the utmost limit

***

[ — Ты пришёл.

— Ты же прислал приглашение.

— Теперь ты со мной не разговариваешь?

— У нас с тобой теперь плохо получается говорить.

— Если бы я знал, что такое любовь,

я бы сказал, что полюбил тебя с первого взгляда. ]

      — А теперь ты просто от меня отказываешься. Как отказывался каждый до тебя. — глядя на эти губы, что раньше целовали его так исступлённо, ему и самому хотелось снова расплакаться. — Я рассказывал тебе об этом не просто так. Я действительно готов был стерпеть от тебя всё что угодно, только не это.       Только не это.       Он накрыл большим пальцем красиво изогнутые губы, погладив подушечкой пухлую нижнюю. Почувствовав, что этого недостаточно, он опустился на колени, чтобы иметь возможность наклониться, и накрыть её своими губами.       Намджун, застигнутый этим врасплох, распахнул глаза. И Чимин, глядя в них, как и прежде, видел в них целый мир. Даже если на самом деле в них отражался он сам, разбитый и выпотрошенный.       — Не то, что рано или поздно ты, как и все остальные, меня бросишь, — он хрипло засмеялся, запоздало поняв, что за смехом в таком состоянии легко подступят рыдания. — В нашем случае, получается, рано, да?       Когда Намджун порывисто сел, чтобы ухватить его и прижать к себе, Чимин уклонился, плюхнувшись на задницу, продолжив неуклюжие попытки посмеяться над всей этой глупой ситуацией, вот только от каждого лающего смешка, Намджуну становилось только хуже.       — Зрелый мужчина, хах? — Чимин снова начал тереть рукавами лицо, будто вымещая на этом свою злость, и даже не понимая этого. — Я думал, раз ты настолько старше, чем все, кто был у меня до тебя, то ты будешь умнее, — его щёки уже стали красными, но лицо так и не стало сухим. — Что ты не поступишь так со мной.       На душе было гадко. При виде разбитого состояния Чимина становилось только гаже.       Разве это — то, чего он добивался?       Малая боль вместо большой боли? — самое его большое заблуждение.       Вот только, отступать уже было слишком поздно. Чимин больше не шёл доверчиво ему в руки. Не давал к себе прикасаться.       Даже, чтобы в последний раз утешить.       — И знаешь, что самое глупое? — он поднялся, словно автоматически отряхиваясь, и резкими дёргаными движениями оправил на себе толстовку. — Я восхищался твоим умом, а на деле ты оказался таким же идиотом, как и все, — он накинул обратно куртку, выправив наружу капюшон худи, чтобы набросить его себе на голову. — Боже, я такой глупый. Забудь.       Последнее, что он сделал — забрал со стола оставленный на нём телефон.       — Не пиши мне и не звони, как ты и собирался. Я больше не хочу тебя видеть.       Хлопнула дверь.       Намджун устало прикрыл глаза. А через минуту, осознав, что обратно Чимин не вернётся, он разрыдался. Впервые за столько лет.       Ему больше не у кого было просить совета.       Он сам по себе.       И он не успел даже ответить на поцелуй, теперь уже зная, что он был последним.       Во вторник вечером он слышит звонок в дверь и пугается. Никого ведь не ждал.       Ожидающему под дверью курьеру повезло, что он чудом оказался так вовремя дома — собирался на встречу с друзьями. Никакого предварительного звонка или сообщения не было. Курьер, молодой парень примерно его возраста, тоже не знал деталей, только попросил расписаться в получении дрожащей рукой и тут же сбежал по ступенькам вниз.       Чимин поднял на руки увесистую коробку и захлопнул за собой дверь.       Открывать решил на кухне. Пришлось сбросить друзьям сообщение о том, что задержится. Оставить загадочную посылку до своего возвращения нераспечатанной, и не узнать, от кого она, казалось кощунством для его любопытной стороны.       На карточке, приклеенной сверху, был указан его домашний адрес и номер телефона. Его же фамилия. Ошибки быть не может — посылка действительно предназначалась ему. И никаких обратных координат. Даже имени.       Получается, отправитель хорошо его знает. И не хотел, чтобы посылка отправилась к нему назад, раз не указал своих данных.       Чимину почему-то в голову приходит только один человек, подходящий под это описание, достаточно старомодный, чтобы провернуть такое.       Он разрезает скотч, держащий створки коробки кухонным ножом и приоткрывает её с опаской. Ничего страшного из неё не вылетает, да и пахнет, вроде как, нормально.       Тогда Чимин осторожно заглядывает внутрь.       А там оказывается совсем не то, что он ожидает увидеть.       Шуршащая упаковка закрывает собой небольшую деревянную шкатулку. Внутри лежит полоска ткани в два пальца шириной и цепочка. Всё это напоминает ему украшение.       Это похоже на… Чокер?       Красная бархатная ткань оканчивается с двух сторон увесистыми металлическими кольцами. Материал похож на мягкую выделанную и окрашенную кожу. По бокам расположены вензеля из такого же золотистого металла, что и колечки.       Оказывается, цепочка нужна для того, чтобы смыкать украшение на шее, пропуская её через колечки и закрывая замочек.       Оказывается, это не просто украшение. Чимин понимает это, как только обнаруживает на дне шкатулки под всем этим записку.

«Я не прошу у тебя прощения таким образом.

Знаю, что это было бы слишком просто.

Ты заслуживаешь гораздо большего.

Поэтому — это лишь способ попросить

о возможности всё исправить между нами.

Я приму любое твоё решение так же,

как ты принял моё, хоть мы оба знали,

что оно было неправильным.

Я буду безропотно ждать тебя в эту пятницу вечером,

и в любой другой день.

Твоё приглашение и все детали в конверте.

Этот ошейник ты можешь снять и надеть

в любой момент,

когда будешь чувствовать в этом необходимость.

После, когда станешь моим,

если ты всё ещё этого хочешь,

такого выбора у тебя уже не будет».

      — Какой наглец… — шепчет Чимин, поглаживая буквы пальцами.       Проверяя качество кожи, он прикладывает ошейник к шее и красуется перед зеркалом, представляя, как Намджун помогает ему застегнуть его своими длинными нежными пальцами.       Но этого не будет. Ошейник Чимин будет надевать сам.       Таков уговор.       Он с ним согласен.       Конверт обнаруживается в коробке сбоку. Внутри, и правда, лежит официальное приглашение на тематический вечер, адресованное ему, как свободному сабмиссиву. На вкус Чимина, выглядит слишком пафосно со всеми этими серебряного цвета вензелями на чёрной матированной карточке.       Беглого взгляда хватило для того. чтобы вычленить наиболее важную информацию.       Вечер ДС тематики, основные атрибуты: строгий костюм и ошейник. Вход после восьми вечера.       Так-так. Вслед за вечером с друзьями, похоже, последует шоппинг. Чёрта с два Чимин придёт туда ещё раз, одетый как серая мышка и не произведёт фурор.       И хоть интересует его внимание всего одного человека, никогда не помешает быть во всеоружии.       Остальное место в посылке занимала ещё одна коробка. Эта уже из магазина техники, достаточно увесистая, и Чимин сразу понял, что это: автоматическая кормушка для его кота. Сверху к крышке был приклеен стикер с надписью:

«Чтобы ты больше не переживал,

что Бобо голоден, пока тебя нет дома».

      Чимин распаковал её и фыркнул, когда Бобо тут же полез её обнюхивать, будто уже зная, для чего она:       — Предатель, — укоряет он любимца, который видел мужчину лишь раз, а уже принимает от него подарки.       Чимин старается не думать о том, что поступает так же. Сам недалеко ушёл от своего кота.       И только после, уже разобравшись с подключением кормушки и покормив Бобо, Чимин, собираясь выбросить ненужную больше упаковку, на дне коробки замечает кое-что ещё: распечатанное фото из общего зала — явно стоп-кадр с записи камеры видеонаблюдения. Качество оставляет желать лучшего, замыленности снимку добавляет ещё и дымка, выпущенная дым-машиной, но Чимин без труда узнаёт тот вечер и тот момент. Видно зрительный зал и пятно сцены. А чуть повыше, в пятнышке света в двух маленьких фигурках он узнаёт целующихся на балконе себя и Намджуна.       Фото подписано с обратной стороны чёрной ручкой:

«Давай сделаем несколько шагов назад?

Убавим ставки.

