помещении, по просиявшему узнаванием лицу стоящего на сцене рядом с тренировочным манекеном Тэхёна, и, наконец, по чистому звуку звонкого, уверенного голоса:
— Это я. Не ждал?
Не ждал?
Имеет ли он право задавать такой неуместный вопрос?
Намджун, прежде чем повернуться к нему, выпускает громкий, почти раздражённый выдох, пока грудная клетка не сжимается тревожно, требуя сделать новый вдох.
Как может Намджун, впустив его так глубоко, показав самое личное, не ждать его, не желать увидеть?
На грани с одержимостью.
Вот, что он чувствует к Чимину.
Вопрос лишь в том, безопасно ли это для Чимина.
Вопрос — безопасно ли это для самого Намджуна — уже даже не стоит.
— Не ждал. — спокойно отвечает он гостю. — Но знал, что ты придёшь.
И Чимин, конечно же, его ответ воспринимает по-своему:
— Значит, не звал намеренно. — делает он вывод, походя кивая Тэхёну в знак приветствия и останавливаясь не рядом — напротив, у самого края сцены, опираясь на неё спиной.
Будто отбирая у Намджуна даже саму возможность отвлечься на занимающегося своим делом на сцене ученика.
Будто... Не уверен, что без этого его вообще будут слушать.
Намджун мельком, особо не вглядываясь, оценивает его внешний вид — мягкая толстовка, всё та же дутая куртка, ботинки. Отсутствие макияжа.
По всему выходит, что он здесь не для того, чтобы соблазнять, а со вполне конкретной целью.
Поговорить?
Выяснить отношения?
Надавить на жалость?
Показать своим явно не цветущим видом, что Намджун был не прав? Спасибо, Намджун это знает и так. В напоминаниях не нуждается.
Не удивительно, что Намджун сразу, вот так, сходу, начинает раздражаться. На эту оборонительную позицию, на отсутствие должного приветствия, на игнорирование банальной вежливости в виде предупреждения о своём приходе.
Неужели это так сложно?
Неужели Намджун хоть раз давал понять, что откажет в визите, разговоре?
Так к чему же это показное отсутствие уважения даже не к доминанту, партнёру; да просто к нему, как к человеку, имеющему собственные планы?
— И почему ты пришёл? — спрашивает он, стараясь скрыть просачивающаяся в голос нетерпение. — Чем я обязан такому неожиданному визиту?
— Ты игнорировал мои сообщения. — просто и хладнокровно отвечает ему Чимин, пожимая плечами.
— Разве я не отвечал тебе? — брови главы клуба от удивления тут же взлетают вверх.
— Ты знаешь, о чём я. — почти прерывает его Чимин, морщась. — Ты отвечал на всё, что не касается твоего самочувствия и предложений увидеться.
Помолчав, он многозначительно подводит итог:
— Что ж, поэтому я пришёл сам.
— И чего же ты хочешь? — тут же язвительно взвивается глава, не успев вовремя прикусить язык.
Из-за этого он и не соглашался на встречи, не отвечал на звонки.
Рядом с Чимином ему стало слишком сложно сдерживать свои настоящие чувства. А попытки их удержать в узде, лишь будят внутри кипящую ярость.
Ему плевать, даже если Чимин поймёт, что он так защищается, плевать, если решит, что Намджун ему не рад. Ведь так будет лучше.
Только... Будет ли?
Чимин, услышав это, на секунду осекается.
Понял ли?
Неужели и правда понял?
Но если так подумать, игнорировал ли Намджун его на самом деле? Нет, совсем нет. Он исправно отвечал на сообщения, узнавал, как сабмиссив, с которым провёл сессию, себя чувствует, как проходит восстановление, ничего не беспокоит ли.
Он не сбежал. Он взял ответственность. Так чего ещё от него хочет человек, стоящий сейчас перед ним?
И так уже в самую душу залез. Что ему ещё, ненасытному, надо?
Покопаться в ней?
Перевернуть там всё вверх дном?
Опять. И опять.
Разве не может это против воли вызывать раздражение?
Он так отчаянно пытается отдалиться, отодрать от себя вместе с мясом вросшее намертво чувство, так очевидно и открыто намекая о своих намерениях, лишь бы не ранить слишком сильно, а в ответ получает не понимание, а надоедливые попытки уцепиться покрепче, прорасти вглубь сорняком, что не вырвать с корнем — можно только оторвать на время, после чего эта колючая дрянь вырастет снова, чтобы в который раз вытрепать все нервы.
Он злится. Так сильно злится, но между строк отчего-то звучит совсем иное.
Услышь меня.
Пойми меня.
Спаси меня.
Пойми меня правильно. Слушай не слова, а то, о чём болит глупая, ничего не понимающая душа. Ибо она запуталась. И никак не может найти дорогу домой. А просить о помощи не привыкла.
И так она скитается, тыняется из угла в угол, не находя себе места, царапая стены, хватается окровавленными руками за прутья решётки, но никто почему-то всё не приходит, чтобы её вызволить. Никто не выпускает её на волю.
И Намджун никак не может с ней справиться.
Не может выпустить.
Он сам себе палач, привратник и самый жестокий надзиратель. Он настолько беспроглядно одинок, что сам себе и раб, и господин, вот только над собой он не имеет никакой власти.
Он сам себе не хозяин. Он
жалок. Жалок настолько, что никак не может понять, каким же образом Чимин купился на настолько откровенную ложь.
Губы хотят прошептать
"отпусти", уже округляются для первой "о", меняются на более уклончивое, но всё равно упрямое
"уходи", но так и не произносят ни звука, пока глава молча смотрит в глаза напротив, пытаясь рассмотреть в них нечто большее, чем их изящный мягкий разрез, покоривший его с первой минуты, но из-за разделяющих их метров, так и не может прочесть в них чувства.
А внутри так холодно.
Так пусто.
И наружу едва не прорывается разрушительное
"останься".
Останься. Я всё решу.
Но Намджун не произносит и этого. Видит бог, или кто или что там за него, — он устал. Не может он ничего решить. У него просто нет сил.
Умные страдают в одиночестве, потому что считают глупым просить о помощи.
Какая ирония.
— Чего я хочу? — Чимин неверяще качает головой. — А ты ничего от меня не хочешь? Ни поговорить, ни, получается, даже просто увидеть?
Намджун закатывает глаза, слишком быстро теряя терпение.
— Зачем ты пришёл? — спрашивает он устало.
Спасибо, что Тэхён догадался демонстративно надеть на уши наушники, а в зале кроме персонала пока особо больше никого и нет.
Это не та сцена, которую он хотел бы демонстрировать гостям.
Чимин, слыша неодобрительный тон его голоса, скрещивает руки на груди, словно защищаясь. Стараясь не дать словам сделать больно, пройти через грудную клетку навылет, оставив на месте входного отверстия некрасиво зияющую дыру с рваными краями.
— Подписать наш контракт. — цедит он, глядя прямо глаза в глаза, будто бросая вызов, будто зная, что Намджун скажет наперёд, но желая проверить, хватит ли наглости.
Намджуну хватит. Хватит за них двоих.
— Я не буду заключать с тобой контракт. — спокойно и терпеливо отчеканил глава, говоря с ним как с маленьким непонятливым ребёнком, ничего не знающем об окружающем его мире.
Ведь, разве это было на самом деле не так?
Чимин оценивающе скользит взглядом по его нарочито расслабленной фигуре, в подчёркнуто сдержанном деловом тоне находя следы неуверенности, а в вальяжной позе — излишнее напряжение мышц. И видит, Намджун знает, он видит, как выстроенный им самим в своей голове, и умышленно подкормленный главой, идеальный образ идёт трещинами, сыпется трухой к его ногам, куда-то туда, куда едва не упало его глупое доверчивое сердце.
В пыль у их ног.
А может и упало? Но нет, за грудиной ведь что-то до сих пор болит, а значит, пока ещё не до конца растоптано.
— Почему? — наконец, спрашивает он, потому что Намджун почему-то больше не стремится ему всё объяснять.
Именно тогда, когда это так необходимо.
Может, потому, что в данном вопросе, в вопросе человеческих чувств, Намджун отнюдь не надёжный источник.
Драконий разрез глаз опасно сужается, что должно было бы вызвать настороженность в собеседнике, но лишь подпитывает упрямство.
Чимин на самом деле не слабак.
Это похвально.
Но как же бесит.
Они оба оказались не теми, кем притворялись друг для друга всё это время.
— Что, если я просто не хочу? — чётко и резко чеканит он, насмехаясь. — Что тогда, Чимин-а? Устроишь сцену? Заплачешь? Побежишь домой, поджав хвост, напоследок громко хлопнув дверью?
Намеренно делает больно. Теперь уже не только по необходимости, но и из интереса.
Сколько ещё выдержит?
Как сильно придётся нажать, прежде чем он отступится?
Чимин на это лишь так же зло усмехается. Наконец чувствует подвох.
— Нет, отчего же? — говорит он спокойно, будто даже позабавленно. — Мы ведь в клубе... — он выдерживает паузу, соблазнительно прикусывая губу, будто раздумывая над вариантами, пока не выбирает тот, что привлекает сейчас больше всего. — Найду того, кто согласится.
Это вызов.
Намджун знает это потому, что собственные ноздри тут же хищно раздуваются от ревности.
Он готов отступиться ради блага Чимина, готов сделать больно сейчас, чтобы не было больнее в будущем.
Готов отпустить.
Но не готов отдать добровольно в чужие руки. Не готов уступить другому то, что в собственных глазах ему видится редчайшей драгоценностью. И Чимин это знает. Поэтому и выглядит донельзя довольным собой.
Глядя на это обычно милое и нежное личико и видя перед собой ехидно усмехающегося демона, он поднимается, порывистым движением заставив стул с жалобным скрипом отскочить на добрый десяток сантиметров назад, и не приглашает — отдаёт короткий рубленый приказ:
— Наверх. Живо.
Но Чимин лишь оглядывается многозначительно на Тэхёна, после чего, нисколько не устрашившись, заявляет:
— С чего бы это? — он вальяжно облокачивается на сцену, выражая явное намерение здесь задержаться. — Говорить ты со мной не хочешь, заключать контракт — тоже, так с чего, прости, я должен исполнять твои приказы?