Я не хочу забывать то, что было.

И не хочу тебя потерять. Я так хочу узнать тебя заново».

***

      Чимин не торопился. Пришёл к девяти. В приглашении было указано ровно на час раньше.       Намджун так его обидел, а потом прислал ему подарок, не мог же он действительно ожидать, что Чимин прибежит по первому же его зову, ещё и вовремя?       Прибежит. Но, конечно, оставит за собой последнее слово.       Так он себе пообещал, когда заходил в эти двери в четвёртый раз.       В этот раз всё было организовано совсем по-другому. Одетый во фрак охранник проверил его приглашение на входе и чопорным жестом пригласил пройти внутрь. У дверей его тут же подхватил распорядитель и провёл в гардероб, чтобы у него забрали верхнюю одежду. Чимин бы справился и сам, но знал, что должен следовать этикету. Если так сегодня нужно — он будет играть по правилам. До поры до времени.       Распорядитель сообщил, что ему следует дождаться сопровождающего его доминанта, прежде чем войти в зал, вежливо попрощался и исчез из поля зрения.       Он остался один, но не страшился этого. В проходной уже никого не было — все давно прошли в общий зал. Только он один имел наглость заставить пригласившего его доминанта ждать так долго.       Чимин неспешно поправил чуть растрепавшуюся по пути из машины такси ко входу в здание укладку в огромном зеркале почти во всю стену, обрамлённом вычурной лепниной по краям, и ещё раз оценил свой внешний вид, оставаясь полностью удовлетворённым увиденным.       Двери, ведущие в общий зал, наконец, распахнулись, и к нему приблизился доминант, которого уже оповестили о том, что он прибыл. Чимину лишь жаль, что он не мог увидеть, как именно это было.       Как выглядел глава, пока общий зал его клуба наполнялся гостями.       Как он держал лицо, пока встречал пару за парой у дверей, сам при этом находясь там один.       Чимин прибыл последним из списка приглашённых и был сверх меры доволен этим. Ведь вход на этот вечер был открыт только в паре.       Чимин был парой хозяина вечера. И имел наглость прийти позже всех.       Именно это Намджун и увидел в его дьявольской улыбке, выглядящей слишком уж сладко для того, на какой ноте они расстались в последний раз, как только к нему подошёл.       Считал ли он минуты?       Гадал, придёт ли он вообще?       Отчаялся ли или же собирался стойко ждать до последнего, не теряя надежды?       Так ведь он написал в своём письме.       Чимину столько всего хотелось узнать, но он ничего не сказал.       Двери в общий зал всё ещё были открыты. Они закроются теперь только тогда, когда последняя пара войдёт в зал и объявит начало вечера.       Чимин должен был поприветствовать его первым, но упрямо молчал.       Весь зал затих, надеясь услышать, о чём будут говорить при встрече устроивший переполох сабмиссив и глава клуба, прождавший его целый час.       Ведь этим жестом он показал не свой недостаток воспитания, а то, чего стоит воспитание главного авторитета для всех присутствующих здесь. Всем было, мягко говоря, любопытно, как именно Намджун отреагирует на такой откровенный удар по своему статусу.       В зале свет был приглушён, а в приёмной горел ярко, поэтому для ожидающих их появления гостей две их фигуры, должно быть, выглядели как на сцене театра. Чимин так себя и ощущал. Но его не меньше интересовало, что Намджун сделает.       И тогда Намджун разрушил между ними тишину первым, теряя в глазах публики ещё больше баллов.       Он не обругал его, не заставил извиняться, не сделал замечания, не приструнил даже взглядом.       Он просто тихо и нежно произнёс:       — Ты пришёл.       Его голос не звучал подчёркнуто ровно, не так, будто его вообще волновало то, что у их разговора есть свидетели.       Глупое сердце Чимина тут же пропустило удар.       Намджун выглядел слишком родным и поверженным, чтобы ему не ответить.       — Ты же прислал приглашение, — просто и честно ответил он, стараясь, чтобы его собственный голос не дрогнул.       И только тогда он поклонился своему доминанту, опуская глаза.       Намджун принял его поклон снисходительным кивком головы, соответствующим принятому на вечере порядку.       Повисла пауза.       Оба знали — после этого вечера им неизбежно придётся поговорить.       А пока они должны красиво и со вкусом отыграть свои роли. Кто же знал, что Чимин в этом мастер.       Намджун достал из внутреннего кармана пиджака цепочку с карабином. Чимин послушно подставил для него свою шею.       Мужчина не сразу убрал свою руку после раздавшегося практически в абсолютной тишине, нехарактерной для такого количества человек, присутствующих в зале, щелчка — сначала просунул пальцы под красующийся на Чимине ошейник, хотя это и было явно лишним — тот затянется сам, если Чимин зазевается, и не будет поспевать на своим доминантом.       Чимин знал, что Намджун просто отчаянно хотел найти причину прикоснуться к нему.       Ведь он так очевиден.       И только когда Намджун отступил на шаг, разворачиваясь лицом ко входу, Чимин смог разглядеть украдкой надпись на карабине.       К. Н.       Это было самым лучшим, самым незаметным и продуманным знаком, который вообще мужчина мог ему дать. На ошейнике не было никаких опознавательных знаков. Только на поводке было указано имя его Господина.       Это могло означать только то, что сам по себе, даже в ошейнике, Чимин свободен.       Его держит только цепь, связывающая их в один, зависящий друг от друга организм, показывающая, что хотя бы на этот вечер, они будут находиться на расстоянии не более двух шагов. Один всё время будет следовать за другим. Неизбежно.       И если Намджун снимет с него цепь, Чимин будет волен дать любому другому доминанту закрепить свой поводок на том ошейнике, что он сам же ему подарил.       Как и обещал, он убавил ставки.       Не обладать, но закреплять за собой право вести.       Когда Намджун размеренным шагом двинулся к распахнутым для них дверям, Чимин лишь гордо поднял голову, и, сохраняя достоинство, послушно зашагал за ним, так явно показывая всем, что это для него не знак ограничения его свободы, не то, чего следовало бы стыдиться.       Это знак того, что он победил.       Ведь когда Чимин сделал несколько шагов назад, разочаровавшись в нём, Намджун нашёл в себе силы отбросить гордыню и преодолеть разделяющие их шаги самому.       Потому что Чимин его об этом попросил.       Потому что он знал, что иначе Чимин к нему не вернётся.       И теперь его ошейник — не знак слепого, похотливого желания угодить. Это знак того, что он служит тому, кого уважает, не поступаясь при этом собственной гордостью.       Чимин победил.       Но Намджун при этом не проиграл. Ведь именно он — тот, кто заполучил драгоценнейший приз.       Как же они пришли к этому? Было сложно, Намджун скрывать не станет.