Руки Намджуна против воли сжимаются в кулаки.
Тэхён, сбросив наушники на шею, теперь внимательно наблюдал за обменом любезностями, получив невербальное приглашение присоединиться к веселью от одного из участников. Маленькое представление между уважаемым главой клуба и ранее известным только по двум появлениям в компании этого самого главы парнишкой, начинало привлекать слишком много излишнего внимания. Пора было с этим заканчивать.
Он надавил сильнее:
— Или идёшь со мной, или выходишь за дверь.
Сразу же после этого ему стоило бы развернуться, и, не теряя достоинства, спокойно уйти. Но он слишком сильно хотел посмотреть, что выберет Чимин, поэтому остался. И это стало его главной ошибкой.
Чимин хмыкнул и, постукивая пальцем по подбородку, сделал вид, будто бы что-то пытается припомнить:
— Как там... — он делает вид, будто бы нужные слова никак не приходят на ум, только чтобы побесить Намджуна ещё сильнее и поглядеть, что будет. — "Сабмиссив может свободно переходить от одного доминанта к другому и всегда волен уйти". — он довольно сощурился в сторону мужчины, словно уже выиграл эту партию. — Твои слова?
Брови Намджуна на мгновение слетаются вместе, разделяемые ровно посередине глубокой морщинкой.
Так чего же, в конце-концов, от него хочет этот маленький дьявол?
— И? — подгоняет глава, теряя остатки терпения.
— И? — передразнивает, сверкая глазами, это бессовестное существо, оборачиваясь к стоящему в глубине сцены Тэхёну. — Господин Тэхён?
Тэхён, охотно отозвавшись на нелепое обращение, тут же приблизился, как по мановению флейты заклинателя змей, присев рядом с Чимином на корточки.
— Да, детка? — они ухмыльнулись друг другу, и Намджун уже не мог быть уверен, что они виделись лишь единожды с того момента, как Намджун представил их друг другу, как и не мог быть уверенным в том, что это не была заранее заготовленная уловка. Вот только, Тэхён в последние недели только и делал, что отирался рядом, и навряд ли бы успел провернуть за его спиной что-то ещё.
Но ладно он... Чимин бы ведь не стал? Или Намджун знает его так же плохо, как Чимин его?
Ещё и тот поцелуй!
Едва ли кто-то услышал бы скрип его зубов, но казалось, что лицо маленького негодника стало лишь довольнее. А вот лицо мужчины напугало бы сейчас любого, но Чимин на него даже не смотрел. Он мягко, застенчиво захихикал, когда Тэхён игриво побудил его продолжать:
— Милашка хочет о чём-то попросить?
И Чимин, всё так же сладко хихикая, прикрыл рот ладошкой, из-за чего обоим мужчинам были видны только блестящие узкие щёлочки с сияющими угольками расширенных зрачков.
Что здесь,
блядь, происходит?
— Станешь моим доминантом?
Бум.
Белки в глазах главы в секунду налились красным. Без лишних слов, прежде, чем Тэхён успел даже раскрыть свой поганый рот, чтобы попытаться ответить, Намджун уже стремглав приблизился к ним обоим. Жёсткий болезненный толчок, пришедшийся аккурат в центр груди, опрокинул наглеца на задницу. В глазах учителя горело явное предупреждение о том, что это — самое малое, что ждёт ученика за эту выходку.
Второго же наглеца Намджун, особо не напрягаясь, отработанным движением закинул себе на плечо.
Любит устраивать сцены?
Хорошо, он её получит.
Теперь все присутствующие, коих было ещё не так уж много в этот час, но за время их короткого милого разговора пусть и незначительно, но прибавилось, увидят, как его тащат на себе через весь клуб, чтобы высказать пару ласковых.
Негодник даже не сопротивляется так, как если бы это действительно было чем-то для него неприятным, унизительным или хотя бы хоть сколько-нибудь неожиданным. Судя по задушенному "ох" и тихому, прерывающемуся из-за грузных шагов главы, смеху, Намджун готов поспорить, что тот очень даже собой доволен, если не сказать, что добивался именно этого, вот только наказать его перед всеми рука не поднимается даже с учетом того, что лишнее внимание Чимина не очень-то и смущает.
Даже с учетом того, что Чимин не указал в листе ограничений запрет на публичность.
Когда Намджун ставит его на ноги в своём кабинете, Чимин, откашлявшись после не самого приятного поднятия по ступеням на чужом плече, нисколько не стесняясь, прошагал по комнате до удобного даже на вид кресла самого главы, и устроился на нём так, будто всегда там был.
Намджун даже не успел ещё найти слова, чтобы обругать его за устроенное в зале представление, согласие на участие в котором не давал, как Чимин, вальяжно закинув ногу на ногу, правильно решив, что действовать нужно быстро, чётко и с расстановкой проговорил:
— А теперь мы поговорим.
И если Намджун и хотел возразить, чисто из желания вернуть себе превосходство, он не стал, услышав короткое и ёмкое:
— Сядь. — сопровождаемое жестом, указывающим на место напротив стола, где, казалось, уже целую вечность назад, в их первую встречу, сидел Чимин сам.