***

      Восьмое марта он запомнит навсегда как день их первой сессии. Так же, как девятое февраля навсегда останется в памяти как дата их знакомства.       Проходит всего лишь один холодный месяц, прежде чем всё между ними так сильно и безвозвратно испортилось. И в их отношениях пролёг необратимый процесс обледенения.       Не этого ли он боялся, когда впервые почувствовал не скупой интерес, достаточный для того, чтобы провести с человеком одну или парочку совместных сессий, а чувство глубокого душевного родства?       Он знал, что обязательно всё испортит.       Он чувствовал себя так, будто на теле образуется морозная корка, превращающая выстывающее нутро вместе с лёгкими в ледяное острое крошево, ссыпающееся ему в живот.       Намджун знает это чувство.       Слишком хорошо помнит, что чувствовал себя так же после него.       Он ведёт машину домой, едет слишком медленно даже для городского ограничения скорости, но не может пересилить себя и прибавить газу — руки слишком сильно дрожат, некрепко сжимая руль. Ноги кажутся ватными.       Сзади периодически сигналят. Намджун не вписывается в скорость потока, вызывая сзади себя громкие возмущения. Уши от кажущегося слишком громким звука закладывает. Он не знает, сигналят ли ему единожды или преднамеренно едут за ним, перманентно нажимая на клаксон. Мерзкий звук в голове звучит как будто на репите, отвлекая от дороги.       Он выруливает на обочину какой-то пустынной улицы спального района и даёт по тормозам.       Едва успевает открыть дверь и наклониться — его выворачивает на мёрзлую землю. Рвота бьёт судорожными спазмами — сначала остатки ужина, потом желчь, потом просто мучительные сокращения пустого желудка.       Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном. Руки дрожали. Должно быть, трясло его всего. Он опустился обратно в кресло, захлопнул дверь и не сразу нашёл кнопку, чтобы опустить стекло, а когда нашёл, то опустил его сразу полностью, до самого конца. Воздуха всё равно не хватало.       Всё происходит так быстро. Он даже не чувствовал, что его тошнило, до тех пор, пока не остановился. Только видел, как странно расплывались фонари перед глазами и как тяжело было не пропустить нужный поворот.       Горло саднило.       Чувство беспорядочного сжатия в грудной клетке казалось болезненно знакомым. В машине, как назло, не оказалось даже бутылки воды.       Зато были давным-давно забытые сигареты.       Плохое решение — от них затошнило только сильнее. Не зря он, получается, бросил. Но зато дыхание пришло в норму.       Не от того, что он этим наслаждается или табак действительно имеет какие-то чудодейственные свойства, кроме быстрого привыкания.       Медленная затяжка — медленный выдох.       Вот и вся магия.       Лёгкие перестают сжиматься так, будто всё это расстояние он пробежал, а не проехал на машине.       Свитшот пришлось снять — но футболка на спине всё равно липла от холодного пота. На улице для начала марта была соответствующая погода. Его верхняя одежда, по дурной привычке, лежала на заднем сидении. На улице до сих пор по ночам стоял мороз, но ему было жарко.       Поэтому, он даже не удивляется, когда после выясняется, в добавок ко всему, что он заболевает. Правда, он не понимает этого сразу — не помнит даже, что было между выкуренной сигаретой и тем, что проснулся он каким-то чудом в своей постели следующим утром, хотя чётко помнил, что перед этим заблудился и не мог выехать на нужный поворот к своему дому.       Он решил, что это запоздавший отходняк от слишком интенсивной сессии. Типичный дроп, он слышал про такие. Даже чувствовал на себе однажды. Но дроп не длился столько. Он не был таким в тот, первый раз. Да — его тоже рвало, мучали навязчивые мысли, но не было всего остального, что было сейчас.       Не поднималась температура, а в голове не стучало так сильно, что он не мог сфокусироваться даже на собственных мыслях.       Или за прошедшие годы он успел забыть, как это ощущалось?       Мышцы ныли весь день, голова не переставала пульсировать даже после выпитого обезбола, и он списывал это на последствия сессии, домспейса, слишком сильного всплеска гормонов, и не хотел признавать, что причина может быть в чём-то ещё.       Весь день он провёл, как в своём самом страшном кошмаре — в воспоминаниях о своей худшей сессии и первой сессии с Чимином. Да, самого страшного не случилось. Но то, насколько эта грань пролегла в этот раз близко, пугало так сильно, как не напугала бы в действительности совершённая ошибка.       Он ничего не ел — ещё несколько раз его рвало, и он даже перестал в какой-то момент уходить из ванной, потому что сил ходить уже не оставалось. Конечности немели, будто даже кровь больше не имела желания в нём циркулировать, презирая саму его суть. Он мог только пить мелкими глотками воду. Он пил, на несколько минут прислонялся звенящей головой к холодному бортику ванной, пока комната не прекращала вращаться под прикрытыми веками. Ловил обрывки каких-то навязчивых мыслей, явно ранее уже не раз посещавших его мозг, а затем двигался обратно к открытому унитазу, потому что не мог удержать внутри даже воду.       От боли.       От отвращения к себе.       От ужаса из-за преследующих его годами в моменты слабости кошмаров.       Только в понедельник, проснувшись в обед от своего будильника, оповещающего его о том, что пора собираться на работу, он понял, что не может даже встать.       Что в аптечке не осталось ни одной таблетки обезбола, а он не помнит, когда он закончился, и сколько таблеток он уже выпил. Что пустой желудок крутит в спазмах, голова так и не перестаёт болеть, будто кто-то водит раскалённым гвоздём по извилинам, и даже позвонить ему за помощью некому.       Чимин не захочет его видеть.       Намджун не хочет, чтобы он видел его таким.       Никого из знакомых беспокоить и нагружать собой не хочется. Остаётся Тэхён, вот только он вместо него отдувается в самые загруженные дни в клубе. Он бы вызвал курьера с таблетками из аптеки, но чувствует, что на этот раз с ним действительно что-то сильно не так.       