Пришлось со скрипом признать самому себе, что выглядело и звучало это очень даже горячо.
Такой Чимин...
Сколько он ещё преподнесёт ему сюрпризов?
Намджун, не теряя достоинства, сел, ничего не говоря в ответ. Хотя, после того, как он потерял самообладание внизу, перед немногочисленными членами собственного клуба, это выглядело даже смешно.
Но Чимин не смеялся.
— Восемь. — сказал он пресно, что-то листая в телефоне, а затем поднимая на него равнодушный взгляд.
Намджун ничего не ответил, пока не особо понимая, куда клонит это наглое воплощение его сабмиссива.
Необходимость ждать от другого объяснений не была состоянием, в котором Намджун оказывался часто, поэтому, против воли, он почувствовал себя неуютно в собственном кабинете, начиная по-новой из-за этого раздражаться.
Натура доминанта не могла так просто смириться с тем, что кто-то пытался указать ей на совершённые ошибки.
Как будто Намджун и сам не знает.
Но Чимин не дал ему долго вариться в догадках, следом поясняя:
— Столько раз я писал тебе для того, чтобы узнать о твоём самочувствии. Потрудишься сам угадать, сколько раз я получил ответ на этот вопрос? — спросил он, снова возвращаясь к ехидному тону голоса, всё ещё вертя в своей маленькой изящной ручке телефон.
Намджун в очередной раз промолчал, откидываясь на спинку и зеркаля позу собеседника. Виноватым он себя не чувствовал. Ему становилось всё интереснее посмотреть на этого нового, незнакомого ему Чимина повнимательнее, оценить как достойного противника, посчитать, каковы шансы.
Этот деловой тон, которым никогда прежде Чимин с ним не говорил, начинал быстрее разгонять по телу кровь.
Адреналин.
В груди росло острое желание подавить.
Показать место.
— Идём дальше? — учтиво уточнил тот, глядя на своего незадачливого доминанта с ухмылкой.
Пальчики его снова запорхали по экрану, очевидно, снова там что-то разыскивая. Когда телефон развернули экраном к нему, Намджун невольно на пару сантиметров подался навстречу.
Там, рядом с номером его телефона, стояла вполне однозначная цифра неотвеченных вызовов.
В конце-концов, Чимин понял, что его звонки не были пропущены — на них не отвечали намеренно. И Чимин перестал звонить.
Не добившись и на это никакого ответа, кроме выгнутой брови, Чимин цокнул, откидывая мобильный на стол.
— Четыре? — насупившись, возобновил он свою атаку статистическими данными.
— Ну а четыре-то что? — снисходительно подал голос глава, побуждая его продолжать своё весьма увлекательное наступление.
Чимин на это тяжело вздохнул, понимая, что призвать мужчину к совести не получается.
— Четыре раза я просил тебя встретиться за последние три недели. — грустно закончил он. — Так что я не считаю, что ты имеешь право так злиться на меня за то, что я не выдержал, и пришёл без приглашения, особенно учитывая то, что ты сам как-то сказал мне, что всегда для меня свободен.
Намджун устало потёр лицо.
Чего же добивается этот неугомонный?
Всю душу ведь и так уже вынул, чего ещё ему надо?
— Молчишь... — снова тяжко вздохнул сидящий за столом парень, опёршись локтями о столешницу, чтобы после устроить своё миловидное личико в чашке из ладоней.
Как Намджун и ожидал, вся его напускная бравада рассыпалась, как только он понял, что глава не собирается идти у него на поводу, и вестись на такие дешёвые провокации.
— Когда-то ты говорил мне, что очень важно говорить обо всём, что на душе, — напомнил укоризненно Чимин, отнимая ладонь от лица и водя пальчиком по столу. — Или ты имел ввиду, что откровенным должен быть только я? — задал он вполне резонный вопрос. — Не кажется ли это тебе лицемерием?
Едва ли Намджун, проснувшись сегодня ближе ко второй половине дня, чтобы большую часть ночи провести на работе, ожидал, что уже через несколько часов человек, которого он всеми силами старается защитить, заявится к нему без приглашения, чтобы назвать его лицемером.
А Чимин устал ждать от него хоть какой-то реакции, устал смотреть в пустые глаза и искать в них ответа, которого там и в помине нет.
Разделяющий их стол только усиливал тревожное ощущение внезапно пролёгшей между ними пропасти. И сегодня, в благодарность за тысячу ранее сделанных мужчиной шагов ему навстречу, Чимин первым поднялся, чтобы преодолеть разделившую их преграду.
Он обошёл стол, чтобы, опёршись ягодицами на его край с внешней стороны, оказаться прямо напротив Намджуна и потянуться, чтобы взять его руки в свои.
Как и раньше, разница в размерах их рук заставила сердце наполниться нежностью. Что-то внутри, несмотря на обиду, тут же растаяло.
— Ну же... Поговори со мной. — почти отчаянно взмолился он. — Как ты поживаешь? Всё ли хорошо? Как работа? Неужели я не заслуживаю услышать от тебя хоть что-то?
Чимин смотрел на него сверху вниз влажными глазами, и в них больше не светилось яркими лучиками обожание. В них блестели подступающие слёзы.
Трогало ли это что-то внутри Намджуна?
Конечно же да. Иначе бы он не смягчился бы, подав голос:
— У меня всё хорошо. — ровно ответил мужчина, хотя в груди, словно реагируя на замеченную в чужом взгляде влажность, что-то болезненно сжалось. — Ты зря беспокоился. — припечатал он, надеясь на этот раз убедить. — На работе всё тоже замечательно, как видишь.
Он развёл руками, тем самым незаметно освобождая их из хватки вцепившегося в них клещом парня. Он опасался, что участившийся ритм пульса тут же выдаст его.
Но ещё больше он опасался, что холод чужих замёрзших ладоней вынудит его поднести их к губам и, как раньше, согреть.
Не то, чтобы Чимин был настолько глуп, чтобы не понять этого и так.
— Я давно заметил эту твою дурную черту, — не купился на его отговорки Чимин. — Ты говоришь, что всё хорошо, даже если на самом деле это не так, и не даёшь мне и шанса разделить эту тяжесть с тобой, хотя я знаю, что стоит мне пожаловаться хоть на что-то, ты тут же найдешь способ это решить.
Лишившись контакта его больших ладоней, Чимин скрестил руки на груди, будто пытаясь сохранить стремительно ускользающее с кожи чужое тепло.
— Каждый раз, когда я спрашивал у тебя прямо, могу ли я что-то сделать для тебя, ты уходил в отказ, даже если действительно в чём-то нуждался. Так скажи же мне честно, Намджун, — он сделал паузу, чтобы поймать бегающий взгляд мужчины на себе. — Когда на нашем свидании ты говорил мне, что хочешь отношений и вне Темы тоже, ты имел ввиду, что хочешь, чтобы я был твоим партнёром... Или всё же то, что ты на самом деле не считаешь меня равным?
Не считает равным?
А должен?
Разве Намджун не может самостоятельно решить своим проблемы? Или же уровень доверия в паре теперь измеряется количеством собственных проблем, навешанных на шею партнёра?
— Я не считаю тебя ниже себя, ничего из того, что ты мог себе надумать, — мягко возразил он, нашедшись со словами. — Есть вещи, которыми я не люблю делиться. Разве я не имею права, находясь с тобой в отношениях, не посвящать тебя в каждую мелочь?
Не ставит ли это самого Намджуна в уязвимую позицию?
В позицию, в которой Чимин, узнав о его проблемах и страхах, перестанет его уважать.
Начнёт видеть того, кого надо жалеть, вместо того, кому надо подчиняться, доверяя себя.
Чимин неверяще покачал головой.
Невыносимо. Это было равносильно тому, чтобы спорить с упрямым мулом.
Если он был ослёнком, пытающимся стоять на своём, у него не было и шанса на то, чтобы сдвинуть Намджуна с места его ложных убеждений.
— Твоё состояние — это не мелочь. — жёстко припечатал он. — Как твой партнёр, я имею полное право требовать от тебя эту информацию. Только если ты не считаешь это мимолётной интрижкой, судя по тому, как ты посчитал нормальным неделями игнорировать меня без зазрения совести и кормить пустыми обещаниями.
От его прямоты Намджун аж опешил. Давно уже никто не решался его отчитывать. Очень давно.
— Ты слишком высоко себя оцениваешь, если думаешь, что я стал бы так долго возиться с тобой только ради "интрижки", — язвительно отпарировал он, не ожидая, что в момент, когда эти едкие, пропитанные желчью слова сорвутся с его губ, лицо с левой стороны обожжёт хлёсткая пощёчина.
И пусть Чимин категорически не любил причинять другим людям боль, и не вложил в удар почти никакой силы, звук всё равно вышел неожиданно звонким. Как-никак, он был ответственен за то, чтобы уберечь собственное сердце от боли.
— Я буду ждать извинений за это, когда этот твой домдроп пройдёт. — безэмоционально сказал он, потирая зудящую ладонь.
Намджун на это громко, раздражительно рассмеялся.
Чимину было не смешно.
А Намджуну очень сильно захотелось ударить в ответ.
Нет, ему всё же нельзя браться за воспитание брэта. Именно поэтому он всегда выбирал ручных, невинных и неопытных, чтобы воспитать их под себя. Это — безопасная зона. Всё то, где появлялось слишком много эмоций — уже слишком ярко полыхало красным.
Он должен оставаться спокоен.
Но у него к Чимину слишком много.
Слишком сильно.
И это становится разрушительным.
— Ты уже и диагнозы мне ставишь? Домдроп? Что это? — усмехнулся остаточно Намджун, отсмеявшись. — Вычитал в интернете?
— А ты разве был рядом, чтобы самостоятельно и внятно объяснить мне, что с тобой происходит? Сейчас я явно вижу, что не ошибся в догадках. — не повёлся на его издевательский тон Чимин. — Давай, попробуй мне объяснить своё состояние как-то иначе, а я послушаю.