И нужных таблеток от этого «не так» он не знает.       Приходится вызывать врача. Он чувствует себя настолько жалким, провинившимся, что может думать только о том, что недостоин этой помощи. Даже когда врач скорой говорит ему что-то о необходимой госпитализации для более точного обследования, он поначалу сопротивляется. Ему не оставляют выбора, поэтому вскоре он оказывается в приёмном отделении. И когда лечащий врач после проведённых исследований ставит ему подозрение на вирусный миокардит с аутоимунным компонентом, и почти упрекает его в том, что он был в шаге от отёка лёгких, Намджун принимает это спокойно.       Врач выглядит так, будто видит подобное не впервые. Наверное, так и есть. Наверное, он осуждает его за такое халатное отношение к своему здоровью.       Он говорит, что стресс и переохлаждение дали осложнение. Что ему стоило подождать ещё немного, и он бы отправился прямиком в реанимацию, а не в обычную палату.       Намджун может думать только о том, что он всё это заслужил.       Диагноз подтверждается.       Первая попытка встать заканчивается обмороком. Врач назначает ему капельницу с поляризирующей смесью из глюкозы, инсулина и калия.       Намджун, придя в себя, думает, что это его наказание за то, что перешёл грань. За то, что позволил себе требовать от своего саба слишком много.       Следующие десять дней он проводит в больнице. Ему прописывают полный покой, постельный режим, целую кучу таблеток, которые меняют в поисках лучшего решения и постоянный контроль. По шесть часов он проводит в кислородной маске, терпит болезненные уколы в живот, оставляющие синяки, и не может даже встать, чтобы нормально сходить в туалет.       Это видится ему расплатой за то, что перешёл черту. За то, что в тот момент — ему это понравилось.       Ему хочется, чтобы наказание было ещё сильнее.       Ему нужно, чтобы его наказали.       Ведь он не может себя простить.       Как только он засыпает, ему снятся кошмары. В них на месте саба, с которым он впервые ошибся — Чимин. Во сне он снова там, в той чужой студии, в которой после случившегося не был ни разу, но до сих пор помнит в том месте каждую деталь.       Человек на кресле перед ним кричит, срывая голос, а затем переходит на хрип.       Намджун не останавливается.       Он теряет сознание, истекая кровью, а Намджун всё равно продолжает. Боже, почему он не останавливается?       Проснувшись посреди ночи от очередного сна про студию, из которой нет выхода, он рвёт на части конспект своей будущей лекции в клубе, в которой пытался отрефлексировать этот опыт. Он составлял его в своей записной книжке, потому что медсёстры запретили ему просиживать ночи, тупо пялясь в экран ноутбука.       Глаза от напряжения болели. Бессонные ночи не остались незамеченными для врачей, и ему начинают вводить лёгкие транквилизаторы в малых дозах, опасаясь нарушить работу сердца.       Его очки остались дома, а он забыл попросить их взять, когда один из знакомых приезжал его навестить. Намджун дал ему ключ от своего дома, чтобы ему привезли хотя бы минимум необходимых вещей, потому что в клинике ему приходится задержаться на более долгое время, чем он планировал.       Едва ли человек может запланировать всё, вплоть до болезни.       Даже, если это несостоявшийся врач.       Учебники лгут. Никакой «послесессионной заботы» не хватит, когда видишь его глаза во сне.       Каждую. Проклятую. Ночь.       Ему говорили: «Если бы Вы подождали ещё пару дней — могли бы уже не проснуться».       Он молчал. Не хотел говорить, что если бы не Чимин со своими сообщениями, он бы и не позвонил. Что если бы он о нём не беспокоился или обоснованно на него злился, обвинял Намджуна — он бы не смог найти в себе смелости попросить о помощи. Что если бы Чимину из-за него было плохо, если бы с ним случилось после всего что-то непоправимое, он не смог бы жить.       Что ему казалось, что он не заслуживает ни помощи, ни облегчения, ни даже жизни.       Он так быстро скатывался вниз по спирали, что даже не понимал, к чему именно его ведёт то, о чём он думает.       Он восстанавливается быстро — физически. Молодой, выносливый. Спустя десять дней он просит выписать его, потому что больше не может выносить больничных стен. А когда-то ведь собирался провести в них всю жизнь, работая. Он подписывает отказ от стационарного лечения, забирает выписку и назначения, запасается препаратами, обещая строго следовать предписаниям врача и приходить каждые несколько дней на осмотр и для прохождения исследований сердца.       Он клятвенно обещает соблюдать режим, привирая, что дома за ним есть кому следить, но вместо этого отлёживается всего пару дней, и с новой недели выходит на работу, не закрывая больничный лист. Какая разница — сидеть перед компьютером дома или на работе.       Он не перенапрягается, и анализы постепенно начинают улучшаться. Сердце почти восстановилось, хотя реабилитация, возможно, займёт не менее года.       Почти.       Психика — нет.       Он почти не открывал сообщения, чтобы не терзать себя сомнениями. И не давать Чимину лишнюю надежду. Дал время немного отвыкнуть от себя, чтобы было не так больно. Он уже принял решение.       Не мог только пересилить себя, и Чимина бросить. Не мог бросить его так — по телефону или через сообщения, но и не мог наскрести в себе сил, чтобы объясниться лично.       Оставалось только сделать так, чтобы Чимин захотел уйти сам.       Он боялся продолжать. Боялся, потому что помнил всё до мельчайшей детали.       Было бы кощунством забыть такого как Пак Чимин.       И святотатством, если его от жадности сломать.       Намджун не мог себе этого позволить. В вопросе чувств он давно уже полный банкрот. Ему нельзя доверять что-то настолько хрупкое и бесценное.       И вот он сидит в своём кресле после стольких дней и не может понять, как снова влиться в работу. Он так давно не отрывался от неё так надолго, что теперь даже не знает, с чего начать.       Просматривает почту на рабочем компьютере, рассматривает запрос на новые девайсы и оборудование для комнат, и видит кое-что ещё, о чём уже успел забыть:

      «Уважаемый Глава Ким,

Ваш заказ к тематическому вечеру выполнен, доставка ожидается 29 марта.

Курьер свяжется с Вами по телефону, указанному Вами для связи.

Что касается Вашего личного заказа,

он был выполнен и принят временно исполняющим

Ваши обязанности уважаемым Ким Тэхёном 23 марта.

В случае возникновения каких-либо вопросов,

свяжитесь с нами по данному адресу электронной почты

или через нашего официального представителя.

Надеемся, что данный образец сослужит Вам

и Вашему сабмиссиву хорошую службу.

С уважением, магазин тематической атрибутики Falcrum».

      Намджун уже знает, что это. Ошейник Чимина.       Наугад выдвигает первый ящик стола и находит шкатулку. Тэхён очень предсказуем. А ещё излишне любопытен, потому что даже не потрудился сделать вид, что заказ не был им распакован.       Теперь уже от этой вещи нет толку, но рука не поднимается его выбросить. Он сам продумывал эскиз, цвет, выбирал лично фурнитуру и даже шрифт гравировки. Хотел, чтобы даже в мелочах он был идеальным. Подходящим именно тому, для кого предназначался.       Положить пылиться в шкаф или, тем более, оставить для кого-то другого, кажется кощунством.       Намджун не сможет с кем-то другим. Никто другой не подходит ему аж на восемьдесят шесть процентов.       Никто другой не Чимин.       Предстоящий тематический вечер кажется ему отличной возможностью всё решить. Может быть, Чимин увидит это всё изнутри, и поймёт, что ему это не нужно. Может быть, к тому моменту он уже решит, что ему не нужен Намджун.       Намджун заказал ошейник ещё до того, как пообещал его Чимину перед их сессией, а теперь не знал, что с ним делать.       Украшение отправляется обратно в ящик стола. Он решит это позже. Вот только, он знает, что ошейник Чимину бы понравился.       В спокойном размеренном темпе проходят четыре относительно спокойных дня, прежде чем Чимин врывается в общий зал и прерывает его занятие с Тэхёном.       Видя его, Намджун радуется, что перед этой незапланированной встречей в нём уже циркулировали десять миллилитров диазепама, которые он принял, чтобы руки не дрожали, если ему придётся исправлять ошибки Тэхёна в новой выученной им обвязке.       Намджун знал, что если его сердце сорвётся в бешеный ритм после разговора с Чимином, его спасёт только пропранолол, лежащий в его кармане.       Он стоял перед Чимином, искусственно стабилизированный химией, и всеми силами старался держать себя в руках, чтобы это скрыть.       Когда после того, как он донёс Чимина на своём плече до кабинета, он схватился за рёбра с левой стороны, ему пришлось игнорировать то, как подозрительно смотрел на него идеально подходящий ему саб, которому он собирается отказать, потому что, возможно, уже даже чисто физически не выдержит.       Врать приходится практически в каждом слове. Когда тот приближается, чтобы взять его руки в свои, контакт приходится разорвать как можно скорее —не только потому что это вызывает неуместное сейчас желание проявить нежность и разрушить тот фасад, что он всеми силами старался держать, но и потому что его руки слишком холодные. Потому что иначе Чимин заметит, как они дрожат.       Даже если ему самому хочется Чиминовы руки согреть. Но его руки не согреют.       Резкая боль в груди не уходила. Боль отдавала в руку. Становилось всё сложнее делать вдох, потому что лёгкие сжимало в тиски. Сердце казалось слишком большим, чтобы грудная клетка смогла его вместить.       Врачи предупреждали, что будут последствия. И от болезни, и от слишком ранней выписки из больницы. Что полного выздоровления в его возрасте и с его ритмом жизни ждать не стоит.       Но Намджун этого и не хотел.       Это его наказание.       Наказание за то, что позволил домспейсу поглотить своё сознание полностью, за то, что едва не сломал человека, который…       Он сжал кулаки, старая успокоиться. Мысли об этом не отпускали его день и ночь, повторяясь по кругу. Раз за разом. Бесконечно на повторе. Он пережёвывал это всё в своих мыслях и никогда не приходил к варианту, который бы был безопасен.       Которым они оба были бы довольны.       Проблема лишь в том, что Чимин ему доверяет. Намджун хорошо постарался для этого. Но он больше не доверяет себе, и для тематика это достаточно веское обстоятельство, чтобы остановиться.       Кардиолог запретил ему любые стрессы, но как можно не нервничать, когда ты хочешь человека спасти, а он упрямо натыкается, как слепой котёнок, на дуло.       А курок уже взведён. Выстрела не избежать.       Можно лишь пистолет отвести или выстрелить в упор.       Намджун обессиленно рухнул на диван, делая вид, что поправляет часы. На самом же деле — прощупывая на запястье пульс. Сто пятнадцать. Ещё не критично, но уже слишком много для простого разговора.       И слишком мало, чтобы признаться прямо здесь и сейчас:       Он сломлен.       Навсегда.       Он уже чувствовал, что если прямо сейчас не приляжет — Чимин раскроет этот цирк, когда он снова начнёт кашлять.       Намджун ложится на кожаную поверхность, и она скрипит под ним, принимая на себя его вес. Он прикрывает ненадолго глаза. В ушах шумит. Легче не становится.       Пузырёк таблеток в кармане жёг грудь. Намджун не знал, как незаметно принять лекарство, чтобы не потерять сознание прямо перед ним, если Чимин не уйдёт в ближайшее время.       Он зажал переносицу, пытаясь дышать так, как дышал бы обычный человек. Кислорода не хватало — резко упала сатурация. Лёгкие не слушались, то и дело сбиваясь с правильного ритма. Его начинало трясти. Паника или что-то похуже.       Он уже не мог понять, где заканчивается вина и начинается ненависть к себе.       Но знал, что прямо сейчас, собственноручно, делает всё ещё хуже. Возможно, уже навсегда. И уже не знает, решится ли когда-нибудь это исправить. Даже если в скором времени выздоровеет до конца.       Малая боль вместо большой боли. Чимин это выдержит. Он сильный. Сильнее, чем Намджун думал, и сильнее, чем сам Намджун.       Намджун всё это время считал, что это Чимин недостаточно силён, но оказалось, что слаб на самом деле он сам.       Чимин называет его глупым, и Намджун согласен с каждым словом. Чимин говорит, что готов был стерпеть от него что угодно, но только не попытку расстаться после близости, и Намджун понимает, что всё это время он заблуждался, и делал именно то, чего делать не стоило.       Что он сам, своими же действиями, пытаясь его уберечь, провоцировал в Чимине медленно назревающий дроп.       Отказывая ему в общении. Не доверяя ему что-то важное. Подрывая его нужность.       Проигрывая для Чимина самый худший его сценарий из кошмаров, пытаясь спастись из своего.       Не быть нужным для того, кого выбрало сердце. Страх быть отвергнутым. Брошенным.       Малая боль вместо большой боли? — самое его большое заблуждение.       Но сделать уже ничего нельзя. Уже слишком поздно.       Намджун идиот.       Тихо хлопает закрытая наспех дверь. Не громыхает, закрытая в гневе, а легонько захлопывается уже после того, как по лестнице вниз слышится череда быстрых шагов.       Он сразу же, не сдерживаясь, начинает рыдать. Он не помнит, когда вообще в последний раз плакал. Ему всё ещё больно. Болит его тело. Болит распавшаяся на части душа.       По глупости. Боже, как же это глупо.       Намджун такой глупый. Чимин прав. Чимин во всём был прав, и только он один, упёртый баран, не желал этого видеть.       Он достаёт, наконец, пузырёк, и рассыпает половину содержимого на пол в попытке высыпать себе на ладонь таблетку. Руки трясутся. Его всего давно уже трясёт. Теперь дрожи добавляют ещё и сотрясающие его рыдания.       Он выпивает таблетку, не запивая её водой — ведь чтобы её налить, нужно идти к столу, а это слишком долго и слишком далеко для человека, едва стоящего на ногах.       Лекарство начинает действовать быстро. Он ложится обратно и лишь на пару мгновений закрывает глаза. Их жжёт от соли и они быстро высыхают, когда слёзы прекращаются. Всплеск эмоций, согласно учёным, длится всего семь минут, всё остальное — самовнушение. Но моральная боль никуда не уходит. Она всегда с Намджуном. Потому что он не умеет делать вовремя правильный выбор.       Будит его Тэхён, пришедший его проверить после того, как Чимин прошёл через зал к выходу без него. Уже поздно, за окном темень. Всё тело ломило. В груди стучало — тяжело, страшно, будто сердце било не в ритме, а брезгливо отталкивало кровь от себя, не желая её перекачивать. Его тошнило.       Намджун выпил ещё одну таблетку, и Тэхён без слов налил ему воды. Намджун отставил пузырёк и чашку на журнальный столик, некстати вспоминая, что ещё пару часов назад из неё пил Чимин. Его ученик без слов помог ему собрать рассыпавшиеся пилюли, которые ему ещё понадобятся.       Тэхён уже всё увидел. И всё понял.       — Ты не сказал ему, — заключил он сразу утвердительно. Намджун не знал, как ему хватало наглости после всего делать вид, что он хорошо его знает.       Ему бы разозлиться, вот только лучше от этого не станет, а сердцу позарез нужно немного спокойствия сегодня.       — Лучше бы и тебе молчать при нём об этом тоже, — только и говорит он.       — Ты совсем дурак что-ли? — восклицает беззлобно Тэхён. — Этот парень вертит тобой как хочет. Мы с ним даже не общаемся. К тому же, ты прекрасно знаешь, что именно мне нравится — и Намджун согласно хмыкает.       И почему он забыл об этом, как только в груди расцвело что-то слишком сильно напоминающее вспыхнувшую за секунду, как подожжённая спичка, собственническую ревность?       — Я видел его всего лишь второй раз, просто подыграл ему. А ты мог бы и сказать, что тебе хуёво, — закатывает глаза он. Сказать ему или Чимину? — Ты давай только не помри тут. Мне ещё нужен мой учитель, чтобы открыть свой клуб, так что можешь дожить до этого радостного момента, и умереть тогда, так и быть.       И он уходит, предварительно уточнив, не нужно ли вызвать скорую. Намджун качает головой отрицательно, говоря, что вызовет такси до дома и там отлежится. Тэхён обещает, что проконтролирует оставшуюся часть ночи, пока клуб не опустеет, чем он и занимался, пока Намджун в своём кабинете «прохлаждался», по его словам.       Намджун думает, что ему стоит нанять водителя хотя бы на время. Садиться за руль ему всё ещё нельзя. Намджуна обычно не останавливают предписания врачей, но именно сейчас почему-то страшно.       Приложение присылает оповещение о том, что машина подъедет через пять минут.       Перед тем, как выйти из кабинета, он убирает на место чашку, сполоснув её в комнате для персонала. Выпитый препарат и короткий сон сняли большую часть симптомов, но бледность и тремор останутся ещё на некоторое время. Намджун надеется, что если прийти на приём на день позже, то врач не увидит последствий, и получится это скрыть.       Взгляд цепляется за разложенные на столе документы. Долго вглядываться не надо, чтобы понять, что Чимин просматривал их, пока сидел за столом.       Восемьдесят шесть процентов — эта цифра преследовала его. Восемьдесят шесть процентов совместимости. Восьмидесяти шести процентный шанс, что он сейчас губит лучшее, что с ним случалось.       Ну и почему он всегда был таким упрямым?       Ему хотелось Чимина спасти, но в итоге он только делал хуже им обоим.       Оказалось, что он вырубился не так надолго, как изначально подумал. Всего на час или около того, за который на улице уже успело окончательно стемнеть.       86%.       Именно на столько, по всем тестам, они подходили друг другу.       Намджун прочитал то же, что увидел там ранее Чимин:

«Высший уровень совместимости.

Рекомендуется долгосрочная динамика».

      Он прикрыл глаза, вспоминая, как Чимин откликался на каждое его действие, как его тело будто знало Намджуна лучше, чем он сам.       То, о чём Чимин не знал — лежало в ящике его стола, уже никому не нужное.       Намджун спускается не через запасной выход, а через главный, просто чтобы потешить глупую детскую надежду. Он даже не знает, на что именно надеется, когда выходит на стылую улицу, выдыхая. На воздухе дышится проще, и он слишком глубоко вдыхает, не ожидая, что сердце тут же сожмёт в тиски.       Рука сжимает где-то в районе груди в надежде, что так побыстрее отпустит. Или надеясь, что если оно всё же решит выпасть из грудной клетки, пробив собой рёбра, то упадёт оно не на мёрзлую землю, а в так вовремя подставленную ладонь.       Вроде отпускает.       Хочется закурить, да нечего — пачка есть только в машине, в которую он уже недели три как не садился. Ему сказали полностью исключить курение и кофеин. Дома у него стоит никому теперь не нужная кофеварка. Прямо как он.       Он слышит где-то недалеко приглушённый всхлип и оглядывается.       Вроде никого, но звук повторяется.       Тогда он прикидывает, откуда примерно мог бы услышать это, и наугад заворачивает за угол здания, где стоят контейнеры для мусора и есть подъезд для грузовой техники, которая обычно привозит реквизит или необходимое оборудование.       — Чимин? — вот уж чего Намджун не ожидал. Точнее кого.       Чимин сидел на какой-то коробке, положив руки на колени и свесив безвольно между ними голову. И тихо, горько плакал.       Намджун, глядя на него, и сам готов был заплакать.       Пройти мимо уже не получится. Это ли не знак?       Он не отозвался. Может быть, даже не услышал.       Намджун подошёл ближе и присел на корточки перед ним, боясь напугать.       — Малыш?       Чимин, икая, приподнял голову, глядя на него исподлобья заплаканными глазками-бусинками, когда Намджун коснулся его холодных рук, чтобы дозваться.       — Почему не уехал?       Чимин залез в карман, без слов вложив в его ладонь свой телефон. Намджун попытался его разблокировать, но после нескольких попыток понял, что он отключён.       — Дурацкий айфон. Всегда отрубается на морозе, — скривился он, вытирая рукавом куртки слёзы и громко хлюпая красным носом.       — И почему не зашёл обратно, чтобы кто-нибудь вызвал тебе такси? — задал резонный вопрос мужчина, не понимая, как вообще на всё это реагировать.       Чимин на это лишь пожал плечами, будто бы это был самый глупый вопрос в целом мире.       — Я не хотел уезжать.       Намджун засмеялся, хотя ему совсем не было весело. Его собственный мобильный завибрировал в кармане повторно, оповещая о прибытии машины, и он встал, чтобы достать его из кармана брюк.       Он посмотрел на свой телефон, потом на сидящего на холодном уже как минимум час парня, и спросил:       — Поедешь домой?       Чимин насупился и очень злобно и решительно выпалил:       — Нет! — складывая руки с дрожащими пальцами на груди.       Маленький замёрзший гремлин.       Ну вот и что с ним делать?       — Пошли, — сказал Намджун, протягивая руку.       Чимин упрямо покачал головой, всеми силами изображая желание врасти в землю на этом самом месте и остаться здесь навсегда.       — Значит, не пойдёшь? — забавляясь, уточнил Намджун, слыша в ответ незаинтересованное «У-гум». — Останешься здесь вместо того, чтобы поспать у меня дома?       Чимин на секунду замер, не понимая.       Вибрация повторилась. Водитель включил платное ожидание.       — Ну тогда я пошёл, — пошутил мужчина, делая вид, будто и вправду собирается уходить.       — Стой! — вскрикнул Чимин, в секунду оказавшись на ногах и схватив его за рукав пальто.       Он сразу же пошатнулся, видимо, замёрзнув сильнее, чем ожидал. Разбитое сердце не чувствует холода, потому что чувствовать уже нечему.       Так почему же он всё равно цепляется за того, кто ему эту боль причинил?       Намджун с готовностью поддержал его, положив руку на поясницу.       — Замёрз? — спросил он на автомате, поглаживая его по спине, даже если через куртку Чимин этого, скорее всего, не почувствует.       У Чимина сразу же задрожала губа и он снова громко шмыгнул носом, глядя вниз, на носки своих обутых не по погоде кроссовок.       И тогда Намджун вспомнил, как когда-то спросил у него тоже самое после их первого и последнего свидания. Боже, он до сих пор не сводил Чимина на ещё хотя бы одно. Он был для него ужасным парнем.       В этот раз Чимин не поднырнул под его руку прирученным котёнком, желая согреться, но Намджун всё равно прижал его к своему боку, говоря:       — Тогда пойдём к машине, ладно? Там и согреешься.       И Чимин не сказал ничего, когда Намджун сел вместе с ним на заднее сиденье, а не рядом с водителем, и промолчал тогда, когда мужчина попросил таксиста сделать печку потеплее. И даже тогда, когда Намджун помог ему пристегнуть ремень, потому что замёрзшие пальцы не слушались. И только без слов положил ему голову на плечо, когда поездка оказалась дольше, чем он ожидал.       Машина остановилась перед высоким глухим забором. Было темно, но Намджун без труда нашёл калитку и открыл её своим ключом.       Они прошли по тёмной дорожке к дому — подсветка не работала, потому что Намджун, кажется, снёс что-то критически важное для её полноценной работы, когда возвращался домой после ссоры с Чимином в ночь, когда заболел. Найти причину поломки и решить проблему руки за это время так и не дошли — было не до того.       Когда Намджун пошумел на крыльце — зажёгся фонарь, и он пропустил заспанного парня внутрь первым. Свет в прихожей включился автоматически.       Чимин без сил рухнул на пуфик у входа и прислонился спиной к стене, продолжая тереть руками заспанные и заплаканные глаза.       Намджун бросил ключи в специальную корзинку для всякой мелочёвки на шкафу и присел перед ним на корточки ровно так же, как это было, когда мужчина нашёл его плачущим у клуба.       — Не три глазки, солнышко, — сказал он, начиная снимать с его ног кроссовки. — Сейчас разденемся, и я отведу тебя умыться, идёт?       Чимин послушался, и Намджун отставил в сторону его обувь, тут же массируя ножки в явно домашних носочках с котиками, чтобы восстановить кровоток. Лапки холодные. Из-за него Чимин теперь может заболеть. Частично из-за собственной глупости, но по большей части, всё же, именно из-за него.       — Теперь ты со мной не разговариваешь? — ласково спросил он. Чимин на это лишь хмыкнул.       Ещё недавно не он был тем, кто отказывался от открытого диалога.       — Не так я представлял себе этот момент… — посетовал мужчина в итоге, не получив никакого ответа, расстёгивая молнию на его куртке.       И как бы сильно Чимин не хотел спросить, как именно он себе это представлял, он промолчал.       И как Намджуну теперь его разговорить?       Когда он повёл Чимина в уборную на первом этаже, чтобы умыться, и спросил, оставить ли его одного или помочь, тот только махнул безразлично головой.       Намджун сказал, что подождёт на кухне.       Дверь захлопнулась за ним с тихим щелчком, давая Чимину несколько минут, чтобы передохнуть и вернуть себе самообладание.       В такси его разморило от тепла и он задремал, из-за чего теперь гудела голова. Лицо стало опухшим от слёз и ещё, к тому же, обветрилось на улице из-за влаги.       Новый жизненный урок — плакать на холоде нельзя, даже если очень хочется.       Чимин включил тёплую воду, чтобы не травмировать кожу ещё больше. Плеснул на лицо, пытаясь смыть следы своего взрыва эмоций, но красные глаза и опухшие веки всё равно выдавали его с головой. Он беспомощно всхлипнул, сжав край раковины пальцами — как глупо, боже, как по-детски.       