— Домдроп, Чимин — это выдуманное досужими мыслителями от Темы понятие, — противопоставил тут же ему мужчина, только и ожидая момента, чтобы задавить оппонента своими познаниями.
Вот только теперь ничего привлекательного в нём, объясняющем свою точку зрения, для Чимина больше не было.
Не тогда, когда разница в осведомлённости так явно использовалась против него. Хоть Чимин и не мог судить, кто из них прав, он легко мог уловить явное апеллирование удобными фактами со стороны мужчины.
— Других сторон как бы и нет, — упрямо заявил Намджун. — Доминант, теряющий контроль, доминантом не является по определению. И неважно, от положительных эмоций или от отрицательных. Он просто неуравновешенный садист. Если во время экшена он поддаётся эмоциям — он элементарно опасен.
— Так вот, в чём проблема! — отшатнулся Чимин. — Ты всё-таки жалеешь!
Ещё тогда, в своей квартире, когда Намджун вдруг заговорил о том, что совершил ошибку, Чимин уже почувствовал, что он "сливается".
И не ошибся.
Намджун, который постоянно повторял, что стоит Чимину стать его, он его уже никогда не отпустит, при первых же сложностях был готов бежать с поля боя, сверкая пятками.
И Чимин, который глубине души всегда желал именно этого, так легко повёлся на эти красивые слова.
Потому что они задели что-то внутри. Ту нужду, которую он сам в себе не замечал.
Для него это были не просто слова.
Поэтому Чимин им поверил. Хотя и предчувствовал, что обожжётся. Слишком уж идеально всё было.
— Хорошо.
Хорошо. — Чимин сглотнул колючий комок в горле, чтобы голос дрожал не так сильно. — Я понял, ты не хочешь продолжать. И раз я не имею права настаивать, тогда я жду объяснений. Хотя бы об этом я могу попросить?
И это Чимин ещё думал, что он Намджуну не подойдёт.
И это Намджун оставил лазейку, назвав их первую сессию пробной, в расчёте на то, что Чимин будет тем, кто после неё откажется от договора.
Какая же всё-таки глупость.
Как странно всё перевернулось.
Намджун, не в силах смотреть ему в глаза, поднялся, чтобы отойти к окну — хоть куда — лишь бы не видеть момент, когда с этих красивых глаз сорвутся первые слёзы.
Но он не рассчитал, что поднявшись, окажется слишком близко к сидящему перед ним Чимину.
И, поднявшись, не сможет устоять перед тем, чтобы в последний раз прижать его к себе, позволяя укрыться.
Он оказался таким паршивым доминантом. Хотя всеми силами пытался стать идеальным. Жаль, что не всё всегда складывается так, как желаешь.
Над некоторыми вещами люди не властны.
И только почувствовав на своей спине ответные объятия, и ощутив, как чужое горячее дыхание обожгло кожу у шеи, потому что Чимин, для того, чтобы прижаться поближе, поднялся на цыпочки, он осознал, что это был первый раз за сегодня, когда они касались друг друга добровольно и так открыто.
А ведь раньше их было друг от друга не оторвать.
Они жались друг к другу, как разноимённые полюса магнитов, не в силах преодолеть силу притяжения, чтобы отпустить.
Так жадно. Так отчаянно.
И как он мог так легко всё испортить?
Идиот.
Последний предел — момент, когда нужно остановиться и подумать об этом. Подумать о том, стоит ли мимолётная разрядка потенциально длительной и прочной связи.
Ставки были как никогда высоки.
Намджун не остановился.
Потому что слишком сильно поддался эмоциям и уже не мог повернуть назад.
И всё ехидство будто волной смыло. Он не причинял меньшую боль, чтобы избежать большей — он своими же руками, слово за словом, хладнокровно линчевал человека, нанося порез за порезом, злясь, что тот после каждой раны всё ещё продолжает о нём заботиться.
Намджун зажмурился, чувствуя, как противно печёт в уголках глаз.
Он уткнулся носом в чужую макушку, вдыхая запах. И почему-то именно это, а не поцелуи, не вид обнажённого тела, и даже не прикосновение к самым сокровенным местам, показалось ему самым интимным, таким, на которое он не может даже претендовать, но вот он здесь, снова берёт то, что ему не причитается.
— Мы столько говорили с тобой об этом. — покаянно зашептал он, сжимая в своих руках человека, что вскоре неизбежно уйдёт. Это уже вопрос решённый. Осталось лишь предоставить ещё один повод. — Я буквально тебя убеждал. Я так хотел чтобы ты мне доверился. — его шёпот стал сбивчивым, неровным, будто бы он опасался, что Чимин его даже не дослушает. — Я даже не думал о том, что стану тем, кто это доверие между нами разрушит.
Но Чимин, сжав в кулаках кофту на его боках, отчаянно замотал головой, выпутываясь из его рук.
— Но мне ведь понравилось, — сказал он срывающимся голосом. Намджун отпустил его, думая, что Чимин отстранится, чтобы уйти, но вместо этого тот поднял руки, чтобы заключить в чашу из ладоней его лицо. — Мне кажется, это именно то, что я искал. — шептал он убеждённо, но Намджун никак не мог позволить себе в это поверить. Ведь если так, то всё ещё хуже, чем он предполагал. — Это ощущалось правильно. Я делал то, что хотел, и так, как было приятно моему доминанту, — Намджун думал, что это ладони Чимина были настолько влажными, но это было не так. — Разве это плохо?