Из кухни доносился стук ножа по разделочной доске. Ровный, методичный. Будто ничего не случилось.       Или же это был просто способ Намджуна справиться с нервозностью, так же как его — прятаться в ванной, пока дыхание снова не станет нормальным?       Намджун не знал, что приготовить. Он редко готовил для себя, а гости у него бывали ещё реже. Продукты в холодильнике были, поэтому решил по-быстрому приготовить пасту. Особого выбора не было, из того что готовится не так долго и приемлемо на вкус, даже если приготовить из чего-то простого. Это блюдо сложно испортить. Поэтому он, не долго думая, достал из морозилки небольшой кусок замороженного мяса и смесь из овощей.       Сил не было, голова плыла, он двигался механически, почти на автопилоте, стараясь скрыть слабость.       — Почему молчишь? — спросил он, не поворачивая головы, когда услышал шаги за спиной.       — У нас с тобой теперь плохо получается говорить. — Чимин развернул стул в его сторону и устроился на нём в полуоборота к столу, положив руки на колени.       Намджун хмыкнул.       — А что, раньше хорошо получалось?       — Раньше у нас был сценарий, — Чимин отставил его кружку с водой в сторону и бездумно провёл пальцем по мокрому кольцу, оставленному ей на столе. — Ты Доминант, я сабмиссив. Ты говорил, я слушал.       — А сейчас?       — А сейчас ты режешь лук, опять делая вид, что всё хорошо, а я не знаю, как ещё спросить, почему ты три недели не отвечал на мои сообщения, чтобы ты ответил.       Нож замер где-то на середине движения и безвольно опустился на доску.       — Я… болел.       Намджун не удивился, когда сразу же, не дослушав, Чимин его перебил резким:       — Врать не надо.       Ещё бы Чимин ему верил, после всей той лапши, что он навешал ему на уши.       Он не стал ничего говорить — просто продолжил готовить. Достал сковороду, поставил её на огонь, долил масла.       Что ещё он мог сделать?       Что мог сказать, чтобы этот человек ему верил? Сил спорить или доказывать не было.       Чимин опустил глаза, больше на него не глядя. Намджун молчал некоторое время, а потом повернулся и подошёл к нему ближе, без слов прося на него взглянуть. Чимин поднял на него взгляд и увидел то, чего раньше не замечал, точнее не хотел думать, что всё может быть ещё хуже, чем он предполагал: тени под глазами, болезненную бледность лица, мелкую дрожь в пальцах.       Так не выглядит человек, наслаждающийся жизнью.       Вопросов не последовало. Значит, обижается, что не сказал раньше. Намджун не стал ничего объяснять.       — Хочешь чего-нибудь, пока готовится? — просто спросил он, ласково приглаживая его волосы, кое-где намокшие во время умывания.       — Не-а, — Чимин смотрел на него внимательно и немного устало, а Намджун видел в нём маленького котёнка, которого пнул. Ещё и несколько раз. — Я не голоден.       — Я голоден, — ответил Намджун, прекрасно зная, что это сработает. — Поешь со мной за компанию?       Чимин никогда не мог отказать, когда он нуждался в его заботе. В его компании. В нём.       — Ладно, — выдохнул он, закатывая глаза на этот глупый манёвр. — Тогда я хочу кофе.       Намджун поднял брови:       — На ночь?       — Да, — Чимин поморщился, боднув его головой в живот. — Голова болит.       — Ладно, — повторил за ним мужчина, погладив его по волосам и отворачиваясь обратно к кухонному гарнитуру, чтобы включить кофемашину.       Оказывается, она всё ещё кому-то нужна. Оказывается, он всё ещё нужен тоже.       От таблетки Чимин отказывается, и пока Намджун ищет для него вторую чашку, замечает, что пора бы помешать то, что жарится на сковороде. Он быстро вливается обратно в готовку, перемешивая, добавляя приправы, пробуя. Тихое пищание звучит через несколько минут, но он даже его не замечает, никак не реагируя, пока Чимин не поторапливает его капризно:       — Кофе! — успев соскучиться по его вниманию.       Намджун засмеялся с этого милого тона, повернулся, подошёл к нему, становясь у него между ног, и на краткий момент Чимину даже кажется, что он его поцелует. Но Намджун просто чуть присел, обхватывая его бёдра руками и с лёгкостью поднял его в воздух.       — Что ты… — Чимин не успел даже возмутиться, как Намджун уже посадил его на столешницу прямо рядом с кофемашиной. Чимин идеально поместился между ней и доской для нарезки.       — Твой кофе, — сказал он, сразу же после этого ненадолго закашлявшись.       Чимин только цокнул и взял свою кружку.       Ну и что ему, здоровому лбу, скажешь?       Намджун готовил, а Чимин сидел рядом, наблюдая за ним и качая ногами. Почти идиллия. Но это только если смотреть со стороны.       — Ты умеешь готовить? — скептически спросил Чимин, глядя, как Намджун заливает всё содержимое сковороды водой из чайника и добавляет в кипящую воду спагетти.       — Кое-что умею.       — А почему никогда не готовил для меня?       — Потому что ты не просил.       Чимин фыркнул.       — Чего ты вообще не умеешь?       Намджун закрыл блюдо крышкой и убавил огонь, поворачиваясь к нему.       — Получается, — сказал он, хмурясь. — Любить.       Вместо ответа Чимин глотнул побольше своего остывающего кофе. Он почему-то горчил.       Получается, раз не умеет, то и не любил.       Краем глаза он уловил движение, вглядываясь в кружку у себя в руках, пока Намджун не занял собой всё пространство, вынимая эту несчастную кружку из его рук.       Он потянул его ближе к себе, обхватив за талию, и Чимину пришлось обхватить его бока ногами и положить руки ему на плечи, чтобы удержать равновесие.       — Ты такой… — зашептал Намджун ему в губы, наклоняясь всё ближе, — Что в тебя легко влюбиться. Тебя невозможно не любить. — продолжал он. Чимин смотрел на него влажными, широко распахнутыми глазами, и ресницы его отчего-то дрожали. — Тебя легко любить… — Снова повторил он разбито. — Жаль только, что я не умею.       Намджун дышал ему прямо в губы, но Чимин не хотел его целовать. Он отвернулся, и чужие губы мазнули по его щеке.       — Ты научишь меня? — спросил мужчина нежно.       Отчего-то так щемило в груди, но навряд ли это глупое сердце.       Не может же оно быть настолько отчаянным.       — С чего ты взял, что я это умею? — поинтересовался Чимин безжизненно, без особого интереса разглядывая стену, окно — что угодно, лишь бы не смотреть на него.       — С того, что ты лучше меня. Ты всегда знаешь то, чего я хочу, чувствуешь, когда мне плохо, делаешь ещё лучше, когда мне хорошо, — перечисляет мужчина. — Скажешь, не любишь? Тогда что значит любовь, если это не она?       Чимину бы рассмеяться. Вот только кофе что-то до сих пор горчит на языке.       — Два месяца слишком мало для любви, — возражает вяло.       — Если бы я знал, что такое любовь, я бы сказал, что полюбил тебя с первого взгляда, — Намджун зарывается носом ему в шею, будто дышит им. — Если бы я знал, как правильно тебя любить, я бы не причинил тебе столько боли.       Умеет же он говорить красиво, когда это нужно. Вот только, стоят ли за этими словами реальные намерения? Наслушался уже пустых обещаний, хватит с него.       — Почему не просил раньше? — устало спрашивает, едва найдя в себе силы повернуться. Кончиками пальцев его лицо тут же заключают в клетку.       Чимин ещё может спастись. Вот только, как и раньше, ему не хочется.       Намджун целует изгиб его шеи, плечо, челюсть, прежде чем снова взглянуть на него прямо, признаваясь:       — Я не привык просить.       Чимин смотрит на него, такого бледного и уставшего, сидя на его кухне, обнимая его всей душой, и может только слишком наивно спросить:       — А теперь привыкнешь?       Намджун тычется своим холодным носом ему в нос и шепчет:       — Я попробую.       А Чимин попробует научить.       Просить?       Любить?       Не всё ли равно?

***

      Когда они поели, и Намджун отвёл его наверх, в свою мастер-спальню, даже не спрашивая, не хотел бы он поспать в гостевой, Чимин сидел на бортике ванной, пока его мужчина набирал в неё воду, чтобы он отогрелся.       И хорошо, что не спросил.       Чимин бы его ударил.       Когда Намджун закрыл кран, опуская руку в пенную воду, чтобы проверить температуру, и повернулся к нему, чтобы сказать:       — Готово, — Чимин встретил его взгляд своим, поднимаясь, чтобы снять худи вместе с футболкой через голову.       Этот голодный взгляд невозможно подделать.       Желание его на себе ощущать — тоже.       Чимин отбросил вещи в сторону, не заботясь о том, как ни будут после этого выглядеть.       Намджун сглотнул накопившуюся во рту слюну, когда его руки легли на пояс штанов. Сегодня, в отличие от их первой сессии, он не готовился, поэтому от пупка вниз шла дорожка начавших отрастать волос.       Сейчас она была почти как посадочная полоса для чужого взгляда.       Полоса уходила вниз, туда, куда приземляется взгляд Намджуна, когда штаны полетели куда-то в сторону, вслед за остальной одеждой, отброшенные маленькой ножкой.       Когда Чимин подошёл и протянул ему руку, чтобы залезть в воду, Намджун помог ему, даже не думая, слишком поглощённый видом чужого обнажённого тела, поэтому у Чимина появляется шикарная возможность потянуть его за собой в воду прямо в одежде, удерживая его взгляд своим.       Приятно оказывать на него такое влияние. Было бы глупо этим не пользоваться.       Когда Намджун пошатнулся, едва успев схватиться другой рукой за край ванны, Чимин впервые за вечер засмеялся.       Намджун поверженно покачал головой, в отместку снимая с себя кофту, оставаясь в нательной майке, оголяющей крепкие руки и плечи. И уже сам насладился закушенной губой и заблестевшими глазками.       Он присел рядом с ванной на корточки и окунул ладонь в воду, то ли желая охладиться, то ли незаметно сократить между ними расстояние до минимума хотя бы так. До его руки, находящейся в миллиметре от голого бедра под водой.       Вода была обжигающей, но никто из них не жаловался.       — Ты дрожишь, — прошептал Намджун.       — От холода, — соврал, не моргнув и взглядом, Чимин.       Ноги в воде двинулись, задевая руку Намджуна, а колени распахнулись, когда Чимин съехал ниже. Пена скрывала всё, но только не то, как ладонь, приняв неозвученное предложение, прошлась от круглой коленки вниз, скользя по влажной пене.       Намджун знал, что это не так. Но промолчал. Ему тоже нравилась эта игра.       Всё между ними в этот вечер должно было быть не так.       Они могли разминуться, уехать каждый к себе домой, и, возможно, больше никогда не встретиться. Могли пообижаться друг на друга ещё пару-тройку недель. Могли подождать, пока нехватка не станет критической, для того, чтобы встретиться.       Да и к чёрту это всё.       Намджун устал уже от своей уязвлённой гордости. Он хочет любить, а не терзать себя сотней сомнений, всегда неизбежно находя причины, почему этого делать не стоит. Должно же быть хоть когда-то, хоть в чём-то, просто.       Например, просто любить Чимина.       Это проще, чем всё время ему лгать.       — Я не хочу, чтобы ты заболел, — прошептал он, перегибаясь через край, чтобы быть к нему ближе.       Чимин сощурил свои хитрые глазки, вторя ему:       — Я тоже не хочу, чтобы ты болел.       Намджун замер, не понимая, к чему он клонит.       — Я уже болел, — напомнил он.       — Тогда я тебя вылечу, — упрямо заявил Чимин, находя его руку под водой на своём животе, и требовательно потянул за неё снова:       — Залазь.       — Места мало, — тут же возразил Намджун, больше чтобы продолжать говорить, а не молчать, как за ужином.       — Я подвинусь, — продолжало это хитрое создание гнуть свою линию.       Чимин действительно подвинулся к другому краю, сгибая колени и отвернулся к стене, намекая на то, что не будет смотреть на то, как мужчина обнажает свои шрамы.       — Ты… — начал Намджун, почти тут же жалея об этом, но всё равно продолжая. — Можешь смотреть. Не нужно отворачиваться.       Он будет учиться честности постепенно. Ведь это тоже значит любить.       Чимин тут же повернулся, не страдая излишней скромностью, когда дело касалось обнажения других.       Обнажения Намджуна.       Для него.       — Я напугал тебя, да? — спросил мужчина, сняв майку и быстро стягивая остальное. — Когда сказал не спрашивать?       — Скорее обидел, — ответил Чимин. — Но я понимаю. Не нужно ничего говорить, давай просто побудем вместе, ладно?       В итоге они сидели в горячей воде вдвоём. Чимин удобно лёг на его грудь, закинув одну ногу поверх его бедра. Он игрался с руками мужчины на своём животе и жаловался на то, что никто из них не догадался хотя бы включить музыку.       Намджуну было хорошо и так. Он чувствовал, как тёплые капли с волос Чимина скатываются ему на грудь и как приятно ощущать на себе чужой вес.       Родной.       Как же приятно быть здесь не одному.       Они почти не разговаривали, просто лежали, даже особо не моясь, лениво откисая. Вода быстро остыла. Быстрый душ решил вопрос.       Намджун не знал, что у него будут гости, и не сменил заранее постельное бельё, но Чимин нисколько не брезговал лежать там, где спал он. Намджун уже забыл, как давно не спал с кем-то в своей кровати. Может, и не спал.       Чимин, как ни в чём не бывало, разлёгся на постели на животе, подставляя спину.       — Сделай массаж, — попросил он негромко.       — Если соскучился по моим рукам на своём теле, мог бы и так сказать, — укорил его Намджун со смехом. — Я устал. Давай в другой раз?       — Ну-у… — тут же заныл Чимин.       — Ну что? — нежно спросил мужчина, садясь рядом с ним и положив руку ему на спину.       — Спина болит, — захныкали ему в ответ. — Я простудился, пока ждал тебя, пожалей меня.       Эти глаза-бусинки знали, как разжалобить одного строгого и уважаемого главу клуба.       — Ждал меня? — возмутился мужчина, щипая его за бок. — Ты же сам сказал не звонить и не писать тебе?       Чимин посмотрел на него укоризненно:       — Но можно же было догнать! — а потом задумался на секунду и забеспокоился, — Так ты что, реально собирался мне не звонить?       В ответ он услышал только скептический хмык, похожий на что-то вроде: «Глупостей не говори».       Лучше Чимину не знать, в каком он состоянии был тогда. Он даже не мог стоять — какое там бежать следом.       — Я наговорил тебе столько обидных вещей, надеясь, что ты поймёшь, что со мной быть не стоит, а ты сидел и ждал меня у клуба?       Чимин фыркнул, отворачиваясь. Вот и попался. Чимин так и знал.       — Может, я хотел тебя ограбить… — пробормотал он ворчливо. — Накинуться на тебя со спины, пока ты не ожидаешь, — он помолчал, раздумывая, а потом продолжил развивать свою мысль, укладываясь удобнее. — А раз ты сказал, что болел, было бы в разы проще.       Намджун нашёл в тумбочке гель, снимающий напряжение в мышцах. Больше ничего, хоть отдалённо подходящего для массажа, не было, но и это сойдёт.       Он выдавил немного в ладонь, чтобы согреть, и растёр между пальцев.       — А ещё лучше, — не унимался Чимин. — Проследить за тобой и разбить твою машину. Рядом с клубом я её не увидел, не знал, что ты приехал на такси. Потом можно было бы закидать окна твоего дома кирпичами.       В отместку этой маленькой пакости, чтобы сильно не расслаблялся, Намджун специально выдавил на его поясничную ямку холодного. А то он для него даже гель греет, чтобы сделать приятнее, а над ним тут насмехаются. Чимин пискнул, ёрзая, но мужчина начал растирать жидкость по его спине, и он быстро успокоился.       — Ты даже не знал, что у меня свой дом! — возразил он, указывая на ошибку в его рассуждениях, продолжая активно работать руками. По пояснице с красивыми ямочками, по изгибам талии, по выступающим лопаткам и сильным плечам. — А если бы я жил где-нибудь на десятом этаже?       Чимин тоже не хотел сдаваться так просто:       — Тогда я бы поджёг твой клуб! — заявил он убеждённо.       — Какой ты жестокий! — цокнул Намджун, садясь на его бёдра, чтобы было удобнее. — Не пожалел бы моё детище?       Чимин охнул от его веса и усилившегося нажима на свои мышцы, но всё равно не унимался:       — Да! Я продумывал свою месть!       Нет, этого выдержать, продолжая спокойно играть в эту игру, невозможно. Намджун засмеялся, запрокидывая голову. Отсмеявшись, он задал вполне резонный вопрос:       — Тогда чего плакал?       Чимин сложил руки на подушке и положил на них голову.       — Тэхёна стало жалко, — выдохнул он, чувствуя, как на такую манипуляцию острые зубы прикусывают его плечо. — Вдруг бы он был внутри.       — И чего ждал? — прорычал Намджун ему в ухо.       Чимин повернул к нему лицо и спокойно сказал:       — Зажигалки не было, — в самые губы. — Ждал тебя, чтобы одолжить.       Его тут же укусили за нижнюю губу, не целуя. Чимин надулся и зашипел, когда укусы перешли на его загривок, лопатку и остановились на круглой ягодице.       — Ай-яй-яй! — верещал он. — Ты чего кусаешься?       — Тэхён сказал, — ещё один укус и болезненный стон. — Что ты вертишь мной как хочешь. Я тебя так воспитываю.       Палец нырнул в место укуса, надавливая подушечкой на оставленный зубами беловатый след. Ягодицы поднялись в воздух на несколько сантиметров, и не нужно было даже спрашивать, чтобы понять, что Чимин специально напрашивается.       Что он уже возбуждён.       — Мы сейчас не в клубе, ты не можешь меня наказывать, — заспорил Чимин, пытаясь незаметно потереться о складки ткани под собой.       Намджун воспользовался моментом, чтобы поднырнуть рукой между его ног. Он сжал в кулаке полностью возбуждённую плоть и снова куснул за мягкий манящий изгиб, прежде чем ответить:       — Я твой парень, могу себе позволить.       Игнорируя лёгкую боль и прижимающий его к матрасу вес, Чимин приподнялся, шипя от слишком болезненной стимуляции. Гель с охлаждающим эффектом, оставшийся на чужой ладони, делал только хуже. Не так он хотел.       Он хотел медленно и нежно.       — Какой ты мне парень? — шикнул он, становясь на четвереньки и глядя на Намджуна через плечо. — Ты вообще-то меня бросил!       Намджун стоял на коленях за его спиной. Поза была самой удачной для такого разговора. Он положил руку на выступающую сбоку тазовую косточку и дёрнул Чимина на себя, прижимая к своему привставшему члену и фиксируя в этом положении. Другой рукой он снова схватился за изнывающую без его внимания плоть, получая преимущество в споре.       — Разве? — ухмыльнулся он, сразу длинно, сильно надрачивая.       Чимин застонал, но не дался, начиная брыкаться:       — Ким Намджун! Мы сейчас опять поругаемся, и на этот раз я с тобой подерусь!       У него почти получилось встать, но Намджун успел толкнуть его между лопаток, укладывая обратно грудью на постель с оттопыренной задницей, наваливаясь на него сверху всем телом, чтобы, схватив рукой за горло, повернуть к себе и сказать ему в рот:       — Нет, Пак Чимин, мы сейчас потрахаемся.       Возмущения потонули в кусачем поцелуе. Никто не дал Чимину и шанса их высказать.