Чимин был таким нежным.
Его маленький храбрый сабмиссив.
Поправка: уже совсем не его.
Намджун поднял глаза к потолку, часто-часто моргая, но Чимин и без того уже всё увидел.
— Я хотел продолжать. — с нажимом продолжил он, надеясь достучаться до главы в момент слабости, убедить. — Может, немного испугался в конце. Но не за себя, а за тебя. Ты задолжал мне объяснение, Намджун.
Вот только Намджун уже давно знал, что он должен сделать.
Поэтому он поднял руки от чужой талии, чтобы отнять его ладони от своего бесстыжего лица, ведь оно не заслуживало такой нежности, такого тепла, такого принятия. Это лицо заслуживало ещё хотя бы пару хлёстких ударов.
Он сжал эти маленькие ладошки в своих больших руках, совсем как раньше, совсем как хотел, целуя костяшки слишком порывисто, слишком отчаянно, чтобы это не выглядело искренне.
— Это слишком опасно, мой птенчик.
Я такой идиот, прости, я не знаю, как это исправить.
— И первая сессия в этом плане очень показательна. Чаще всего, Сабы и Домы расходятся, потому что не подходят друг другу, — он так старался объяснить теперь так, чтобы не ранить, — Но иногда так случается, что они подходят друг другу слишком сильно. До той степени, когда это становится уже губительно, — но с треском проваливался, видя непонимание и боль в глазах, в которые так сильно влюбился, что не мог заставить себя не смотреть.
Чимин, качая головой, как сломанная игрушка, попытался вырвать свои руки, но Намджун не дался, прижимаясь к ним мокрой щекой.
Это он был виноват в том, что в глазах Чимина стояли слёзы.
— И если не остановиться сразу... — он едва мог говорить, так сильно чужая боль отдавалась в нём самом. — То потом будет только хуже. Это как наркотик. Ни один наркоман не приходит за дозой, потому что добровольно решает, что она ему нужна. — сказал он, отпуская наконец его руки, чтобы позволить уйти. — Это зависимость.
Чимин яростно вытер своё лицо рукавами толстовки, не заботясь о том, что на них останутся влажные пятна.
— Мы зависимы. — закончил Намджун, тоже вытирая рукой лицо. — И мы разрушим друг друга.
Боже, какая глупость.
Чимин отошёл к тумбочке, чтобы налить себе из чайника воды. Он намеренно не стал искать вторую чашку, воспользовавшись кружкой мужчины. Чтобы хоть так оставить свой след. Не дать о себе так просто забыть.
Заставить о себе думать.
Как будто это было так просто — его забыть.
— Но неужели мы не сможем придумать какой-то выход? Ты ведь всё про Тему знаешь.. — сказал он, стараясь приободрить Намджуна. Найти хоть какой-то выход. Вот только выходов не было. — Кто, если не ты, найдёт решение?
Намджун без сил рухнул на диван.
— В том-то и дело, Чимин, — сказал он, устало прикрывая глаза. — Я совсем не идеален. Я не тот, кем ты меня считаешь.
Для Чимина отказ от борьбы не означал единовременное поражение.
Хуже.
Он означал трусость.
Малодушие.
— Штука в том, что большинство людей подсознательно полагают, будто за всяким принуждением стоят гарантии. В первую очередь, гарантии безопасности. — Намджун продолжал говорить, но Чимин уже не хотел его слушать. Всё что последует дальше - оправдания. — И потому не только соглашаются на принуждение, но и хотят его, добиваются, ищут и находят, а получив вожделенное принуждение для себя, начинают требовать, или, как минимум, пассивно желать его постоянно.
Намджун сделал паузу, говоря всё это даже не глядя на него. Чимин хорошо это видел, потому что снова присел на его кресло, не желая подходить слишком близко.
Взгляд его хаотично бегал по столу.
Слишком легко было представить, как Намджун сидит здесь каждый день, разбираясь с делами клуба, заключая контракты, собеседуя доминантов, предлагая тесты на совместимость сабмиссивам.
Со сколькими из них после Намджун оказывается в одной комнате для практик?
Ему уже было всё равно. Даже на то, со сколькими он будет после. Потому что следом звучит добивающее:
— Но знаешь, в чём тут дело? Это всё добровольно. А я больше с тобой не хочу.
Чимин, глядя на пустые бланки, наконец цепляет взглядом свой. В нём же лежит вложенный лист договора.
Значит, всё же думал о нём. Пытался принять решение. Взвешивал. Но всё же, чаша весов опустилась, в конце-концов, не в его пользу.
Чимин смотрит на высчитанные программой проценты совместимости с доминантами. Он отсекает всех, с кем незнаком, и без них остаются только две строчки, что его интересуют.
Ким Намджун — 86%, Ким Тэхён — 28%.
Восемьдесят шесть.
—
Восемьдесят шесть. — шепчет он, прежде чем закрыть бланк, не особо стараясь положить всё так же как было. Пусть Намджун знает, что он видел. Дальше он говорит уже громко, чтобы мужчина, не напрягаясь, услышал. — Ты сказал, что сделаешь всё, чтобы я не захотел больше уходить, после того, как я вернулся в твой клуб. Вернулся к тебе. И после того, как ты это сделал, сделал всё, после чего я не могу перестать думать о тебе, не могу перестать представлять
нас, не могу вернуться к своей обычной жизни, ты говоришь мне, что больше меня не хочешь?
Его слова звучали хуже, чем ощущалась пощёчина.
— Ты такой врун, Ким Намджун. Ты
трус.
Он знал, что когда выйдет за дверь — всё уже будет кончено.
Их романтические отношения не работали, потому что всё, что их объединяло — это интерес к Теме.
Намджун не пустил его глубже.
И как только в Теме появились ошибки — отношения начали рушиться, потому что их, как таковых, и не было.
— Ты дал мне всё, чего мне не хватало и теперь хочешь это забрать? — он горько рассмеялся. — Ты и правда эгоист, Ким Намджун.
Он поднялся, а затем прошагал до дивана, опускаясь перед лицом мужчины на корточки. Намджун даже не открыл глаза.
Стыдно. Конечно, ему было стыдно.
— Ты думаешь, я это в тебе не видел? — спросил он, глядя на слегка отросшие за три недели волосы, на расчерченный мелкими морщинками лоб, на нахмуренные брови. — Я что, по-твоему, совсем дурак? — допытывался он, хотя в голосе не было больше желчи.
Только сожаление от понимания, что мужчина, с которым он так отчаянно желал остаться, позволит всему между ними закончиться так глупо и так быстро.
— Я замечал это. Эти слова уже звучали между нами и раньше. И в тот раз меня это не напугало, — он протянул руку, чтобы пальцем разгладить морщинку, разделяющую брови, провести по ровному носу, будто прощаясь. — Меня поразило то, что это не красивые слова, не прихоть и не блажь. Это действительно идёт из сердца. Ты действительно хочешь присвоить меня себе.
Хотел.
Ему пришлось ненадолго прервать свой путь, чтобы стереть со знакомого до последней чёрточки лица выкатившуюся слезинку, успев поймать её у виска.
— А теперь ты просто от меня отказываешься. Как отказывался каждый до тебя. — глядя на эти губы, что раньше целовали его так исступленно, ему и самому хотелось снова расплакаться. — Я рассказывал тебе об этом не просто так. Я действительно готов был стерпеть от тебя всё что угодно, только не это.
Только не это.
Он накрыл большим пальцем красиво изогнутые губы, погладив подушечкой пухлую нижнюю. Почувствовав, что этого недостаточно, он опустился на колени, чтобы иметь возможность наклониться, и накрыть её своими губами.
Намджун, застигнутый этим врасплох, распахнул глаза. И Чимин, глядя в них, как и прежде, видел в них целый мир. Даже если на самом деле в них отражался он сам, разбитый и выпотрошенный.
— Не то, что рано или поздно ты, как и все остальные, меня бросишь, — он хрипло засмеялся, запоздало поняв, что за смехом в таком состоянии легко подступят рыдания. — В нашем случае, получается, рано, да?
Когда Намджун порывисто сел, чтобы ухватить его и прижать к себе, Чимин уклонился, плюхнувшись на задницу, продолжив неуклюжие попытки посмеяться над всей этой глупой ситуацией, вот только от каждого лающего смешка, Намджуну становилось только хуже.
— Зрелый мужчина, хах? — Чимин снова начал тереть рукавами лицо, будто вымещая на этом свою злость, и даже не понимая этого. — Я думал, раз ты настолько старше, чем все, кто был у меня до тебя, то ты будешь умнее, — его щёки уже стали красными, но лицо так и не стало сухим. — Что ты не поступишь так со мной.
На душе было гадко. При виде разбитого состояния Чимина становилось только гаже.
Разве это — то, чего он добивался?
Малая боль вместо большой боли? — самое его большое заблуждение.
Вот только, отступать уже было слишком поздно. Чимин больше не шёл доверчиво ему в руки. Не давал к себе прикасаться.
Даже, чтобы в последний раз утешить.
— И знаешь, что самое глупое? — он поднялся, словно автоматически отряхиваясь, и резкими дёргаными движениями оправил на себе толстовку. — Я восхищался твоим умом, а на деле ты оказался таким же идиотом, как и все, — он накинул обратно куртку, выправив наружу капюшон худи, чтобы набросить его себе на голову. —
Боже, я такой глупый. Забудь.
Последнее, что он сделал — забрал со стола оставленный на нём телефон.
— Не пиши мне и не звони, как ты и собирался. Я больше не хочу тебя видеть.
Хлопнула дверь.
Намджун устало прикрыл глаза. А через минуту, осознав, что обратно Чимин не вернётся, он разрыдался. Впервые за столько лет.
Ему больше не у кого было просить совета.
Он сам по себе.
И он не успел даже ответить на поцелуй, теперь уже зная, что он был последним.
